Весьма занятно

Ангел падает. Как поэтично. Почти по-библейски. Сукуна смеется. – Разве сила не опьяняет, а? – провозглашает он вслух – а на деле персонально для одно-единственного человека. Притихший Фушигуро никак не реагирует. Скука. На самом деле, Сукуна должен бы злиться – в конце концов, если бы Фушигуро не устроил свой псевдо-суицид и не задержал его, их не догнали бы так просто. А теперь – вот. Придется разбираться. И так-то Сукуна, конечно, не против хорошей драки. Не против того, чтобы лишний раз показать свою мощь… вот только мощи этой пока что маловато. А Фушигуро, хоть у них и сделка – не особенно активно рвется помогать, гаденыш такой. Впрочем. Ангел все же падает. А Сукуна все же смеется. Эта сука бесила его и тысячу лет назад – и еще тысячу лет назад ее хотелось прикончить. Неплохо будет давнишние планы воплотить в жизнь. Вопрос только в том, выйдет ли сделать это сейчас. Все-таки Сукуна, каким бы самовлюбленным ублюдком он ни был – в состоянии адекватно оценивать свои силы. И адекватно оценивать силы своего противника. Да и присутствие бок о бок с собственным сознанием – сознания чужого, в планы Сукуны не входило. Без Фушигуро вот здесь, в черепной коробке, возможно, вышло бы вытащить на поверхность и использовать на полную силы, накопленные за время пребывания в теле сопляка. А следом – возможно, и силы самого Фушигуро. Сукуна был почти уверен – потери сестры окажется достаточно, чтобы Фушигуро сломать, чтобы все возможное сопротивление стереть в порошок. Чтобы его шаманскую тушку в полное распоряжение Сукуны предоставить. Опять же – на Фушигуро бы злиться, чтоб его. Вот только злиться совсем не выходит. Лишь ощущать отдаленную смесь разочарования и раздражения – но совсем не из-за присутствия Фушигуро. А из-за его молчания. Сукуна же чувствует – он здесь. Наблюдает. Выжидает. Готовится к чему-то – возможно, вновь перехватить контроль. Можно было бы попытаться эти проблески сознания Фушигуро задушить, загнать дальше, глубже. До конца нельзя быть уверенным, что все получилось бы – и получилось бы без вреда для этого тела. Только не после того, как Фушигуро был так близок к попытке себя убить – восхитительная наглость, ха. И все же – попробовать можно было бы. Это многое Сукуне упростило бы. И сделке их следовать не пришлось бы – в конце концов, в нее ведь не входил пункт о сохранности самого Фушигуро и его сознания. При всех своих мозгах, кое в чем Фушигуро все-таки до прискорбия схож с тем сопляком, в голове которого Сукуна потерял столько времени – оба о себе в ключевые моменты забывают. Только с Фушигуро дело обстоит еще хуже. Потому что этот не просто забывает – этот вполне осознанно готов собой пожертвовать там, где сопляк все же смерти боится, как бы в обратном себя ни убеждал. Поэтому с Фушигуро интереснее – и поэтому же Фушигуро выводит из себя сильнее. Сопляк вот максимум – иногда лишь слегка раздражал. Остальное время Сукуне попросту было на него плевать. Так-то плевать ему и на Фушигуро – тот нужен лишь в ключе пользы, которую может Сукуне принести. Но Сукуна так истосковался по этому – истосковался не только по силе и власти. Истосковался по тем, кто может хоть что-то противопоставить. По тем, кто стоит хотя бы секунды потраченного времени. Сопляк – не стоил. Годжо, самодовольный, возомнивший себя богом ублюдок – не стоил тоже. Хотя Сукуна признает – было бы крайне приятно его все же прихлопнуть. Для этого можно даже разрушить печать, в которой он сейчас заключен – но только после того, как Сукуна полную свою силу получит. Он все же не идиот. И осознает фактическую мощь Годжо. А уничтожать его, запечатанного – ну, это ведь совсем не весело. Фушигуро же… Это всегда увлекало Сукуну – такие редкие экземпляры, как он. Праведные и благочестивые снаружи – полыхающее и мрачные внутри. Совершающие исключительно правильные, доблестные поступки – будто по списку, для них персонально написанному. А там. Глубоко под кожей. Жаждущие проливать реки крови во благо. Определяя при этом благо своими персональными критериями. Критериями, которые весь остальной мир осудил бы. Но что весь остальной мир вообще понимает? Что понимают все эти бесполезные мешки с костями и мясом? На секунду Сукуна ныряет в голову Фушигуро; пока эта сука и ее сосуд – так очевидно пропавшая в Фушигуро девчонка – ненадолго отвлечены. Из строя не выведены – но временно дезориентированы. Сукуне нравится вот таких, как Фушигуро: благочестивых снаружи и темных внутри, – подводить к тому пути, которого они на самом деле желают, жаждут. Нравится окунать их лицом в темноту. Нравится смотреть, как они этой темнотой