Тебе никто не поверит

Галстук душил, а строгий костюм, пусть и привычного цвета, заставлял чувствовать себя уязвимым. Эндрю заранее ненавидел этот день. Погода, словно насмехаясь, была яркой и солнечной, напоминая о ней. Сегодня предстояло сделать многое. Обнажить раны, вывернуть наизнанку все те унижения, что он терпел когда-то. Признать свою слабость. И он не может все это сделать в одиночку, нет. Там будет тренер и Би. Там будет Кевин и Ники. Там будет Джостен. Там будет его брат-близнец, ради которого Эндрю снова нужно будет перетерпеть боль. Эндрю чертовски ненавидел то, что не мог пройти через это один. Но Эндрю мог это вынести. Просто потому, что ему насрать, кто и что о нем подумает. Его цель — спасти Аарона от тюрьмы. И даже не потому, что этот гомофобный придурок его брат, и не потому, что считает себя должным за спасение от Дрейка. Он просто не может допустить, чтобы Аарона, как и его когда-то, осудили за то, что он победил монстра. Те четверо ублюдков были не лучше Дрейка, и они бы не остановились, нанося Ники вред. Поэтому не остановился и Эндрю. И сейчас он не мог допустить, чтобы кто-то назвал жестокостью или убийством то, что сделал Аарон. Следующие несколько часов в душном зале, наполненном незнакомцами казались адской пыткой. Хотелось прикончить Ники за попытку подарить брату утешительные объятия. Хотелось стереть с лица Эбби сочувственную мину. Хотелось Вырвать собственное сердце, что предательски трепыхнулось, увидев на другом конце зала Касс. «Тебе никто не поверит» — звенело в ушах чужими, полустретными из памяти голосами, когда Эндрю отвечал на вопросы следователя. «Ты сам этого хотел» — голос Дрейка отдавался эхом в барабанных перепонках, и Эндрю чувствовал взгляд Касс на своем лице, но не смел посмотреть на нее в ответ. «Ты говоришь нет, но я слышу да. Тебе это нравится!» — еще одна вереница голосов, самые ненавистные, самые ублюдские. Те, что пытались убедить, что нет — это да. Заседание длилось несколько часов. С одной стороны суд казался бесконечным, однако все вопросы, ответы, допросы и вызовы свидетелей слились в единое мутное пятно. Эндрю не хотел запоминать деталей, но знал, что ничего не сможет забыть. Еще один груз воспоминаний, который будет храниться в его памяти вечно. Казалось, еще ни разу до этого дня Эндрю не приходилось так много говорить. Даже под таблетками. К концу заседания Миньярд чувствовал себя выпотрошенным и наполненным какой-то мерзостью. Словно над ним поработал таксидермист. Они хотели знать правду. О том, почему он молчал и терпел. Они рассматривали фото шрамов, потому что Эндрю наотрез отказался снять повязки в зале суда. Обвинитель бился как раненый зверь в попытке доказать, что убийство было спланировано. «Эндрю Миньярд гомосексуал, чему есть многочисленные свидетельства. Следовательно, отношения с мистером Спиром могли быть обоюдными. К тому же, никаких доказательств тому, что отношения вообще имели место в несовершеннолетнем возрасте мистера Миньярда, у нас нет. Я настаиваю…» Обвинение ставило на то, что изнасилования в доме Хеммиков не было. Была встреча двух старых любовников, импульсивная и жесткая, но согласованная. И был брат-гомофоб, которому не понравилась ориентация близнеца. Эндрю смотрел на раскрасневшегося обвинителя и думал о том, действительно ли он верит в эту теорию или же просто пытается хорошо сделать свою работу, какой бы паршивой она не была? Эти мысли помогали отвлечься от настойчивого шепота о том, что ему снова никто не поверит. Потому что никто и никогда ему не верил. «Несбыточная мечта». Он не смел произнести этих слов вслух. Потому что они теперь значили совершенно иное. Касс была его детской мечтой, его иррациональным желанием стать частью любящей семьи. Ее голос оглушал, хотя сама она говорила очень тихо. «Почему вы раз за разом брали на себя ответственность