Весьма занятно

Пребывание в голове Фушигуро оказывается весьма... занятным. После всего времени, проведенного в голове Итадори – этот факт Сукуна может сполна оценить. Потому что Итадори – сплошь подростковый ангст. Так, кажется, нынешние сопляки это называют, ну чтобы красиво? На деле – скучно. Уныло. В лучшем случае до желания проблеваться и отгородиться, в худшем – до желания зевнуть и уснуть. Тоска беспросветная, каждым своим плевком предсказуемая. С другой стороны – Фушигуро. Этот всегда казался Сукуне экспонатом чуть более любопытным – и теперь он получает шанс в собственной правоте убедиться. Жаль даже, что совершенно нет времени хорошенько в этой голове покопаться – у Сукуны, вроде как, есть дела поважнее. Ну, там. Пролить реки крови, завоевать власть над миром. И дальше по списку. Единственное, что вызывает некоторую скуку: каким бы жалким Сукуна не считал Итадори – но есть кое-что, чего у него не отнимешь. Он – один на миллионы. Исключительный сосуд, контроль над которым не во власти Сукуны. Получить же контроль над Фушигуро труда не составляет. Особенно в этот момент слабости – когда у него внутри взрывы, разруха и пепел после обернувшихся крахом бессмысленных попыток спасти сестру. Ах, эти мешки, набитые мясом и костями. Их слабости так легко отыскать, просчитать – потому что зачастую такими слабостями оказываются другие люди. В этом смысле Фушигуро совсем не исключение. Такой же предсказуемый, такой же унылый до тошноты. Стоило лишь сестру потерять – и все. И надломленный разум милостиво Сукуну впустил. Без какого-либо сопротивления. Впрочем, сопротивление здесь и не помогло бы – Сукуна запрокидывает голову и довольно смеется. Тупой сопляк Итадори. Думал, сможет Сукуну провести, думал, сможет что-нибудь от него утаить в собственной голове, которую, на секунду, с Сукуной делил. Думал – Сукуна не узнает, не поймет, что он планирует их обоих уничтожить. Но при этом – сам же искал лазейки, причины, почему нужно еще ненадолго задержаться в этом мире; находил дела, с которыми только он, Итадори, такой невъебенно всесильный, сумеет разобраться. Сначала – Фушигуро и его сестра. Затем – мысли о Годжо и о его освобождении. Будто сопляк, вроде Итадори, мог бы найти способ Годжо освободить. Смешно же. Сукуна и драться с ним не хочет – зачем? Это ведь не весело даже – и никакой выгоды в перспективе, как было с Фушигуро. Только время зря тратить. А если уж у Сукуны время лишнее и появится – то он бы предпочел провести его с куда большей пользой. Например, покопаться в той очаровательной головушке, где он сейчас обосновался. Здесь столько закованной в цепи тьмы. Столько тщательно подавляемого гнева. Столько боли. Боли. Боли. Сукуна сыто облизывается. Достаточно вкусно. Может, Сукуна даже пообщался бы с Фушигуро – по душам, как говорят соплежуи-не-шаманы; тет-а-тет. Без раздражающих свидетелей вроде тех же Итадори и Годжо. Когда у самого Фушигуро не будет возможности кое-как ответить кулаками, свести все к попытке о Сукуну самоубиться – будто сам Сукуна так все ему упростил бы, ха. И по итогу Фушигуро осталось бы только слушать. И слушать. И слушать. Соскользнув с крыши и взмыв в воздух, Сукуна игнорирует крики позади себя и на секунду прикрывает глаза. Прислушивается к ощущениям. Сколько же в этом теле силы. Затаенной. Припрятанной. Той силы, которой Фушигуро – идиот мелкий – отказывается пользоваться. Которую пытается на поводок посадить вместо того, чтобы отпустить и наслаждаться, упиваться. Которая в сочетании с силой самого Сукуны… О, они с легкостью могли бы миром править. ...