Любовью на любовь

Не хочу я домой, не хочу я к тебе

Где мой самоконтроль? Это просто пиздец

Я целуюсь с тобой, пока не надоест

Твои губы я съем, это просто пиздец.*

      Ночь. Холод. Голод. Голод не его, чужой, понимает Ацуши, и нечего было гадать, ведь жил с вампиром под одной крышей… С вампиром, что отчасти, но очевидные потребности собственной сущности отрицал. И признавать, пока совсем невыносимо не будет, не собирался. Сначала это было… кажется, что-то вроде:       — Я никогда не опущусь до того, чтобы выпить твоей крови, зверь. Сейчас же приняло характер немного иной:       — Ни один вампир, даже я, крови твоей не получит. Усвоил? Не смей ею растрачиваться.       Ацуши не нравилось ничего из этого, ни одна из крайностей, с каждой из которых он уже порядком устал бороться. Сначала с одной, теперь — со второю, и всё это несмотря на те моменты их работы в своем тандеме, когда кровь Накаджиме была ему жизненно необходимой, когда без неё — не было бы его рядом, да и не рядом, не было бы вообще, и после всего ими пережитого единственный, пусть и не совсем человек, но которому Ацуши полностью шею свою готов подставить, обнажить и открыть — Рюноске и являлся, и неважно, для поцелуя ли, иль же укуса, готов был ко всему, можешь даже не спрашивать…       Ну, он и не спрашивал, но и не делал. В отличие от Ацуши, что решимости понабрался, что кожею и чутьем оборотня чувствовал это, эту жажду, которую ни водою, ничем не утолить, кроме как разве что кровью, это навязчивое желание, когда как весь эмоциональный диапазон Акутагавы можно было описать прямо сейчас как безразличие. Безразличие полное ко всему, что было вокруг, к самому себе, и уж тем более — к желаниям своим, потому как когда ему все же участь разбирать работу бумажную выпадает, в неё он полностью и погружен, не оттащишь и не отвлечешь. Сегодня было слишком много прочих, но также ответственности требующих обязанностей, и Куникида разрешил забрать бумаги домой, что они и сделали, однако со своей стопкой отчетов Ацуши разобрался ещё до ужина, а вот он…       Накаджиме подавляет вздох; не даёт себе смотреть на Рюноске дольше пары секунд, лишь бы тот не заподозрил ничего лишнего, ничего, что будет сейчас некстати, что могло бы сломать его план по искушению вампира. К нему, сидящему за кухонным столом вместе с кипой бумаг и ноутбуком, он пытается подобраться сзади. И делает это, надо признать, бесшумно, но гениальный план проваливается на моменте недочета одного небольшого факта: нежить легко может учуять человека поблизости, услышать его сердцебиение, даже самое тихое дыхание, что с Ацуши и произошло.       — Чтобы ты не задумал, советую прекратить. И дать мне спокойно закончить работу. Лучше иди в кровать, я скоро присоединюсь.       Теперь не было причины подавлять разочарованного вздоха, но, однако, был запасной план. Он все равно подходит, пусть и не пытаясь уже своего присутствия скрыть, руки кладет на спинку стула, слегка наклоняясь к мужчине.       — Чего не в кабинете..?       — Смена обстановки. Да и, там был ты.       — С каких пор я — преграда для твоей работы там?       — Не с каких, а до каких. До таких, пока остаешься жив.       Ну и как это воспринимать…       Накаджиме опешил, почувствовав себя так, будто ему угрожают. Зато честно. Наверное.       Ацуши носом зарывается в волосы Рюноске.       — Мы же работаем вместе. Да и, ты всегда можешь…       — Да, работаем. И нет, не могу. Мы уже говорили об этом, тигр. Повторять я не намерен. Часы нашей совместной работы — высшая концентрация, сдержанность и самообладание. Как бы не хотел этого признавать, но у вампирской сущности эти ресурсы не в изобилии. Так что…       — Так что ты можешь просто попросить.       — Ацуши.       Ровный голос черствеет во мгновение ока, и взгляд, брошенный небрежно и через плечо, предупреждающий, действует отрезвляюще. Это заставляет лишь напрячься, стать готовым, к, например, беззлобно отпущенному подзатыльнику за то, что когда-то оговоренное затрагивает снова, чего Рюноске совсем, ни при каких обстоятельствах не любил. Но отказаться от исходного плана Ацуши все ещё не был готов и вряд ли будет, а потому, будто всерьёз всё вышеупомянутое не воспринимая, — был же напорист, когда особенно хотел… — приобнимает сзади, носом заново и снова зарываясь в его темные волосы, наводя на голове небольшой беспорядок.       