захлебываются. Как начинают ею наслаждаться. Как темнота с головой накрывает их. Поглощает их. Неспособных с ней справиться. На грани удержаться. Но Фушигуро… У этого – потенциал. Сукуне хочется проверить, выйдет ли у него на этой грани держаться, по этой грани отплясывать. Хочется научить Фушигуро пить темноту – и не захлебываться. Сыто облизываться. Хочется научить его делать темноту внутри себя своим союзником, а не врагом. Фушигуро – хороший ученик. Тогда, во время их единственной схватки, когда Сукуна играючи все атаки отбивал – хватило всего одной фразы, чтобы что-то щелкнуло. Чтобы Фушигуро наконец медленно, но все же начал приходить в себя; начал свою силу принимать, наращивать. Все это время из головы сопляка Сукуна наблюдал, как это происходило. Наблюдал. Выжидал. Впитывал. Наслаждался. Какого черта все эти годы делал Годжо, пока тренировал Фушигуро? Неужели, сэнсэй из него вот настолько бездарный, что он так и не смог хоть какую-то пользу Фушигуро принести? Шестиглазый – слышал Сукуна. Всесильный – слышал Сукуна. Смешно. И Сукуна ныряет в голову Фушигуро – не глубоко, лишь цепляя поверхностные воспоминания. Любуется тем, как Фушигуро образца средней школы – зеленый еще совсем, а уже яростный и мрачный там, за непроницаемой маской – лупит местных мудаков, как швыряет их друг на друга, как восседает на этой свалке избитых, но прискорбно живых тел, словно на своем личном... Ха. И Фушигуро говорит, что не заинтересован в троне? Кого он сильнее обмануть пытается: Сукуну или все же самого себя? – Ну же, Фушигуро, – мурлычет Сукуна теперь уже лишь мысленно, мягко выталкивая эти воспоминания еще ближе к поверхности, чтобы Фушигуро тоже видел; грубее пуская по жилам мощные разряды силы, чтобы Фушигуро тоже чувствовал. – Разве тебе этого не хочется? У тебя в теле столько не растраченной силы. Мощи. Такой потенциал, который ты бездарно тратишь. Присоединяйся. Повеселись со мной. Он говорит вкрадчиво. Почти шепотом. Мрачно-интимным, бархатистым. Пуская все больше и больше силы по жилам – по венам, чтобы сквозь сердце, чтобы лизнуло и защекотало сознание Фушигуро. Преображая образ из воспоминаний Фушигуро – и груда тел мудаков из его школы превращается в реальный трон, трон из костей и пепла, трон, на котором восседает Фушигуро. Более взрослая. Жесткая. Более острая его версия, взирающая на мир мрачно, опасно. С абсолютным. Неоспоримым превосходством. Сукуне вот такая картинка нравится. Он с удовольствием подвел бы Фушигуро к ее реализации – или хотя бы к мысли о том, что тот жаждет этой реализации. Сам же Фушигуро… Сам Фушигуро все так же ничего не отвечает – но Сукуна почти может почувствовать его фантомный тяжелый вздох, почти может увидеть его крепко сжатые кулаки. Определенно может ощутить, как дрожь проходится по его сознанию, находящемуся бок о бок с сознанием самого Сукуны… …а потом все заканчивается. Резко схлопывается. Фушигуро закрывается, он вновь – спокойствие. Твердость. Непрошибаемость. Если и есть что-то более увлекательное, чем темнота внутри Фушигуро – так это его сила воли. Та самая, с которой он этой темноте противостоит. Противостоит своим теням, не давая им себя поглотить – но при этом не понимая, что ему совсем не нужно воспринимать свою собственную силу, как врага. Она не причинит ему, своему хозяину, вреда. Она своему хозяину верна. Нужно только с этой силой подружиться, подружиться с ее – и своими собственными демонами. И тогда можно стать всесильным – а потом уже решать, что именно с этим всесилием делать. Иногда, чтоб темноту победить – с ней нужно не бороться. Ее нужно принять. И Сукуне хочется до Фушигуро это донести. Хочется показать. Научить. Хочется насладиться процессом. Хочется увидеть, как он, поняв и приняв свою темноту – поймет, что именно она всегда и была ему нужна. Сукуна думает об образе трона в голове Фушигуро, который преобразил из сваленных избитой грудой тел мудаков, обитавших в его школе… Что ж. Пожалуй, пока что рановато рядом с Фушигуро рисовать и собственный образ. Тем более, что Сукуне для начала самому бы понять: как так вышло, что на собственном троне, впервые за тысячу лет, рядом с собой хочется увидеть кого-то еще. Кого-то вполне определенного. И пока Фушигуро закрывается. Эта сука вновь атакует. Когда Сукуна уже хочет сложить ладони в печать – предвкушая предлог все же использовать силы Фушигуро, прочувствовать их, насладиться ими – Фушигуро в конце концов отзывается. – Мы заключили сделку. Ты никого не убьешь, – глухо рычит он. Сукуна цокает языком. Ни единого слова с того момента, как они заключили сделку; ни единого – в ответ на любые фразы, на любые