они? Сукуна хмурится. Неважно. Потом подумает, откуда это «они» взялось – и что оно значит. Ну а сейчас. Сейчас он понимает, что ощущает и еще кое-что. Понимает, что там, в глубине собственного – чужого – сознания: Фушигуро. Фушигуро, который о ментальные стены своего мозга бьется; бьется беспорядочно, хаотично, травмирующе – для самого себя. Бьется, пытаясь контроль перехватить, пытаясь вцепиться в вожжи, которые сейчас – в крепкой хватке Сукуны. Это ощущается лишь слабым уколом где-то там, в подкорке – но этого достаточно, чтобы Сукуна с упоением оскалился. Значит, Фушигуро все же без боя не сдался – уже что-то. А то Сукуна ведь почти в нем разочаровался. – Завязывай, Фушигуро. Только выдохнешься, – довольно мурлычет Сукуна – для Фушигуро персонально. Тот никак не реагирует. Продолжает себя о ментальные стены колотить. Сукуна закатывает глаза – не может удержаться. Пребывание в подростковой голове явно не пошло ему на пользу. – Вместо того, чтобы бороться со стихией, которая в тысячи раз сильнее тебя – мог бы просто поплыть по течению. Побыть флюгером. Смекаешь? Не смекает. Продолжает Сукуну игнорировать. Тот чуть хмурится – если так пойдет и дальше, Фушигуро устроит кровавый суицид в собственной голове. И, на первый взгляд, это многое упростило бы, а значит должно вполне устраивать Сукуну. Вот только... Ну, Фушигуро – силен. Умен. На много шагов впереди своих сверстников – и не только сверстников, на самом деле. Но одновременно с этим он не такой, как Итадори, не исключительный сосуд – и если Сукуна задержится в этом теле надолго. То, рано или поздно – самого Фушигуро здесь не останется. То, рано или поздно – это тело станет непригодным для существования в нем. Да и контролирующий его Сукуна прискорбно слаб – приходится это признать. Он скормил Фушигуро всего один палец – и даже не свой собственный, а пользоваться его силами в полной мере не может. Значит, и реализовать свои планы относительно Фушигуро, находясь в его теле – не может тоже. Как следствие все сводится к тому, что без живого Фушигуро. Его набитый костями и мясом мешок почти теряет свою ценность. Такой расклад Сукуну не устраивает. Чем размениваться силой, в этом теле сокрытой – лучше заполучить ее себе в союзники, тем более, когда выдался такой шанс. Когда Сукуна в голове Фушигуро – и Фушигуро никуда от него не деться. Фушигуро, для которого у Сукуны остается важная задача. Фушигуро, который еще столько пользы может Сукуне принести. Фушигуро, у которого внутри – концентрат вкусной клубящейся тьмы, нужно только против него самого ее использовать. Нужно только наружу ее вытащить. Нужно только – найти точки, на которые можно надавить. Обойти защиту. Отыскать и использовать то искушение, которое даст в руки Сукуне контроль. У всех есть искушение, против которого они не в состоянии пойти – Фушигуро не может быть исключением. Нужно только. Только... – Твоя сестра, – говорит Сукуна. И скалится шире, отчетливо ощущая, что Фушигуро пусть и не перестает о стены биться – зато чуть притихает. Будто прислушивается. Сукуна продолжает. Мурлычет искушающе: – Ее ведь все еще можно спасти. Всего-то и нужно – вытащить из ее тела постороннего пассажира, которого туда никто не приглашал. И я мог бы это сделать. С твоей помощью. Удары притихают. В голове Фушигуро воцаряется тишина. Сукуне загоготать хочется – вот так все просто. До разочаровывающего просто. Ну же, Фушигуро. Ты же можешь еще удивить, правда? Но Сукуна свой смех сдерживает – ждет подтверждения своей победы. Ждет... – Зачем тебе это? – слышится отклик Фушигуро, удивительно ровный и безмоциональный для того, кого эмоциями с головой кроет – сейчас Сукуна точно это знает. Нутром почувствовать может. – Ты при мозгах, Фушигуро. Должен был понять – у меня свои счеты с тем, что заняло тело твоей сестры. Позаботиться о том, чтобы само тело осталось жизнеспособным – сущая ерунда. – Я не об этом, – просто и ровно отвечает Фушигуро. – Зачем ты говоришь об этом мне, если у тебя – полный контроль над моим телом? – Потому что этот зуд в голове, с которым ты пытаешься проломить защиту – утомляет. – Попробуй еще раз, – жестче припечатывает Фушигуро, и Сукуна все-таки гогочет. О, а вот и то, чего он ожидал! – Потому что после, когда твоя сестра будет спасена – я кое о чем у тебя попрошу. Мы заключим сделку, Фушигуро. Весьма выгодную для тебя сделку, – выдает Сукуна тот максимум честности, который может – мало кому такая честь досталась бы, а Фушигуро ведь даже не оценит. Но – пусть. Как награда за то, что он извилины свои все же кое-как