Весьма занятно

– Как ты изменился, пока мы не виделись, Мегуми. Но есть и то, что не изменилось – Годжо как был раздражающим ублюдком, так и остался. Ну хоть стабильно в их нестабильном мире! И все же. Что-то не так. Что-то неправильно. В отличие от прошлого их сражения, когда Сукуна был до жалкого слаб, только попав в тело сопляка, съевшего всего один палец – сейчас ему есть, что Годжо противопоставить. Сейчас это должно быть куда веселее. Но веселиться почему-то не получается. Сукуна все еще прекрасно помнит, как Годжо ухмылялся, бахвалился, красовался, когда они дрались впервые. Помнит, как он прямым текстом говорил, что хочет повыделываться перед своим учеником. Перед Фушигуро. Помнит, как все это по отдельности – и тем более в сочетании – бесило до скрежета зубовного. Бесило то, насколько играючи, совершенно усилий не прилагая, Годжо отражал любую его попытку атаковать. Сейчас же все в нем – от выражения лица до того, как он держится – демонстрирует, что происходящее Годжо наконец воспринимает всерьез. Вроде бы, чисто теоретически – этот факт должен принести хотя бы толику внутреннего удовлетворения. Потому что Годжо явно планирует сражаться в полную силу и по-настоящему. Без тени улыбки на губах. А значит, Сукуна наконец получит нормальную драку – и наконец этого раздражающего уебка по асфальту раскатает. Вот только… Что-то. Не. Так. Очевидно, заточение в печати тюремных владений не могло пройти для него бесследно – даже с учетом того, что Годжо шестиглазый, называемый сильнейшим шаманом своего времени. Тем более по этой причине. Чем больше сила. Тем мощнее отдача. Но Сукуна всматривается – и не может до конца понять, в чем эта отдача заключается. На чем именно базируются изменения, который он считывает больше интуицией и чуйкой, чем сознанием. Мазнув взглядом по Кендзяку, Сукуна анализирует сцену, свидетелем которой только что стал. Кажется, Годжо не знает, кто именно находится в этом теле – но при этом заинтересован в самом теле. Можно ли это как-то использовать? Вероятно. Хотя часть Сукуны хотела бы просто отойти в сторонку и пустить все на самотек – любопытно было бы посмотреть, кто из них двоих, Годжо или Кендзяку, кого размазал бы по стенке. Судя по реакции Кендзяку – покатились в клоаку его планы, в которых он всегда так самодовольно уверен. Посмотреть, как Годжо окончательно это самодовольство сотрет? Как продемонстрирует Кендзяку, что он не настолько гениален и всемогущ, как себя мнит? Любопытно. И не совсем в интересах Сукуны. Впрочем, обратная ситуация – та, где уже Кендзяку самодовольство Годжо стирает – тоже была бы любопытна. Но как насчет того, в чьем теле сейчас находится сам Сукуна? Потому что на него Годжо смотрит так, будто значения это не имеет. Годжо смотрит так, будто его вовсе не волнует, чье тело он перед собой видит. Годжо смотрит так, будто – готов сражаться насмерть. Да, он серьезен. Но при этом, кажется, угрозой Сукуну все еще не воспринимает – просто хотел бы побыстрее избавиться от него, как от досадной помехи; оскорбительно, между прочим. Секунды ломаются и рассыпаются – а Сукуне заинтересованность Годжо в том, чье тело Кендзяку облюбовал, все сильнее кажется зацикленностью. Какой-то навязчивой идеей, стоящей во главе всего. И, когда Сукуна заглядывает Годжо в глаза, не скрытые сейчас обычной повязкой. Он вдруг на секунду не уверен, кто из них двоих на самом деле – хладнокровно-озлобленное и жаждущее крови тысячелетнее проклятие. – Кажется, твоего драгоценного Годжо не особенно волнует то, выживешь ли ты. Наслаждаешься таким поворотом, Фушигуро? Тишина. Тишина. Тишина. По ту сторону – абсолютная непроницаемая тишина, воцарившаяся там после того, как Сукуна убил сестру Фушигуро. И после их короткого диалога. Тогда ему казалось – это стало последней каплей. Фитилем, подожженным для грядущего взрыва. Казалось – сейчас Фушигуро проломит наконец стену, отделяющую его от контроля над собственным телом; или хотя бы попытается. Казалось – сейчас будет весело. Потому что их ждет весьма веселое противостояние. Но ничего не произошло. Всколыхнулось. Забурлило. Сгустившейся темнотой заискрило. …и затихло. Обратилось абсолютным, всепоглощающим ничем. Согласно любой возможной логике – это отменная новость. Потому что это целиком и полностью вписывается в изначальные планы Сукуны – теперь никто не будет зудеть в его голове, толкать праведные речи, спорить с ним, противостоять ему, пытаться разрушить все его замыслы. Теперь это тело целиком и полностью, безраздельно принадлежит ему – что дает возможность наконец сразиться с Годжо почти в полную мощь. Наконец показать, чего стоит его шаманское самолюбие. Его вознесение едва ли не в ранг бога. Блядь. Так какого хуя Сукуна не ощущает никакого удовлетворения