Ручная работа

      — Александр Петрович. — Представился доктор и протянул Лёше руку.       — Алексей…       Хватка у дядьки оказалась крепкая, основательная — Лёшкина ладонь в его руке утонула. И без того под его взглядом хотелось сжаться и уползти как щенок в дальний угол, а после такого рукопожатия и совсем всякая воля испарилась.       — Ну, что, Алексей. Рассказывай! — Александр Петрович присел на край стола и скрестил на груди руки.       — Чего рассказывать-то… — промямлил Лёшка и, кажется, даже уменьшился в росте.       — Всё рассказывай. Как учишься. Чем увлекаешься. Как с мамой отношения.       Странное творилось с Лёшей. Каждое слово этого Александра Петровича било куда-то вглубь, сквозь все барьеры. На вопросы хотелось не то что ответить сразу и без кривляний, а рассказать все как есть — правду, и не прикрывая её домыслами «своего к этому отношения», а выложить начистоту. Как он на самом деле учится, как на самом деле с мамой общается, чем на самом деле увлекается…       Никогда ещё ничего подобного с Лёшкой не было. Нет, он слышал, конечно, про сыворотку правды, но ведь ему её не давали? Так что же это тогда такое?       В другой раз он любого мужика послал бы куда подальше — хоть врача, хоть учителя — с такими вопросами. И доводилось уже! Так было смешно наблюдать, как они бледнеют, краснеют, рычат и ногами сучат, а поделать ничего не могут — нахамишь такому, бывало, а он только пар из ноздрей пускает, да обещает маме пожаловаться! Кек!       Только с этим Александром Петровичем всё было по-другому: ему не то что дерзить, про него даже подумать плохо было отчего-то страшно.       — Учусь плохо. Не стараюсь… В школе мне не нравится, скучно… — начал Лёша. Слова тянулись из него, как будто нанизанные на нитку, сбивчиво, медленно, с трудом, но и сдержать их не получалось. — На уроках хочу поскорее домой, учителей не слушаю, играю в телефон.       Лёшка вздохнул. Рассказывать про себя вот так — уже было пыткой, и что-то подсказывало, что не просто так, ради праздного любопытства, спрашивает Александр Петрович. Что-то будет по итогам рассказа, и от этого полз по спине неприятный холодок.       — Ничем на уроках я не интересуюсь, учителей презираю, ходить туда не хочу вообще, — мычал Лёша на одной ноте, словно сам на себя ябедничал, — думаю я в школе только о том, как буду играть в Пабг или Контру и как украсть у мамы денег. А еще иногда думаю о Наташке Крыловой и Насте Жухиной, о том какие у них сис…       — Понятно. — Строго прервал Александр Петрович. — А оценки какие?       — Двойки и тройки. Тройки мне ставят, потому что мама приходит в школу за меня просить…       — Угу. И чем же ты ей за её заботу отвечаешь?       Взгляд Лёшка не поднимал выше пола. Смотрел с тоской на свои новые кроссовки, десятые в этом году, которые он у мамы выклянчил, и признался, как на духу:       — Отвечаю я ей злобой, враньем и хамством…       — Плохо, Алексей. Совсем плохо. И как же ты собираешься дальше жить?       — Я думал так дальше и жить, как сейчас живу. Только в школу не ходить больше.       Правда выворачивала Лёшку наизнанку. Всё, что было в нем плохого, всё, что он и сам от себя прятал, вылезло наружу. Получалось, что совсем он какой-то мерзавец — аж самому было противно. Он пытался найти теперь внутри себя и что-то хорошее, хоть про это и не спрашивали — только ничего там хорошего не было. Так казалось.       — Вот подарочек какой! Да ведь ты не мальчик, а самый настоящий паразит! Как же ты живёшь на свете таким говнюком?       Слова Александра Петровича падали в душу как тяжелые камни на дно колодца. От всех своих признаний Лёшке стало ужасно стыдно. Чувство это, ему не очень-то знакомое, оказалось таким горячим, таким сильным, что вытеснило и нынешний страх и остатки утреннего раздражения и злости.       — Живу говнюком. — Согласился он и вдруг заплакал.       — Ну-ну. — Александр Петрович подошёл и взял Лешку за подбородок. — Осознание болезни есть первый шаг на пути к выздоровлению.       — Болезни? — удивился Лёшка.       — А как же. Именно, что болезни. А раз есть болезнь, есть для неё и лечение!       Александр Петрович отпустил Лёшкин подбородок и стал закатывать рукава на рубашке.       — Тебе повезло, Алексей. Лекарство от твоей болезни простое, но эффективное. Правда, в твоём случае, может одной дозы и не хватить, но ничего. Понаблюдаем. Если что — добавим. — Доктор снял зачем-то с запястья часы на железном браслете, положил их на стол и приказал, — раздевайся. Будем тебя лечить. Кроссовки у двери оставь, кофту и штаны на стул положи, чтобы не мялись.       Мысль, что он не говнюк, а только болен, а от болезни этой есть лекарство, очень Лёшке понравилась. Была в ней такая окрыляющая надежда, что совершенно было неважно, какая это болезнь и какое от нее лечение. Да какая разница? Какое бы ни было! Он проворно снял кроссы, вылез из штанов, стянул кофту, радуясь предстоящему исцелению.       