использует. Круглосуточная компания сопляка Итадори заставила по такому истосковаться. Несколько секунд Фушигуро молчит – Сукуна задумывается, пора ли теперь победу праздновать, или его еще повеселят. В конце концов, тот наконец отзывается: – Этого мало, чтобы пойти на сделку с такой мразью, как ты. – Твоей сестры – мало? – притворно поражается Сукуна. – Думаю, она сейчас была бы ранена в самое сердце... – Будто ты знаешь, что такое сердце. – Нужно ли мне напоминать, что я буквально держал сердце Итадори в руках? Фушигуро так отчетливо в собственной голове вздрагивает, что Сукуна почти может это увидеть – хотя по факту, как раз внешне этот непрошибаемый гранит наверняка остался бы невозмутим. О, происходящее определенно куда веселее, чем скучные серые будни в голове Итадори! Вновь коротко рассмеявшись, Сукуна продолжает с вполне себе искренним, пусть и угрожающе-мрачным весельем: – И ты не в том положении, когда можешь ставить условия, Фушигуро. Еще пара секунд тишины, в которую Сукуна удовлетворенно вслушивается, почти улавливая работу шестеренок Фушигуро. Можно было бы попробовать копнуть глубже, узнать, о чем же он так усиленно размышляет – но так ведь совсем не интересно. Да и, опять же, нет у Сукуны времени в этой голове копаться. Увы. Прилагать усилия, тратиться на сопротивление Фушигуро, которое наверняка будет – вон, как бился недавно, – едва ли оно того стоит. Едва ли там что-то неожиданное найдется. Так что Сукуна терпеливо ждет – уж терпению он за тысячу лет научился. Пока не дожидается короткого, сжатого отклика: – Это мы сейчас посмотрим. А затем… А затем Сукуна, находящийся в десятках ярдов от земли – абсолютно внезапно теряет контроль над телом. Потому что его перехватывает Фушигуро. Это длится всего несколько секунд – но и этих нескольких секунд хватает, чтобы тело Фушигуро с мерзким хрустом вмазалось в асфальт. Когда Сукуна распахивает глаза и резко втягивает носом воздух – он в восторге. В ебаном восторге. Несколько переломов. Поврежденный позвоночник. Кровь, заливающая Сукуне рот – он скользит языком по губам, впитывая железный привкус. Ничего из этого – не проблема. Регенерация не займет много времени, не потребует много усилий. Но. Чертов Фушигуро. Чертов Фушигуро, который все это время обводил Сукуну вокруг пальца, делая вид, что тратит все силы на бессмысленные попытки пробить ментальный барьер – в то время, как эти силы копил, чтобы по-настоящему контроль перехватить. И знал же, что сможет. Или, как минимум – догадывался. И все на это поставил. Второй вариант восхищает даже сильнее. Итадори – исключение из правил. Один на миллионы. В его случае совсем не впечатляет тот факт, что он может Сукуну под контролем держать – потому что это практически не требует от самого Итадори усилий. Просто данность. Просто он такой от рождения. Всего лишь и нужно – не быть соплежуем и не отдавать контроль осознанно. Или не лажать, позволяя насильно скармливать себе пальцы или заключая сделку с демоном взамен на новое сердце. Ну, очевидно, по каждому из этих пунктов Итадори хоть раз проебался. С другой стороны – Фушигуро, у которого никаких врожденных способностей к подобному нет. Фушигуро, которому требуется огромное количество сил и концентрации, чтобы перехватить контроль хотя бы на пару секунд. Сукуна прекрасно знает – очень мало шаманов на такое способны, какими бы великими и непобедимыми они себя не мнили. А завышенное самомнение – это в принципе единственное, что у них на деле есть. Но Фушигуро также смог провести сидящего в собственной голове тысячелетнего двуликого, чтобы такое провернуть. Неплохо усыпил бдительность. Насколько же давно Сукуна не ощущал себя таким живым, как здесь и сейчас, сращивая кости швырнувшего себя в асфальт Фушигуро. – Всегда знал, что ты тот еще суицидник, Фушигуро, – с ядовитым весельем произносит Сукуна – но Фушигуро его игнорирует, отзываясь холодным: – Если бы я сейчас захотел – убил бы это тело. О да. Сукуна прекрасно все понимает. Понимает, что, помимо прочего – Фушигуро еще и умудрился подобрать время для перехвата контроля