Теперь напрягается, опешив, уже сам Акутагава. Такие знаки внимания, такие внезапные… физические контакты, так ещё и нежные, боли не приносящие следом за собою, от существа его целиком и полностью принимающим, признающим, от того, кому он более не боялся повернуться спиною. И Ацуши, с явной нежностью и полуулыбкой на губах, в словах и тонах, произносит тихое, прижимаясь плотнее.       — Ты же слышишь его? Сердце.       — Накаджи-…       — Просто ответь.       Снова — вздох.       — Слышу. Отчетливо.       — Ты уже не раз спасал меня, несмотря на то, что не так давно мы пытались убить друг-друга… — Перед глазами всё ещё четкой картиной было воспоминание о перерезанной шее; об огромном, ужасно огромном количестве крови. — Но всё ещё не желаешь брать тебе предназначенное. Но не перебивай, дай договорить, Аку. Я хотел бы, чтоб у нас был с тобой ещё один уговор. Небольшой. Что скажешь?       То сомнение, нет-нет, те множество сомнений, что вмиг завалили голову Акутагавы разного рода мыслями после того, как вопрос этот повис в воздухе чем-то… инородным, ощущались Ацуши как его собственная ноша чего-то греховного на плечах, хоть у него и не было в намерениях идеи как-либо обмануть партнера, ни в коем случае, и конечно — ничего хоть близко схожего. Но была в голове одна шальная мысль: не откажет. Не откажет, ибо в их случае, в их уговорах, — пусть и на общем веку у них оных случалось не так уж и много, — отказ являлся равноценным полноценному поражению. И Акутагава, стоит признать, взаправду и искренне не любил проигрывать. Ацуши утешал себя, мол, это не манипуляция ни разу, он просто как можно лучше сделать пытается, пользуясь методами, что взаправду работали. Вызов — один из таких, как раз-таки.       — Скажу вот что: сначала условия.       Накаджиме кивает, зная, что этот его жест вряд ли заметят и вовсе не увидят. Объятия сзади стали крепче, чужое дыхание у уха — реже.       Перед Акутагавой вытянутая рука Ацуши, левая, с закатанным рукавом, запястьем к нему. Когда он обращает внимание на вторую, то видит… нечто странное, сначала непривычное, и потом доходит, что мол, точно, частичное обращение, конечно же. Рука, но и одновременно с этим — лапа тигра, когтистая, массивная, — полная противоположность аккуратным и тонким ладоням Накаджиме вне способности, — Акутагава чувствует протекающую в ней, отчего-то взбудораженную кровь. Ещё не до конца отвлеченный от рабочих бумаг, не до конца сосредоточенный на том, что перед ним происходило, никакого подвоха не замечающий, осознает он происходящее уже тогда, когда когти чужие оставляют несколько тонких алых полос-царапин за собой на своей же коже, длинных, неглубоких, но… кровоточащих.       В ушах гул и шум. Звериное, нет-нет, — ещё более дикое, более голодное, — рычание, и хорошо было то, что именно в голове, а не вне, не из его же пасти, которую вампир сжал так, что заболела челюсть.       И сверху, как из-под толщи воды, с помехами, всё тот же голос эхом бился о стены быстро сужающейся клетки разума, в которую Рюноске загонял себя сам, лишь бы не сорваться, не вдыхать этот запах, не смотреть, лишь бы не…       — Условие, на самом деле, небольшое. Маленькая просьба, Аку-сан, ха… И я очень, очень надеюсь на то, что ты сможешь исполнить её для меня. Отчего бы и как бы не кровоточили мои раны — они делают это в первую очередь для тебя. Даже сейчас, потому…       С губ Ацуши срывается резкий вдох, шипение, и все перед глазами затмевает резкая вспышка острой боли, которую он выдерживает запросто, ведь дело привычки уже. Однако, к разочарованию Ацуши, боль вызвана была далеко не укусом вампира, а тем, как сильно тот сжал его запястье. Кажется — хрустнули кости.       — Какого черта ты себе это позволяешь, тигр? — Раздается утробное, но вместе с этим беззлобное, скорее растерянное, переживающее. За его же, Ацуши, шкуру. Акутагава разворачивается к нему полубоком.       Накаджиме хмур. Напуган был, правда, но прежнюю заботливую улыбку держал уверенно.       — Ничего… сверхъестественного. Позволяю себе заботу о ближнем, даже если это — вампир. Акутагава, признать свою потребность в чем-либо партнеру, признать, что есть что-то, в чем ты можешь нуждаться от него — не есть поражение, знаешь? Или унижение. Даже если это простая необходимость в самом партнере… ты понял, в каком я смысле!       Рюноске смерил юношу непроницаемым на всякие реакции-эмоции взглядом. Хватка на запястье мертвецкая — ослабла, и только тогда Акутагава заметил, что пальцы его с ладонью были кровью измараны изрядно, и смотря на эти ярко-алые пятна размытые, вампирские зрачки, что и без того сужены были, становятся ещё меньше. Акутагава думает, что сглатывает бесшумно. Ацуши же слышит это, и сразу же после — видит, как прикрываются веки его, чуть вздрагивают, давая знать о вершине оказываемого к самому себе контроля, о затрудняющему всё это мыслительному процессу. Выводы им были уже сделаны, но лицо — белый лист.       Сначала Акутагава перехватывает сбегающие капли крови со своих рук, быстро, наскоро, — так, словно кровь Накаджиме ни что иное как драгоценный ресурс, — и только после, осторожно и робко, возвращает себе чужое запястье, на кратно нежнее, чем прежде, и больше не позволяя такого.       — Это подло, джинко. Подло.       Ацуши подвигает его ближе вместе со стулом, усаживаясь к нему на колени.       — От тебя это звучит как комплимент… Если серьезно, то нет ничего подлого в моем желании отплатить тебе небольшой и бескорыстной жертвой, как сделал это когда-то ты. Любовью на любовь, Аку. А теперь… приятного аппетита. Кусай.       Удивительно редкий момент: Рюноске слушает. Примыкает к кровоточащим царапинам губами, разве что только кусать не спешит, слизывает, подбирает будто бы разлитое вино губами, и это даже на поцелуи становится похоже в какой-то момент, и у Накаджиме сердце замирает ненадолго, и забывает он о надобности моргать, ибо зрелище это было поистине особенным, интимнее даже того возможного, что происходит у них порою за закрытой дверью спальни.       — Челюсть не урони, — шепчет, почти ворчит, но не отстраняется. Напоследок по очерченной следами губ территории кожи проходясь языком, подобно коту, клыки его наконец-то впиваются, проникают под бледную тела оболочку, на что оборотень всем своим существом вздрагивает, жмурится, ойкает, ждет терпеливо, пока пройдет это послевкусие болезненное, и из-под прикрытых ресниц наблюдает за остальным процессом вампирского, судя по всему, ужина. Немногим позже интересуется:       — Акутагава, а… а переместиться немного в другое место ты, случайно, не хочешь?..       Пара темных, голодных глаз метнулись к нему. Ацуши сдержался, чтобы не вздрогнуть — сейчас глаза были по непривычному живые. Уже спустя секунду темноволосый поднимается с места вместе с оборотнем на руках, и выглядит оно, да и не только выглядит, но и является — так, будто ему ничто не стоит поднять среднестатистического взрослого человека, и пройтись с ним до другой комнаты. Полутемная комната, расправленная кровать, включенная лампа на прикроватной тумбе. Накаджиме укладывают на кровать, он ведь знает, что после этой трапезы у него, вероятнее всего, будет кружиться голова. Потому-то и стоит прилечь. Ацуши мгновенно рдеет.       — Боюсь спросить, что у тебя в голове. — Шепчет Рюноске тихо, устраиваясь на нем, возвращаясь к тому месту близ запястья, которое оставил вот только-только, когда они ещё были не здесь.       Он не отвечает, свободною рукою прикрывая лицо, чтоб взглядами не пересечься. Слишком неловко, слишком волнующе.       — Неважно! И вообще, просто… продолжай.       В очередной раз по коже проходятся дыханием холодным.       — Хм, — увидеть не может, но оборотень знает, догадывается о наличии на чужом лице ухмылки. — Тогда расслабляйся.       Это действует как мантра — и действительно помогает успокоить рвущееся под ребрами сердце.