С первой же секунды в этой комнате Лёша был так поражен Александром Петровичем, а потом так занят своими переживаниями, что совершенно не осмотрелся. А комната, между тем, была весьма занятная: половина её, и правда, чем-то напоминала врачебный кабинет — светлый и чистый, с массажным столом посредине (Лёша видел такие в порно), застекленными шкафами с какими-то железными банками на полках. Зато вторая половина, та что у дальней стенки, и освещена была хуже, и мебель там была какая-то необычная: деревянная лавка, как в музее, ко́злы, похожие на те, что Лёшка видел у бабки в деревне, а в самом темном углу и вовсе стояла странная и пугающая конструкция — высокая, от пола до потолка, деревянная буква «Х» с цепями сверху и снизу. Комната словно бы перетекала из одной в другую, и Лёша решил, что он почему-то очень не хочет на ту, темную половину.       Впрочем, и не пришлось: Александр Петрович, закатав рукава, показал ему на обычную, обтянутую коричневым кожзамом, больничную кушетку — точь в точь такую же, как в школьном медкабинете:       — Укладывайся, Алексей. Лицом вниз, попой вверх.       Мысль о том, что вот сейчас его избавят от чудовищного, давящего чувства стыда и своей никчемности светила в Лешкиной голове так ярко, что остальные мысли на её фоне меркли. Он улёгся на кушетке покорно и радостно. Даже когда Александр Петрович ловким движением вдруг сдёрнул вниз его трусы — Лёшу это ни капли не удивило.       И когда в руках Александра Петровича появился странного вида кожаный ремень — короткий, с деревянной ручкой, Лёшка тоже подвоха не почувствовал. Ни разу в жизни ремнем его не били, с чего бы ему протестовать?       Александр Петрович сказал радостно:       — Ну-с, приступим.       Ремень свистнул, хлопнул по голому заду звонко, как петарда, и тут-то Лёша и понял, что лечение будет непростым.       Первый удар скорее очень удивил. Боль от него была такая крепкая и неожиданная, что Лёшка даже растерялся.       От второго удара у Лёшки аж перехватило дыхание. И только после третьего он, наконец, очухался и заорал во всю глотку.       Руки сам дернулись прикрыть несчастный зад, слезы из глаз брызнули и, если бы не удивительно пустая после всех откровений голова, Лёшка точно ответил бы на «лечение» отборным матом.       — Э, нет, брат, так не пойдет. — Прервался Александр Петрович. — Ты что же думаешь, за хамство, воровство, грубость твою и все прочее тебя погладить надо? Вот оно лечение! Чувствуешь, как в голове-то проясняется?       Лешка чувствовал. Зад орал от жгучей боли, а в уме и правда словно опытной рукой наводили порядок: чуть прибрали там, где валялась в дальнем углу сила воли, поправили на полке с самоуважением. Больше не казалось, что он хуже всех и паразит, а теплилось в душе какое-то новое чувство…       Лёшка обернулся и кивнул:       — Чувствую. Проясняется…       — Вот и хорошо. — Ответил Александр Петрович, — а раз так, терпи, Алексей и не рыпайся. Только начали.       И Лёшка терпел. Руками он вцепился в край кушетки, зубы стиснул и только поскуливал, когда ремень с новой силой попадал по поротому.       Задница и бедра горели огнем, удары сливались в одну большую боль, и непонятно было, как вообще можно её терпеть и не упасть, например, в обморок. В голове прояснилось всё настолько, что никогда за все тринадцать Лёшкиных лет не было там так светло.       Ремень хлопал и хлопал, Александр Петрович придерживал Лёшку за поясницу, и без этой тяжёлой руки он давно бы свалился с кушетки на пол. Ногами Лёшка сучил отчаянно, но мешали сползшие на щиколотки трусы.       Сколько уже приняла на себя задница ударов — полсотни? Сотню? Больше? Лёшка не считал, но ясно было одно — лечение вышло таким дорогим, что не стоило оно никах украденных денег, грубых слов, никакого хамства и вранья. Стоило этой мысли окончательно в голове угнездиться, как порка закончилась.       — Вставай, Алексей. Хватит для первого раза. — Сказал Александр Петрович.       Лёшка перевел минуту дух, сполз с кушетки на пол, поймал у самых пяток трусы и, морщась, натянул их на пунцовый зад.       Александр Петрович сидел за столом и писал что-то на бумажке.       — Одевайся и маму зови. — Велел он.       Два раза повторять не пришлось: оделся Лёшка быстро, вытер зареванное лицо рукавом толстовки и, держась за задницу и подволакивая обе ноги, доковылял до двери.       Мама стояла рядом — бледная и перепуганная. Лёшку она тут же обняла и запричитала:       — Сыночек мой, миленький мой...       — Ничего, мамаша, ничего! Жить будет! — усмехнулся Александр Петрович. Он сунул ей в руку рецепт. — По необходимости. Гепариновая мазь. Перед сном йодная сетка. Через пару дней болезненность пройдет. Эффект держится обычно месяца полтора, потом повторный визит. Запишитесь заранее.       — Следующий! — крикнул Александр Петрович и вернулся за стол.       Только на улице Люся, наконец, смогла взять себя в руки — перестала всхлипывать, вздыхать и целовать сына на каждом шаге, прижимая к себе.       — Ты до дома-то дойдешь, сладенький мой? Или такси вызвать? — спросила она Лёшку.       Тот кивнул:       — Дойду, мамочка, не волнуйся! Не надо такси, там сидеть надо...       — Ах ты, господи! — снова забеспокоилась Люся, — прости меня, дуру, мой золотой, прости, мой хороший!       — Что ты, мамочка! — перебил Алёша маму, — ты меня прости! Я никогда больше так не буду! Никогда-никогда!