Любовью на любовь

В моей голове звери.

Они бы тебя съели,

если бы я разрешил.*

      Зима приходила в январе, и долго кружила над безликим городом и посеревшими ещё с приходом осени домами. Зима приходила всегда запоздавшим снегопадом, снежинками мокрыми, прилипчивыми, соскучившимися по людскому теплу, которое в свою очередь их и убивало, изничтожало нещадно и беспощадно, превращая их безвредное и недолговечное существование в один только еле заметный, влажный след на чем бы то ни было, быстро сходящий на нет, будто и не было его вовсе. Однако, до Рюноске дотрагиваясь, эти хрупкие, сброшенные небосводом белесые звездочки только замирали неподвижно, застывая и останавливаясь где-то в его ресницах, в волосах, разбавляя и без того беспроглядно густую черноту, поблескивая в свете мерцающих тоскливо-желтым цветом фонарей.       Холода вампиры не чувствуют, а по распространенным отчего-то суевериям, якобы, не чувствуют вообще ничего, ничего кроме голода, всепоглощающего и часто заменяющего разум. Голода дикого, животного и первобытного. Отнюдь, и если придется это доказывать, то Ацуши, скорее всего, расшибется весь, подерется, покусается, нежели примет поражение, голос сорвет, что угодно сделает, потому как правда у него своя, и в том она состоит, что вампиру, как и человеку любому, точно также нужен человек. И причины отчасти, иные, а отчасти и метафорично — схожие. Как и обычный человек, и неважно, обремененный способностью, особенностями или чем-либо ещё или же нет, без родственной души, души, что саму себя ему вверит, вампир долго не проживет, надолго разум не сохранит, выжить в этом мире не сможет без жертвы немногой, без жертвы от кого-либо ему обращенной. Никто, конечно же, не обязан, но так и люди никому ничем не обязаны, но несмотря на это ещё способны любить.       Так и всякий вампир — способен, даже такой, как Акутагава Рюноске. Тем более такой, как Акутагава Рюноске, допускает мысль Накаджиме, и тут же её подтверждает, слыша рядом никакими эмоциями не окрашенное, но в этой паре слов и без них все выражающее: — Ты замерз, тигр. Иди сюда. — А он и вправду, сам не сразу понял, не обратил внимания на покрасневшие, дрожащие пальцы; на укушенные холодом щеки, на заледеневшие уши; поцарапанный морозным ветром нос. Вдогонку тем словам бегут следующие, уже характернее, фактурнее, отчитывающие больше: — Говорил же, теплее одевайся. Доволен?       Ацуши мнется, неловкость чувствуя, стыд, что даже разогреться немного помогает, но только немного. Глаза отводит, руки глубже в карманы пряча.       — Прости, Аку-сан. Не хотел тебя утруждать. Все нормально! Мы всё равно скоро придем, и нет ничего страшного в том, чтобы…       — Отсутствие шапки и теплого шарфа вместе с курткой поплотнее не делают тебя больно круче, знаешь? Как маленький ребенок, Накаджиме. Мне самому тебя одевать, когда мы идем куда-то вместе?       Если Рюноске решил согреть Ацуши, заставив того гореть от стыда — у него это неплохо получается, стоит признать, и от такого количества нападок, а Ацуши знает, что брошены они, прежде всего, с любовью, заставляет его растеряться.       — Акутагава… Хотел что-то сказать в своё оправдание, объясниться, быть может, чтоб не выглядеть настолько безответственным, настолько инфантильным в глазах не только Рюноске, но и своих, только вот не дают, не позволяют и слова вставить, подходят ближе, руки скрестив, и в тоне приказном прося:       — Обратись. Я тебя согрею. Знаю, ты можешь контролировать это своё… перевоплощение. Собственного тепла от меня не дождешься, но спрятать от холода могу. Давай, джинко. Из оцепенения не выходя, Ацуши считал себя полностью морально и эмоционально добитым от самого факта происхождения этой сцены сейчас, от озвученной им просьбы, от того, как ласково прозвучало теперешнее привычное и обычное “тигр” с чужих уст… Он уже подумал, что сам весь — из снега и льда, из морозов и вековых холодов, потому как от этого будто бы начал уверенно таять, терять опору и уверенность в своем плотском существовании и его оболочке.       — Погоди, ты… Правда что-ли? Нет, нет, ты шутишь. Шутишь же?.. И без того вечно хмурый взгляд стал ещё на пару градусов холоднее.       — Могу забрать слова назад. Ацуши вздрогнул, и более не произнес ни слова, понимая, что и от кого может потерять.       Обращается он тоже без лишних слов, только вместо привычного для Рюноске тигра-переростка, огромного, мощного зверя, устрашающего зверя, перед ним предстал… тигренок. Тигренок, почти с сугробами слившейся, — только полосы и глаза помогали отличить, — Тигренок, что задрожал тут же, шерсть распушив, сжавшись всем своим маленьким тельцем. Акутагава пару раз моргнул. Он знал, что это будет… меньше обычной формы, но не чтоб настолько?..       Вздох.       Мужчина опускается перед ним, пальто распахивая, шарф с себя снимая. Одевался по погоде он больше по привычке, да и странно было бы, если б он не пытался слиться с гардеробом условного большинства, и ходил всё время в том, в чем и обычно, да и… теперь ещё одна причина была. Перчатки с собою возьмет, шарф, ещё что — и временами Накаджиме отдает, просто потому что, просто потому что это был один из простейших языков любви. И ему доступный. Это маленькое, неловкое и пушистое нечто он слегка укутывает в шарф, а после — прячет у небьющегося сердца, прячет в пальто, так, словно он только что бездомного котенка подобрал, не более, так, словно Тигр не оборотнем был каким, не мифическим джинко, тигром-человеком, а чем-то настолько хрупким, что прятать нужно от мира окружающего и постороннего, — если кто и оставит на нём укусы резкие, укусы грубые, укусы отрезвляющие, так это будет никто иной как сам Акутагава.       — Ну… согреваешься?       В ответ фырканье, и вроде как положительное, о чем говорит ещё та нежность, с которой Ацуши прячется в нем, зарывается и утыкается в него.       — Тогда, — говорит Акутагава, поднимаясь и выпрямляясь, — Идем домой, тигренок. Если бы тигры могли мурчать, именно это бы Рюноске сейчас и ощутил.