так, чтобы провести наглядную демонстрацию и покалечить себя. Но не убить. Холодный расчет. Чистая логика. И он не сможет повторить такое прямо сейчас – но, в конечном счете… Возможно, с упрямством Фушигуро и с его внутренней силой, в следующий раз он даже сумеет продержаться дольше пары секунд. Как увлекательно! – «Это тело», – дублирует его слова Сукуна. – То есть, ты осознаешь, что мне ничего не можешь сделать. – Я не совсем идиот. – Тогда в чем суть, Фушигуро? – лениво отзывается Сукуна, изображая непонимание – услышать ответы от самого Фушигуро гораздо любопытней; и добавляет насмешливым, едко-сладким тоном: – Ты же не путаешь меня с Итадори и не ожидаешь от меня некой сентиментальности по отношению к тебе и к твоему телу, правда? – Я думаю, что тебе зачем-то нужно мое тело, – холодно отзывается Фушигуро, насмешку игнорируя. – И зачем-то нужен я сам. Думаю, что я – не Юджи, не совершенный сосуд, и ты вряд ли сможешь меня воскресить, если я умру. Возможно, не смог бы после этого восстановить и мертвое тело – а значит, хотя бы ненадолго, но я бы тебя задержал, – короткая пауза; отчетливо ощутимое колебание прежде, чем Фушигуро все же продолжает: – А еще я думаю, что, если уж заключать сделку – то на условиях, которые будут выгодны нам обоим. Да. Это оно. То, чего Сукуна хотел. Чего ждал. По чему истосковался. То, что радикально отличает Фушигуро от Итадори – мозги. Хитрость. Умение просчитать выгоду и получить любой возможный максимум от происходящего вместо того, чтобы тупо переть напролом. На секунду Сукуна жалеет, что это не Фушигуро – тот самый сосуд. Так все это время, проведенное в чужой голове, было бы куда интереснее. С другой стороны... Ну, с Фушигуро занимательней заключать союз, заполучив его отдельно от себя – его силу, его ум, его расчетливость. – И чего же ты хочешь, Фушигуро? – перестав играть, наконец все же спрашивает Сукуна, уже догадываясь, что услышит. Фушигуро не заставляет себя ждать. – Цумики, – ну, здесь все понятно; Фушигуро не утруждается очевидными пояснениями, продолжая: – Юджи. Ты оставишь его и его тело в покое и больше не вселишься в него, не прикоснешься к нему, не причинишь ему вреда, – вполне ожидаемо. – Годжо Сатору. Ты поможешь освободить его. Полностью невредимым, со всеми его силами, – что ж, это тоже достаточно предсказуемо. Но Фушигуро еще не закончил – напоследок он припечатывает: – И. Находясь в моем теле, ты не убьешь никого, кроме своих старых приятелей. – Ты лишаешь происходящее всего веселья, Фушигуро, – скучным голосом отзывается Сукуна, хотя так-то ни одно из условий совсем не удивило. На секунду он замолкает – а затем будто со стороны слышит, как из него вдруг вырывается низкое и мрачное: – А ведь мы могли бы править миром вместе. Сукуна пораженно моргает, услышав собственные слова. Пытаясь их осознать. Ха. Так вот в чем все дело. Вот откуда взялось то недавнее «они» – вот что оно значило. Вот что значила та мимолетная, быстрая мысль, почти дублирующая только что сказанное. Но, озвученную – эту мысль уже не выходит так легко отбросить. Проигнорировать. Никогда за тысячу лет существования делить власть Сукуна не хотел ни с кем – что за идиотизм. Но сейчас образы в голове проносятся раньше, чем он успевает их остановить. Сейчас Сукуна вдруг представляет это. Представляет Фушигуро на троне рядом с самим собой. И не находит внутри себя отторжения. Фушигуро определенно трон был бы к лицу. А сам Сукуна изрядно развлекся бы, медленно подводя его к мысли о том, что он этого трона желает. Жаждет. Неожиданно. И занятно. Очень, очень занятно – над этим определенно стоит поразмыслить как-нибудь на досуге. Когда такой досуг представится. Сколько же веселья Сукуне предстоит. – Не заинтересован, – тем временем коротко, с проскользнувшим отвращением отзывается Фушигуро. И мощнее всего остального – мощнее тьмы, мощнее гнева, мощнее топящей его боли, – внутри Фушигуро сейчас полыхает отчетливая, кроваво-алая ненависть. Ненависть к нему, к Сукуне. Восхитительно. Вкусно. Сукуна с гоготом отталкивается от земли. – Это мы еще посмотрим.