подначки, на любое искушение. А теперь, наконец – перерыв в этом раздражающем молчании. И ради вот этого? Что за занудство. – Никого – кроме моих старых приятелей. Верно? – чуть нараспев, с намеком на угрозу произносит Сукуна – но Фушигуро не сдается. – Сосуд – не твой старый приятель. – Это всего лишь одна-единственная девчонка, – со скользнувшим в голос раздражением отвечает Сукуна, одновременно с этим спасаясь от атак бегством и блокируя удары; что за жалкое дерьмо. – Это не твоя сестра. Не бесполезный сопляк Итадори, которым ты так дорожишь. Даже не этот твой шестиглазый ублюдок. Но тут он цепляется за еще одно воспоминание – здесь, на поверхности. Тянет его наружу. Присматривается – так вот оно что. Цедит с ядовитой насмешкой. – Ты уже один раз ее жалкую жизнь спас – и теперь собрался до конца дней своих такой ерундой страдать? Но на эту подначку Фушигуро ничего не отвечает, лишь продолжает талдычить свое: – У нас сделка, Сукуна. Сукуна раздраженно шипит, не особенно понимая при этом, почему именно это так сильно его выводит. Ладно. Сестра-сопляк-Годжо – с этим можно смириться. Всякое бесполезное дерьмо про привязанность, преданность и прочее. Но какая-то девчонка? Которую Фушигуро видел один раз в жизни – а теперь делает вид, будто даже не помнит? А она так очевидно щенком за ним таскается, глазами этими щенячьими смотрит. Как и тогда, много лет назад смотрела, когда гончая Фушигуро вывела ее, чумазую и костлявую, к людям. Сентиментальная. Человеческая. Херь. Или что? Фушигуро это нравится? У Фушигуро на эту херь были планы? Думал, однажды отойдет от всех этих шаманских дел, купит себе милый домик где-нибудь в глуши, заживет там с этой девкой, наплодит кучу детишек?.. Когда Фушигуро отчетливо морщится в ответ на эту картинку, услужливо ему Сукуной подброшенную – сам Сукуна начинает гоготать. Да, такие сопливые мечты скорее в стиле сопляка Итадори. Фушигуро же… Фушигуро скорее уж так и сдохнет, своему шаманскому дерьму преданный – и эта мысль отчего-то совершенно не радует. Если только в контексте того, что – никаких милых домиков, никаких сопливых девок, никакой оравы детишек Фушигуро достоин большего, чем эта херня. Фушигуро бы миром править, а не проебывать свою жизнь за чужие жалкие идеалы – будь то самодовольные шаманские, будь то розово-сопливые девчачьи. Но – девчонка с ее щенячьим, направленным на Фушигуро взглядом, все-таки бесит. Сукуна широко оскаливается. Нельзя убивать ее? Ладно. В условия их сделки не входило, что Сукуна не может слегка повеселиться. И раз уж Фушигуро отказывается его развлекать… Эх. Все приходится делать самому. В конце концов, бежать и дальше больше не вариант – приходится признать, что эта девчонка-сосуд с засевшей в ней мразью не те, кого недооценивать стоит. Связь такой мощи, такой симбиоз, как у них, Сукуна никогда не хотел с сопляком. С другой стороны – Фушигуро… Хм. Нет. Тоже не то. Даже при наличии такой возможности, Фушигуро в перспективе Сукуна хотел бы видеть отдельно от самого себя – и эту мысль тоже надо обдумать. Впрочем, сейчас не о том. Сейчас, когда очередная атака все-таки прилетает в Сукуну – он выворачивает происходящее в свою пользу; всегда отлично это умел. Делает лицо посмазливее. Голос послаще. Все в каноне тех идеальных сопляков, о которых мечтают вот такие сентиментальные, витающие в своих блевотно-розовых мечтах девочки – в каноне тех сопляков, к числу которых Фушигуро никогда не принадлежал. За все время существования Сукуны такие девочки никогда не менялись. Века сгнивали за веками – а они никогда не переставали вестись на одни и те же уловки. На одни и те же улыбки. На одни и те же слова. – Хана. Я все вспомнил. Спасибо, – с фальшивой проникновенностью произносит он таким голосом, каким Фушигуро никогда бы не заговорил. Глядя таким мягким взглядом, каким Фушигуро никогда бы не смотрел. Протягивая девке руку так драматично, как Фушигуро никогда бы не стал делать. И наблюдая за тем, как это с ходу работает. Как она тут же ведется, не обращая внимание на вопль твари внутри себя. Предсказуемо. Ожидаемо. Скучно. И вот эта – надеялась хоть чем-то Фушигуро зацепить? Вот эта, которая даже отличить реального Фушигуро от насквозь фальшивой, сырой подделки не в состоянии? А Сукуна ведь даже не старается. У него и татуировки на месте остаются – но девка ни на что внимания не обращает, тут же с готовностью на слащавую херь ведясь. Ну смешно же. Фушигуро в голове Сукуны в это время зло рычит. – Какого хера ты делаешь? А Сукуна сыто оскаливается в ответ, ощущая прилив пульсирующей в венах силы – ощущая приятный привкус своей скорой победы. – Веселюсь.