Ручная работа

      Алёшенька был шелковый. У Люси даже появилось сомнение: бывает ли так, чтобы ребенок за несколько минут настолько переменился — не магия ли тут какая, не колдовство ли…       Пока дошли до дома, сын извинился перед ней, наверное, раз двадцать — и за грубость свою, и за неуважение, и за то, что не ценил, и за то, что обманывал. Алеша плакал искренне и от вины, и от стыда, а пару раз даже лез целовать мамины руки. Люся обнимала сына, придерживая под мышками, когда тот начинал прихрамывать, а у самого дома, вспомнив про неработающий лифт и неудобную лестницу на третий этаж, даже хотела нести Алешеньку на руках, на что тот сказал, что сам должен носить на руках маму, но, если можно, в другой раз — сегодня уж очень больно.       Люся опять обняла его и заплакала.       Дома Алеша сразу бросился на домашние дела, за которые никогда в жизни не брался — то посуду хотел помыть, то навести порядок — насилу Люся отговорила. Тогда сын, встав перед своим столом на колени, открыл учебники, разложил тетради и стал читать и что-то переписывать с таким усердным видом, что Люся испугалась — уж не спит ли она? Не морок ли это? Может быть, она сошла с ума и бредит?       Нет, — убедила сама себе Люся, — всё вокруг настоящее, и сын тоже настоящий — её любимый, ненаглядный Алёшенька, просто теперь он стал хорошим — таким, каким и должен быть. Неужели не заслужила она счастья? Неужели за целый год измотанных нервов не заслужила она послушного и доброго сына наяву, а не во сне?       «Заслужила» — ответила сама себе Люся. — «Еще как заслужила»!       Стало быть, нечего сомневаться. Колдовство — не колдовство, а сама судьба над ней сжалилась, значит, всё справедливо — жить надо и радоваться.       Сына Люся уговорила оставить пока уроки и лечь в постель, отдохнуть после таких тяжких потрясений.       Алёшенька не спорил, разделся и лег, а Люся, вспомнив вдруг о рецепте, который выписал Александр Петрович, побежала в аптеку за гепарином.       Вернулась она быстро. Алёшенька спал на животе, сладко, как ангелочек, уткнувшись щекой в подушку и сделав брови домиком. Люся аккуратненько, чтобы не будить, стянула со спящего сына одеяло, спустила нижнее белье, и снова сердце её затрепетало от жалости и вины: весь зад от поясницы до середины бедер был покрыт бордовыми полосами и синими пятнами наливающихся гематом.       Люся повздыхала, осторожно, едва касаясь, помазала побитые места мазью, а как та впиталась, нарисовала поверх синевы йодным фломастером сеточку.       Алёшенька и не проснулся. Только вздохнул во сне, когда Люся накрыла его одеялом. Она погладила его по голове, прошептала, что он её любимый сыночек, а потом, смущаясь, на всякий случай обрызгала припасенной с Крещения святой водой.       Жизнь с того дня началась совсем другая — счастливая.       Утром в школу Алёша вставал сам, бежал готовить завтрак — и даже иногда успевал приготовить что-то, когда Люся не успевала перехватить инициативу. В школу шел с радостью. Оценки у него стали улучшаться — не сразу, конечно, но перемены в нем оценили даже самые строгие учителя, — и с двоек и троек Алёша в первую же неделю поднялся до троек и четверок, а потом и пятерки, хоть и нечастые, подтянулись.       По дому во всем Люсе помогал, комнату свою убирал сам, без напоминаний. Одежду складывал аккуратно в шкаф. На компьютер Алёша смотрел с раздражением и злостью, а включал только по делу.       Люся нарадоваться на сына не могла! И опрятный стал, и внимательный. И ласковый, и прилежный — прямо, как Леночка Петровна про своего рассказывала. Вот кого нужно отблагодарить! И Александра Петровича, конечно, тоже! Тортик, коньяк, конфеты… Даже не верится, что с первого раза помогло — да так здорово!       