за приемных детей? В чем была причина?» — голос адвоката был непреклонен и тверд. «Дрейк…Дрейк мечтал о младшем братике. Я… мы делали это ради него». Это признание окончательно стерло границы прежних иллюзий. Касс никогда не хотела его. Касс не нужен был Эндрю или кто-то еще. Касс нужен был Дрейк, который был счастлив. Вся ее слепота и отрицание очевидных вещей вставали на свои места как кусочки мозаики. Она была слепа до тех пор, пока это делало счастливым Дрейка. Благодарить ее можно было только за одно: когда встал вопрос о приглашении в дом Аарона, она позволила Эндрю оставить последнее слово за собой. И только эта мысль позволяла Эндрю сейчас дышать и не падать в отчаянную панику. "Оправдан" — обрушилось на Эндрю весом многотонной лавины. Он знал, что так будет, потому что это правильно, но не верил в это. Потому что справедливость это не то, что происходит с ним. Быть может, дело было в том, что на кону была не его жизнь, а жизнь брата? Когда судили его самого, никакой справедливости не было, и результатом стали почти три года жизни, проведенные в наркотическом забвении. Эндрю впервые за долгие годы снова чувствовал себя больным. Его лихорадило, пальцы дрожали, когда он нервно щелкал зажигалкой возле здания суда. Внутри словно прошелся ураган, выпростав из темных закоулков сознания ошметки грязи и облака пыли. Он чувствовал себя грязным, выпотрошенным, разбитым. Напротив раздался щелчок и Эндрю поднял глаза, ожидая увидеть яркую голубизну чужого взгляда. Ведь никто больше не решился бы сейчас к нему подойти. Но вместо этого он словно уперся взглядом в зеркало. В руках брата непривычно плясал огонек зажигалки, закрываемый от ветра ладонями. Эндрю был удивлен. Он медленно нагнулся, чтобы прикурить сигарету, и замер, ожидая, что близнец заговорит, хоть и понимал, что хорошим этот разговор не кончится. Эндрю не нужны были ни жалость, ни благодарности. Однако Аарон молчал. Опустив зажигалку Джостена, он просто стоял напротив, несмотря на ненавистный сигаретный дым, и молчал. Наверное, он впервые так долго смотрел своему брату в глаза, и в его взгляде не было ни презрения, ни страха, ни жалости. Эндрю докурил сигарету до фильтра. Аарон коротко кивнул и направился туда, где тихо переговаривались Ваймак и Би в окружении Кевина, Нила и Ники. На ходу швырнув зажигалку Джостену, близнец прошел мимо, намереваясь сесть в машину. Эндрю провожал его взглядом, впервые ощущая, что у него есть брат. Не просто номинально, только потому, что они похожи и имеют один набор генов. А по-настоящему, равный, такой же как он. И если бы ради того, чтобы он остался на свободе и был оправдан нужно было бы снова вытрясти душу наизнанку, Эндрю не задумался бы ни на минуту. В голове было пусто. Муть, поднятая со дна его души медленно оседала на свои места, голоса, шепчущие мерзости замолкали. Когда огонек еще одной сигареты почти достиг фильтра, напротив остановился Джостен. Его глаза светились торжеством, и в них не было даже намека на мерзкую жалость. — Я же говорил, что они оправдают Аарона. Я был прав. — Ты ведешь себя как Ники, — огрызнулся Эндрю, чувствуя, как тяжело ему даются слова. — Они не могли не поверить в правду, — спокойно добавил Нил. В груди у Эндрю что-то треснуло, разбилось на осколки, надорвалось. Нил снова нашел те самые слова, которые нужно было ему, Эндрю, услышать. — Поехали домой, — позвал Джостен, поворачиваясь спиной и направляясь к машине. И Эндрю с каким-то облегчением представил себе, что будет видеть эту спину впереди долгие, долгие годы. Что он обрел то, о чем перестал мечтать давным-давно: семью, друзей, дом. И пусть он никогда не признает этого вслух, пусть сейчас еще пульсируют от фантомной боли старые шрамы, Эндрю ощущает, что в нем сломалось что-то, что он выстраивал годами в попытках отгородиться от мира. И теперь его мир станет больше.