Ручная работа

      Врать сыну было неловко. Люся промучилась два дня, до самой субботы, ломая голову, что же придумать. В конце концов, решила сказать Алёше, что записала того к доктору — по врачам сын хоть и нехотя, с капризами и недовольством, но ходил — знал, что все равно придется, мать заставит.       Скандала избежать не удалось: сын кричал, что в гробу видел её хотелки, что предупреждать нужно было заранее, что у него на субботу были свои планы — какая-то «катка», оскорблял и матерился, а Люся выдохнула с облегчением. Пусть ругается, пусть обзывает — главное, что пойдет, а там уж или пан, или пропал. Либо и правда помогут Александр Петрович и его метод, либо останется сложить лапки на груди и плыть по течению — куда вынесет, туда вынесет.       — Ты уж, сыночек, не сердись, — вяло оправдывалась Люся, — вот такая я балда, записала тебя на прием и забыла!       — И чё еще за врач? — раздраженно спросил Алёша. — Уколов делать не будет?       — Ну, что ты, сыночек, какие уколы! — махнула Люся рукой. — Спинку твою посмотрит. Наследственность-то у нас нехорошая. Помнишь, дядю Колю? Ну… горбатого?       Лёша нахмурился, но кивнул.       — Ну, вот. Ведь, не дай бог такое! Пусть доктор глянет, а то ты за компьютером своим так сутулишься…       — Ничего я не сутулюсь! — рявкнул Алёша, но добавил нехотя, — ладно. Но смотри! Если больно будет… пожалеешь!       Люся погладила сына по голове, решив окончательно — назад дороги нет.       

***

      Переулок Макаренко оказался тупиком. Щербатый тротуар завел Люсю с сыном сначала внутрь двора, обсаженного по периметру сталинскими пятиэтажками, а затем подвел к спрятавшемуся внутри облезлому особнячку — дому номер 12.       Дверь единственного подъезда была гостеприимно распахнута, а квартира 6, судя по прибитой над входом табличке, располагалась на третьем, последнем этаже. Люся положила сыну ладонь на плечо и настойчиво подтолкнула. Пацан мамину руку стряхнул, глянул в ответ раздраженно, но внутрь шагнул.       В парадной было чисто, на лестничных клетках стояли в кадках тощеватые пальмы — как в домах, где ведут прием народные депутаты самого мелкого созыва.       Сверху по лестнице спускалась женщина Люсиного возраста, а за ней, сунув ладони в задние карманы штанов, слегка прихрамывая и морщась, шел мальчик лет двенадцати.       Встретившись с Люсей глазами, гражданка приветливо улыбнулась, кивнула каким-то многозначительным кивком, потом оглядела ласковым взглядом недовольного Алёшу и сказала загадочное:       — Сегодня рука легкая, не куксись!       Алёшка вскинулся на неё, протянул наглым голосом:       — Чего-о?       — Ой, вы в первый раз? — спросила женщина у Люси.       — Первый. — Кивнула та.       Женщина заливисто рассмеялась и махнула рукой, словно отгоняя муху:       — А я-то решила, что вы по абонементу! Он ведь по субботам хронических принимает. — Поравнявшись с Люсей, она понизила голос и, выразительно глядя на своего сына, добавила, — правильно, что идете. Я сама долго колебалась, тянула, дура, пока совсем не прижало. Теперь раз в неделю приходится ездить, чтобы ремиссию закрепить, а мы из области. Неудобно. Коленьке потом в электричке на жестком сиденье полтора часа трястись. Но Александр Петрович — волшебник! Он поможет! Не сомневайтесь.       — Да, мне говорили. Очень его хвалили. — Робко улыбнулась Люся.       Женщина взяла её за локоть и шепнула на ухо совсем уже странное:       — Он и со взрослыми работает. Только между нами…       Люся захлопала глазами, открыла от удивления рот, но веселая собеседница уже бодро бежала по лестнице вниз, подгоняя своего мальчишку беззлобными окриками. Тот бросил странный взгляд на Алёшку и, тихонько постанывая на каждой ступеньке, поплелся за мамой.       Алёша посмотрел странной парочке в след, упер руки в бока и с сомнением и угрозой процедил матери сквозь зубы:       — Это чё такое значит? Куда ты меня привела?       — Так к доктору же, сыночек. — Как могла равнодушно ответила Люся.       — А с пацаном этим чё?       — Откуда же я знаю? Может, болит у него что-то. Вот и ходят по врачам.       Алёша недоверчиво прищурился.       — И чё у него болит? Жопа, что ли?       Люся почувствовала, как в кудрявой его соображалке заработали шестеренки. Упустить удачу здесь, в двух шагах от заветной цели, было бы трагедией, и она, собрав в кулак остатки воли и актерских способностей, прикрикнула, как сумела, уверенно и требовательно:       — Идем-идем! Нам на третий. Нечего придираться, мало ли у кого что болит! — и, не оборачиваясь, пошла вперед.       Неожиданно это сработало. Сын за спиной хмыкнул, буркнул себе под нос: «Жопа», похихикал и стал подниматься следом.       Дверь квартиры номер шесть выглядела солидно. Полированный шпон черного дерева украшала золотая массивная ручка, а на медной табличке значилось:

Александр Петрович Флагеллян

Мануальный терапевт

      Совпадение было настолько неожиданным, что удивление Люси едва не испортило всю игру, но из ступора её вывел Алеша:       — И чё это такое? Мануальный терапевт?       — Ну, это значит — руками лечит. — Объяснила Люся. — Руками…       Кнопка звонка отозвалась внутри приятной мелодичной трелью. Дверь открылась почти сразу — на пороге стояла женщина, одетая совсем не по-домашнему, словно гостья.       — Входите, — улыбнулась она, — Александр Петрович вот-вот освободится.       Прихожая сквозь широкую арку переходила в большую комнату, в которой на мягком диване и креслах были раскиданы прошлогодние журналы и каталоги Орифлейм, в вазочке на потертом журнальном столике сверкали фантиками дешевенькие конфеты, и этот реквизит создавал атмосферу приемной в стоматологии. Единственная дверь из «приемной» была никак не подписана, но, судя по всему, именно там и была «смотровая». Люся присела на краешек свободного кресла, пристроив на коленях сумочку, а Алёша развалился по середине дивана с наглым видом и уткнулся в телефон.       Ждать и правда пришлось недолго. Не успела Люся как следует рассмотреть женщину, сидящую на соседнем кресле, и прикинуть в какой роли она тут находится, как дверь в «смотровую» открылась, и из нее вышел сам Александр Петрович.       — Кто сегодня новенький? Входи! — весело скомандовал он.       Потом Люся вспоминала свое первое впечатление от него и не могла понять, показался ли он ей высоким или низким, стройным или крепким — всё это было совершенно неважно. Ни цвет волос, ни бороду или её отсутствие, ни волосы, ни лицо — ничто из этого сознание её не отметило. Глаза — вот что было в нем главное. Его взгляд гипнотизировал, лишал воли, укрощал.       Люся никогда не верила, что такое возможно, всегда считала гипноз шарлатанством, пока не столкнулась сама. Она не сразу поняла даже, что и Алёша, со всем его подростковым высокомерием, тоже оказался во власти этого взгляда. Он безо всяких разговоров сам тихо шмыгнул за дверь «смотровой», та закрылась, а Люся ещё минуту или две сидела неподвижно, как зачарованный удавом кролик.       Только окончательно поняв, что сын там, с чужим человеком, а она здесь, Люся встрепенулась, кинулась к двери, потянула ручку, но… дверь была заперта. Она опешила, хотела уже постучать или даже крикнуть, чтобы открыли, но женщина, впустившая их в квартиру, подбежала к ней и ласково взяла за руку:       — Что вы, что вы, милочка! Зачем же мешать? Сами разберутся!       — Но как же…       — Вы же не хотите при этом присутствовать? Зачем мальчика смущать?       — Нет, смущать, конечно, нет, но… — замялась Люся.       — Я понимаю, первый раз волнительно. Сама через это прошла. Сердце материнское словами не убедишь! И страшно, и больно… — Уговаривала Люсю женщина и уводила подальше от двери. — Но ведь потому мы их сюда и приводим, что сами не справляемся, а Александр Петрович своё дело знает! Всё будет хорошо, милочка.       — А вы кто? — спросила Люся. — Вы работаете здесь?       — Ада Львовна. — Представилась женщина. — Работаю? Конечно, нет! Что вы!       Ада Львовна рассмеялась.       — Я такая же как вы. Несчастная, бесхребетная мама. — Она усадила Люсю обратно в кресло, села радом и рассказала свою историю, удивительно похожую на историю самой Люси. Всё в ней было: и любимый карапуз, ни в чем не знавший отказа, и баловень-мальчишка на пороге пубертата, и внезапная перемена в поведении дорогого сыночка — хамство, вранье, ругань, шантаж, воровство, бессонные ночи, слезы в подушку, отчаяние…       — Так что я вас прекрасно, прекрасно понимаю! — закончила она.       — Постойте, как же… А ваш? Ваш-то сын где? — удивилась Люся.       Ада Львовна смущённо махнула рукой и ответила, почему-то понизив голос, хотя они с Люсей были вдвоем:       — В процедурной. Он после сеанса стоит в углу. Назначение Александра Петровича. — Пожала она плечами. — Но результат! Колоссальный! Я и мечтать не могла!       За дверью в «смотровую» все это время было тихо, но вдруг раздался звонкий хлопок — сочный, характерный, такой ни с чем не спутаешь. Люся замерла, вцепилась ногтями в подлокотник кресла, прислушалась: следом за первым послышался ещё один хлопок и ещё, а потом громкий и отчаянный Алёшин крик.