из-за этого? – А как тебе тот сценарий, где это я убиваю Годжо, а не наоборот, и ты за этим наблюдаешь? – продолжает он мысленно вбрасывать в пустоту – пустота не отзывается. Сукуна опять смотрит Годжо в глаза. И там ему мерещится такая же равнодушная пустота, которая осталась на месте Фушигуро. Разве они, люди, не ценят всякое человеческое дерьмо, вроде привязанностей и прочей херни? Ладно, сопляка Годжо тогда еще совсем не знал – вот и было на него плевать. Вот и использовал его, как пешку в своей шахматной партии. Забавно. Годжо – как Кендзяку, но в мире шаманов. Такой же игрок, возомнивший себя всесильным – и оба мнят себя выше других и друг друга. И где же вся эта шаманская доблесть и честь, если они используют те же методы, что и проклятия – только прикрываются словами покрасивее? Хотя, тут стоит отдать должное Кендзяку – тот тоже красивыми словами чужие головы захламлять умеет. Да и Сукуна умеет, когда захочет. И все же. Жизнь случайного сопляка – жертва во имя общего блага, ради смерти тысячелетней мрази, которая, оставаясь в живых, может куда больше вот таких сопляков порешить. Реки их крови по улочкам пустить. Сукуна более чем в состоянии оценить такой хладнокровный расчет. Но все же – что насчет Фушигуро? Даже не закапываясь внутрь его памяти, Сукуна может сказать, что они с Годжо – совсем не чужие друг другу люди. Хотя Сукуна почти уверен – Фушигуро бы в жизни вслух не признал, что ему на своего драгоценного сэнсэя не плевать. Судя по тем же воспоминаниям – есть подозрение, что и Годжо в этом точно такой же. Чтобы это понять, нужно всего лишь смотреть под правильным углом – что Фушигуро делать явно отказывался, продолжая верить, будто Годжо до него дела нет. Ну да это уже не проблемы Сукуны. Вот только сейчас. Кажется. Годжо и впрямь плевать. Плевать, кто перед ним. Плевать, безымянный ли сопляк – или Фушигуро. Плевать – потому что есть цель. А средства, которые придется использовать ради достижения цели. И трупы, по которым придется ради этого пойти. Всего лишь издержки. Можно пренебречь. Та логика, которую Сукуна ожидал бы от самого себя – и согласно которой, в общем-то, действует. Но разве шаманы не должны действовать иначе? В теории. Впрочем, тысяча лет существования Сукуны раз за разом наглядно ему демонстрируют. Проклятия и шаманы – две стороны одной медали. Просто в одних чуть больше злости – во вторых чуть больше пафоса. И попробуй пойми, о ком где речь – потому что Кендзяку вот рекорды пафоса профессионально бить умеет. Но шаманы продолжают настаивать на праведности своего пути – и любые жертвы списывать на эту праведность, оправдывая и обеляя себя. Разочаровывает. Поэтому шаманы и бесят. Просто лживая, двуличная гниль, мнящая себя богами. – Что, хочешь следом за сестрицей еще и Годжо потерять? Тишина. Тишина. Тишина. Сукуна не жалеет, что убил сестру Фушигуро – он не умеет жалеть. Но все же его слово всегда чего-то стоило. Но теперь выходит, что не стоит оно ничего. А в собственной голове скучно, уныло и пусто. Как Сукуна вообще раньше без этого надоедливого зуда Фушигуро жил? Теперь придется вспоминать. Кажется, что Годжо так просто готов Фушигуро пожертвовать – но при этом его целью даже не стоит убийство Сукуны. Похоже, что цель – всего-то тело, в котором пребывает Кендзяку. Оно и впрямь того стоит? Куда сильнее волноваться об уже мертвом и о возможности его добить – чем о все еще живом и о возможности его спасти? Ну… возможно живом. – Значит, ваши хваленые рассказы о человеческой привязанности на самом деле ни черта не стоят? – мысленно швыряет Сукуна слова в пустоту – и ожидаемо не получает отклика. Тишина. Тишина. Тишина. Но проверить, действительно ли догадки Сукуны верны, ему так не представляется возможность – по крайней мере, здесь и сейчас. Потому что приходится притормозить, остановиться. Потому что приходится с сожалением их с Годжо сражение отложить. Чертов Кендзяку с его чертовыми напоминаниями. «Прежде чем сражаться с ним, сдержи данное мне слово». Да. Точно. Слово, данное Сукуной, когда-то чего-то стоило; вроде бы, до сих пор стоит – но сестра Фушигуро все же мертва. А в голове – все же тишина. Годжо принимается ебланить, вновь понемногу нести знакомую чушь. Но глаза – все еще стеклянные. Пустые. – Я выиграю, – напоследок чеканит он холодным голосом и с самодовольной рожей – Сукуна мысленно хмыкает. – Кажется, Годжо все же планирует убить тебя вместе со мной, – равнодушно сообщает он пустоте. И в этот миг. Неожиданно. Пустота вздрагивает. Идет рябью. Отзывается глухим, отдаленным голосом, будто пробивающимся сквозь толщу тьмы. – Передай ему спасибо, когда он нас убьет. Пустота затихает. Вновь обращается ничем. «Когда», а не «если», – замечает Сукуна. «Нас», – замечает Сукуна. И смеется.