Первые дни Алёшенькино прилежание Люсю даже немного пугало — до того был разительный контраст между гадким и злобным пацаном до порки и ангелочком, который вышел из квартиры номер 6 после «процедуры», но через недельку-другую словно бы устаканилось всё: Алёша уже не смотрел на прошлые свои увлечения с таким раздражением и обидой — иногда включал компьютер, чтобы поиграть, в телефоне смотрел свои смешные ролики. Нездоровая одержимость, с которой он набросился на уроки и домашние дела, понемногу улеглась.       Люся почувствовала, как привычная гора забот и хлопот упала с плеч: не приходилось больше бегать по учителям, упрашивать, чтобы поставили «троечку» и выслушивать про сына горькие слова. И по дому дел стало меньше — как-то само собой появилось время и на себя. Выяснилось вдруг, что у Люси совсем беда с одеждой — какое-то всё немодное и неинтересное…       Заниматься собой было даже неловко — до того Люся от этого отвыкла. Впрочем, аппетит приходит во время еды: хорошая стрижка, свежий маникюр, пара новых туфель, босоножки, платьишко — и вот в зеркале отражается уже совсем другая Люся! Молодая, симпатичная, почти стройная.       — Мамочка, какая же ты красивая! — ахнул Алёшенька, глядя на неё, и Люсино сердце снова забилось часто-часто.       Счастье было таким полным, таким безграничным, что, как всегда бывает, совсем затуманило голову.       Месяц пролетел быстро. Люся и забыла уже, каким тяжелым подростком был её Алешенька, забыла и про слова Александра Петровича про «гарантию» в полтора месяца. И когда в обычном разговоре с сыном вдруг проскочило слово «отстань» сказанное с той самой, забытой уже интонацией, раздался гром среди ясного неба. Слово и недовольный взгляд мелькнули и исчезли, но Люся испугалась.       Нет, она совсем не готова была к возвращению того Алёши. Только-только наладилась нормальная жизнь, только-только Люся почувствовала себя, наконец, счастливой матерью, свободным человеком, женщиной — черт возьми! На работе стали на нее смотреть другими глазами, стали уважать, из школы перестали звонить и выносить мозг из-за Алёшиных выходок, Святозар Кириллович из отдела продаж сказал ей вчера «голубушка». Да и сама Люся уже была совсем другой, не той, что раньше.       Неужели снова придется терпеть грубость и гадкие слова? Снова не спать по ночам, плакать в подушку, переживать, винить во всем себя?       Нет. Люся была не готова.       Она вспомнила ужасные синяки на Алёшенькиной попе, вспомнила его жалобный крик. Поколебалась. Вздохнула и набрала Александра Петровича.       — Ну, что же, ситуация обычная. — Пробасил тот, когда Люся рассказала о своих страхах. — Ремиссия заканчивается. Можете, конечно, еще понаблюдать, пара недель в запасе есть, но я бы советовал не тянуть, а идти на повторное, пока нет обострения.       — А если не делать… процедуру, — Люся сглотнула горький комок, — он опять станет как был? И нет надежды?       — А как же! Нет, бывает, конечно, что некоторые и с первого раза исправляются, но у вас, кажется, не тот случай. Как говорите вашего зовут?       — Алёша. Мы месяц назад были…       — Помню, помню. Светленький, кучерявый, средний рост, на правой ягодице родинка в форме полумесяца. Нет, без повторного вы не обойдетесь. Куда бы вас впихнуть, всё опять забито…       Александр Петрович зашелестел бумажками, напевая в трубку какой-то веселенький мотив.       — Доктор, — спросила Люся, — это, значит, каждый месяц делать надо будет?       — Вам неудобно? Ехать далеко?       — Нет, не в том дело. Просто как-то… хотелось бы, чтоб на подольше…       — На подольше, — усмехнулся Александр Петрович, — ну, что же… можно берёзку… Хорошо! Четвертого, в без четверти полдень. Не опаздывайте!       Люся отложила телефон. Походила в смятении по кухне, словно бы споря сама с собою, сжала губы в тонкую линию, кивнула и пометила на календаре четвертое число крестиком.