Ручная работа

      «Приемная» в этот раз была полна народу.       На потертом диване рядком сидели: дама почтенного возраста в очках в тонкой золотой оправе и с маленькой лохматой собачкой на коленях; её супруг (предположительно) — полненький, лысоватый, с каким-то суетливым взглядом и обвисым как у бульдога лицом, и Ада Львовна — опять одна, без сына.       Пару стоящих возле стола кресел занимали мужчина и мальчик лет шестнадцати. Эти двое сидели так независимо друг от друга, что догадаться, что они отец и сын можно было только по очевидному внешнему сходству: оба темноволосые, кареглазые с упрямыми ямками на подбородках. Мальчик — или правильней сказать, юноша — был так сильно поглощен книгой, которую держал на коленях, что даже не заметил новых визитеров. А вот его отец и супруг пожилой дамы резво вскочили, уступая Люсе место. Та выбрала кресло, и на его подлокотник тут же уселась Ада Львовна.       В целом, публика производила странное впечатление: с одной стороны — типичная очередь к врачу. С другой, то равнодушное спокойствие, с которым ожидали совсем не медицинской «процедуры» и взрослые и дети, вызывало в душе смятение. Люсе было очень не по себе.       Алёша, как услышал про необходимость снова нанести визит к Александру Петровичу, не высказал ни единого слова против — покорно собрался и поехал с ней, как агнец на заклание. Люся ждала сопротивления, готовилась с замирающим сердцем к мольбам и слезам — а их не было. И юноша в кресле напротив тоже сидел так спокойно и мирно, как будто ждал справку об освобождении от физкультуры, а не порку… «Хотя, с другой стороны, — вдруг подумала Люся, — может быть, есть и другие методы? Может быть, остальные и правда ждут своей очереди на массаж».       Освободившееся рядом с пожилой четой место на диване хотел было занять темноволосый папа, но, взглянув на Алёшу, передумал:       — Садись лучше ты, сынок. Посиди хоть напоследок. — Подмигнул он Алёше.       Алёша сел, а пожилой мужичок на замечание про «напоследок» отреагировал бурно — только усевшись, вдруг подскочил, одернул полы пиджака, бросил на очередь какой-то странный взгляд — негодующий и обиженный одновременно и заговорил возмущенно и нервно:       — Нет, это возмутительно! В конце концов, это просто смешно! Почему я должен…       Дама с собачкой тут же схватила его за рукав и резко перебила хорошо поставленным голосом:       — Перестань, Константин! Мы всё обсудили. Будь мужчиной!       А собачка на её коленях тряхнула заколкой на челке и тявкнула.       Пожилой дядечка тут же сел, разом сдувшись, но оказалось только для того, чтобы снова вскочить: из-за двери в «смотровую» раздалось требовательное «следующий», и Константин, буркнув: «Черт знает что», с недовольным видом поплелся на зов.       Супруга проводила его взглядом поверх золотых очков и заговорила со своей собачкой тем идиотским сюсюкающе-приторным голосом, которым взрослые люди разговаривают с маленькими детьми и домашними животными:       — Ну, вот, моё золотко драгоценное, папа выйдет, и мы с тобой пойдем гулятеньки! Хочешь гулять? Устала моя гуленька, устала моя пусечка! — собачка преданно лизнула синим языком хозяйку в губы и радостно заскулила. — Устала моя прелесть. Скоро, скоро пойдем гулять. А вот папа от нас гулять больше не будет. По крайней мере, ближайший месяц.       Дама усмехнулась и подмигнула удивленной Люсе. Смех подхватила Ада Львовна, она залилась таким веселым и звонким хохотом, который никак не вязался с атмосферой приемной. Точнее, как раз наоборот — атмосфера в приемной так сильно не соответствовала подавленному Люсиному настроению, её сомнениям и страхам, мыслям о том, что ждет её бедного Алёшеньку за дверью «смотровой», что её не покидало ощущение какого-то фарса.       — Люсенька! — Ада Львовна наклонилась к Люсиному уху и заболтала, словно старая знакомая. — Ты зря приводишь своего так редко! Поверь моему опыту, лучше меньше, да чаще!       — Я не знаю… Я и так… — Люся замялась и, кажется, покраснела. На Алёшу она старалась не смотреть — было ужасно стыдно.       — Господи! — слегка театрально воскликнула Ада Львовна, — Да что тут не знать? Метод рабочий! Результаты фантастические! Мой Максик на прошлой неделе второе место на областной олимпиаде по шахматам занял! А ведь год назад школу прогуливал, не вылезал из двоек, на второй год собирались оставлять…       — Тогда зачем же ему… туда? — Люся удивленно покосилась в сторону приемной, — если он и так молодец?       — А закрепить? Ты пойми, Люсенька, растить ребенка — это тяжкий труд, сама знаешь, а уж пацана…       Аду Львовну прервали звуки, доносившиеся из-за двери: сперва ритмичные хлесткие, знакомые уже по прошлому визиту — разве что в этот раз они звучали громче, а затем им стали вторить крики — внезапно тонкие и визгливые:       — Ой, не могу! Ой, миленький, не могу! Не буду! Ей-богу, не буду! Ой, больно!       — Опять папочка нас с тобой позорит, да, ласточка моя? — спросила пожилая дама у своей собачки. — Опять нам с тобой перед всеми за него краснеть.       И правда, отец с сыном синхронно поморщились, а юноша даже презрительно усмехнулся:       — Слабак.       Вопли, причитания и мольбы, вполне уместные в такой ситуации, звучали тем более неприятно, что их издавала гортань взрослого мужчины.       Люся напряглась. Ощущение абсурдности происходящего усилилось, и она решилась поискать поддержки у единственного человека, которому доверяла: она взглянула на сына, стараясь рассмотреть на его лице что-то кроме странной апатии и покорности, но Алёша, казалось, так был погружен в себя и отстранен, что даже не замечал визгливых криков.       Снова в душе появились сомнения. Снова стало страшно самой себя — как же так, она любимого сына привела на порку! Что же она за мать такая?       — Ты думаешь, Люсенька, я своего Максика не люблю? — спросила тихонько Ада Львовна, словно прочитав Люсины мысли. — Да я его обожаю. Он же у меня поздний. Да ещё от любимого мужика родила, не от мужа, прости, господи.       Вопли из смотровой продолжались. Репертуар у Константина оказался ограниченный: «Ой, не могу» и «Ой, не буду» повторялись по кругу, только теперь к ним добавились подвывания.       — А мальчишку избаловать сама знаешь, легче лёгкого. — Продолжила Ада Львовна. — Ладно, маленьким из меня веревки вил, а я умилялась. Думала, пусть деточка балуется, что плохого. Учителям хамил, учился через пень-колоду, тоже думала — не в этом счастье. А потом связался с компанией одной у нас на районе. Дети пьяниц и наркоманов, да, как потом выяснилось, и сами пили и принимали всякое!       Ада Львовна поерзала на подлокотнике, оперлась локтем о Люсино плечо и вздохнула.       — Я, конечно, гулять не пускала. Встану, бывало в дверях и кричу: не пущу, никуда не пущу! А он, знаешь, что в ответ? Догадываешься, наверное. Ни в грош меня не ставил. Ну, и понеслось — пришла беда, отворяй ворота. Стали вещи из дома пропадать, деньги из кошелька. А потом я узнала, что двоих из той компании за грабеж посадили, а одну девочку уже и похоронили — от передоза. Ну, тут уж сама понимаешь. Я на всё была готова…       Люся слушала рассказ затаив дыхание. Ада Львовна продолжила:       — Уже и в другой город переезжать собиралась, чтобы от старых друзей сына увезти, и мужика присматривала — думала, может, если отчим у Максика появится, это его притормозит. Хорошо глупость не сделала, вовремя про Александра Петровича узнала. Сама судьба мне его послала! Второй год уже ходим. Курс откорректирован. Обострений нет. Да и сын… Знаешь, словно бы другой мальчик стал! Да такой, о котором я и не мечтала! Понимаешь?       — Понимаю, — кивнула Люся.       Как тут было не понять — ведь и она сама Алёшенькиной метаморфозе была рада-радёшенька! Что теперь было душой кривить? Потому сейчас и привела, потому и решилась.       Пока рассказывала Ада Львовна свою историю, пока Люся ею проникалась и убеждалась в своей правоте, крики из-за стенки прекратились. Из «смотровой» вышел пожилой Константин. Рубашка у него торчала из-под пиджака навыпуск, а штаны спереди он придерживал рукой.       — Довольна? — горько спросил он у жены, вытирая ладонью красные щеки.       Та поднялась, легко подхватила свою собачку, чмокнула её в нос и ответила игривым голосом:       — Да. Теперь довольна!       Пожилая пара направилась к выходу, а в дверях смотровой появился Александр Петрович. Он деловито оглядел присутствующих, кивнул Люсе, и сказал, обращаясь к отцу с сыном:       — Вы двое, как всегда, надолго, может быть, пустим мальчика вперед?       Те переглянулись, кажется, первый раз в присутствии Люси, и синхронно покачали головами.       — Чудно! Заходи, Алексей! — позвал Александр Петрович.       Алёша поднялся и, пряча глаза, пошел в смотровую. Люся вскачила, рванулась к сыну, позвала:       — Алёшенька!       Тот обернулся, бросил на неё короткий взгляд, в котором прочиталась вдруг надежда, но Люся замерла, тронула Алёшу за плечо и сказала тихо:       — Ничего. Иди, сыночек. Иди…