Весьма занятно

Сукуна этого не хотел. Самое смешное, что он действительно этого не хотел. Если бы Фушигуро не откликнулся в его голове – хотел бы. И планировал бы. И сделал бы. И ни о чем не жалел бы – Сукуне в принципе не знакомо ни одно из проявлений жалости. Ни к себе, ни к другим, ни к своим поступкам – и их последствиям. Но он наблюдает, как Фушигуро Цумики рассыпается у него на глазах. И ощущает, как Фушигуро Мегуми рассыпается там, глубоко внутри. – Фушигуро, – собственный голос звучит неожиданно хрипло, когда Сукуна пытается дозваться – Фушигуро не реагирует. Конечно же, нет. И что Сукуна может сказать? Мне жаль? – ему не знакома жалость. Я не хотел? – он правда не хотел, но это не изменит результата. Не изменит того, что, даже если не хотел – не сделал ничего, чтобы происходящее остановить. Исправить. Не изменит того, что он тысячелетнее проклятие – а тысячелетние проклятия не оправдываются. Никогда. Ни перед кем. Тем более – перед каким-то шаманом; лишь жалким человеком – мешком мяса и костей. Тем более… Тем более – даже в собственных ушах оправдание звучит слабо. Физически можно ощутить, как ту часть сознания, которую занимает Фушигуро – начинает топить в темноте. В черноте. В оглушающей, непроницаемой тьме. Что-то внутри сжимается – странно и незнакомо. Если так продолжится. Это тело будет безраздельно принадлежать Сукуне. Отличный расклад, на самом деле. То, чего он изначально хотел. То, чего должен был добиваться. Цель, которую преследовал с тех пор, как впервые встретил Фушигуро Мегуми. И на пути к этой цели сам Фушигуро Мегуми был лишь средством. Использовать – выбросить. Тогда почему Сукуна не ощущает даже отголоска удовлетворения, когда давний план наконец подходит к своему логичному – и желаемому – финалу? – Фушигуро, я… – пытается снова. Но как это продолжить? Сукуна смотрит на умирающую Фушигуро Цумики – смотрит на умирающую Ёродзу. Для Ёродзу, вероятно, их знакомство стало целой историей – для Сукуны оно было едва ли раздражающим фоном. Нелепа сама мысль о том, что она и впрямь считала, будто сможет его победить. Будто сможет его убить. И все же – это было сражение. Она хотела либо убить – либо умереть, судьба сосуда ее не волновала; едва ли Ёродзу вообще о нем задумывалась. А Сукуна… Сукуна забылся. Сукуна увлекся. Сукуна слишком привык убивать – Сукуна совсем не привык спасать. У Сукуны в кости вбито – смерть и власть. Власть и смерть. Он не хотел, не планировал – но сделал то, к чему привиты все его инстинкты. К чему сводятся желания тысячелетнего проклятия. Сражение всегда заканчивается чьей-то смертью – ею оно и окончилось. Смерть должна вести по цепочке к власти. К власти эта смерть и ведет. Становится очередной ступенью, по которой нужно взойти – на пути к трону. Даже если эта ступень больше не была частью плана – она оставалась нужна. Сукуна должен быть удовлетворен. Должен. И речь ведь не о смерти самой Ёродзу – она лишь случайная преграда. О ее спасении речи никогда не шло – речи никогда не шло хоть о какой-то ее существенности. Нелепо, что Ёродзу и впрямь считала, будто Сукуна может захотеть что-то в память о ней оставить на всю свою жизнь. Она не любила его – пусть и считала иначе. Протащила свою одержимость сквозь века – но так ничего и не поняла. Поразительно глупы могут быть не только люди. И все же – Сукуна не ощущает ни удовлетворения, ни ликования, глядя на ее смерть. Не ощущает он и ужаса или скорби – типично человеческое, бессмысленное, тысячелетнему проклятию неведомое. Ничего не ощущает, холодно глядя на развернувшуюся перед ним сцену. Они знакомы тысячелетие. Для нее – история. Для него – вспышка на фоне. И все же – это тысячелетие, а глупы могут быть не только люди. И жалости могут заслуживать не только люди – вот только Сукуна не умеет жалость испытывать. С другой стороны – Фушигуро Мегуми… Сукуну с Ёродзу связывала одержимость – с ее стороны, равнодушие – с его стороны. Фушигуро Мегуми и Фушигуро Цумики связывала любовь. Вероятно – с обеих сторон. Сукуна ничего не ощущает – зато ощущает Фушигуро Мегуми. – Мегуми… – зовет Сукуна тише, с какой-то странной, незнакомой ему самому интонацией. И Фушигуро Мегуми наконец откликается. И Фушигуро Мегуми произносит вязнущим в темноте, далеким голосом: – Только идиот поверит тысячелетнему проклятию и станет заключать с ним сделки, верно? – Верно, – эхом отзывается Сукуна. Верно. Только идиот – или тот, кто ради любви пойдет на все, даже будучи самым рациональным и здравомыслящим существом на свете. Забавно. Это ведь должно быть одно и то же, не так ли? Люди мнят себя экспертами в любви – но часто забывают, как много у нее оттенков. Забывают, что любовь – это не только о романтике, о сексе, о жажде. В первую очередь – не о них. Вот только люди упрощают все, что можно упростить. Низводят высокие концепции до ничтожных желаний. До похоти. До разложения в грязь собственных принципов. Одна из причин, почему Сукуна людей презирает. Как правило – всех. Но из любого правила есть исключения. Его исключение задыхается мраком – Сукуна вспоминает, как хотел научить его мраком дышать, мраком управлять. Фушигуро Мегуми смог бы – один из немногих, кто смог бы. Один из тех, кто не кричит о своей любви громко, пафосно и навзрыд. Один из тех, кто ради своей любви делает. Тихо, на износ и до летального исхода. Фушигуро Мегуми захлебывается в темноте. А Сукуна не может заставить себя происходящим наслаждаться. Вместо этого он закрывает глаза, глубоко вдыхает – и ныряет, целиком проваливается в память Фушигуро Мегуми. Цепляет куски и ошметки тут и там. Цумики. Цумики. Цумики. Ссоры. Острые взгляды. Пакет молока в затылок. Звезды далеко-далеко в небе. Детский палец, ведущий от одной к другой. Хихиканье и шепот в темноте. Названия созвездий, оседающие в памяти. Широкая улыбка и темные очки. Раздражение. Детские руки в широких ладонях. Закатанные глаза. Сладости. Хмыканье. Дразняще высунутый язык. Неуклюжие пальцы, учащиеся заплетать девичьи косы. Отстраненность и холод – привязанность и тепло. Разные и спорящие – похожие и понимающие. Отыскивающие точки соприкосновения. Тени. Тени. Ластящиеся гончие. Глупости. Щелчок по носу – протяжное нытье долговязого ребенка, притворяющегося взрослым. Пихание плечами. Защитная стойка. Двое – против всех косых взглядов. Один – за другого. Вместе – друг за друга. Лежащие бок о бок с переплетенными пальцами – дети в огромном, ломающем мире, где есть только они друг у друга. Цумики. Цумики. Цумики. Годжо. Любовь. Не романтика. Не похоть. Не жажда. Семья. Связь сильнее, чем кровная. Потому что кровная – она может предать. Потому что кровная – она может обернуться удаляющейся широкой спиной того, кто должен был стать опорой. Потому что кровная – она может свестись к предательству. К разбитому нутру оставленного позади ребенка. Настоящая семья – это больше, чем кровь. Это та любовь, которая – стеной, скалой. Крепостью. Сквозь миры. Сквозь века. Сквозь тьму. Сукуна открывает глаза с шумным выдохом. Запрокидывает голову к небу. Что-то внутри – незнакомо сжимается. Тянет. Принадлежит ли это что-то Сукуне – или лишь телу, в котором он находится? Лишь тому, чье сознание сейчас тонет во тьме? Сукуна не знает. И почему-то не уверен, хочет ли знать. Видела ли Ёродзу эту любовь в голове Фушигуро Цумики? – мелькает в голове отстраненная мысль. Или она не потрудилась посмотреть? …а почему потрудился сам Сукуна? – Я убил ее, – произносит он ничего не выражающим, предельно спокойным голосом. Ни оправданий, ни сожалений – ничего. Констатация факта. – Теперь ты должен убить меня. Тишина. Тишина. Тьма в части сознания, принадлежащей Фушигуро Мегуми – нарастает, сгущается, давит. Налипает на воспоминания – тонкой паутиной затягивает ссоры, улыбки и звездный шепот в ночи. – А вот это – Полярная звезда. Она никогда не меняет свое положение, так что моряки часто используют ее, как путеводную. – Да. У меня тоже такая есть. – Что? – Неважно. Ориентиры Фушигуро Мегуми. Его путеводная. Сестра, которая была его маяком – его моральными принципами, его компасом, его знанием грани; знанием того, где хорошо – где плохо. Теперь Сукуна понимает. И в то же время – не понимает абсолютно. Возможно, в чем-то он глупее, чем Ёродзу – или глуп здесь только Фушигуро Мегуми. Сейчас сложно понять. Но теперь ориентира нет. Тьма топит. Душит. Тьма, которой Сукуна хотел научить Фушигуро Мегуми управлять. Глаза закрываются. Сейчас Сукуна не уверен. А нужно ли Фушигуро Мегуми чему-либо учить. – Да. Должен, – отзывается холодный голос в голове. Тьма топит до краев, заливает до самой грани – и далеко через грань. Фушигуро Мегуми сжимает тьму в кулаке. Превращает ее в свою тень. Покорную. Ластящуюся. И ломится вперед. Наконец ощутив вспышку удовлетворения – Сукуна разводит руки и улыбается. Сукуна ждет. Ждет. Ждет.