Господин Чонгук

«Любить — это значит не просто смотреть друг на друга, любить — это значит смотреть в одном направлении». (с) Франц Кафка

Убывающий месяц сменяется полнолунием и так проходит более месяца. С первого поцелуя они виделись еще четырежды — каждый раз на грани, до сбитого дыхания и жара по телу. Каждая встреча сближала все теснее, и если в первые месяцы их общения то было лишь близостью мнений, бесед и дружбы, то с наступлением тепла в их отношениях нарастала и жажда большего. Чтобы до шепота на ухо, до огня в глазах — ходили по краю, не позволяя себе большего. Но взгляды, редкие касания наедине они сдержать не могли — тянуло как магнитом. Тэхен с течением времени был то задумчив, когда думал, что это не замечают, то мрачно внимателен и сосредоточен — Чонгук чувствовал его взгляд, даже если они находились по разные стороны дома: Тэхен глядел из окна, как тот занимался работой. И неизменно прощался — в тени поместья, до укусов на губах и шее, оставляющих на коже отметины. Оправдывались комарами, да и кто бы не поверил, ведь иное и мысли не допускалось — господин и какой-то Чонгук. Их это выручало. И вот с последнего визита проходит целая неделя, и уже ломит кости. Слишком высока зависимость, но он себе это позволяет: взаимно это не сложность. В последнее время Чонгук все больше пребывает в садах: госпожа приказала обучить нового садовника — первого новенького в их устоявшемся штате прислуги. И то, что это именно работник садов — однозначная польза, ведь с теплом и течением лета растениям нужно больше внимания: зацвели лизиантусы — лиловые, розовые, белые; пионы скоро станут отцветать, розовые кусты во всю наполнились бутонами. Что же говорить про скорый рост зеленых ограждений — не успеваешь придать форму одним, уже зарастают другие. Так что новый садовник более чем удачное стечение обстоятельств. Тэхен обещал приехать к началу следующей недели, так что его прибытие не оказывается удивлением — Чонгук ждал его и тосковал, загоняя себя работой, чтобы меньше думать. Поднимался с рассветом, сразу шел по работу, помогая и в саду, и в поместье, а заканчивал глубоко ночью, сразу погружаясь в сон, едва коснувшись головой подушки. Но вот то, как тот приезжает, Чонгука поражает: из машины Тэхена выходят трое, не считая водителя. Тэхен и двое детей-двойняшек: мальчик и девочка. Сказать, что Чонгук впадает в ступор — не сказать ничего. Тэхен упоминал, не раз, что в его поместье он живет с семьей, но не супругой (логично, что и не с родителями, ведь к ним он отъезжал в другой город), но то, что это его дети — удивляет вдвойне. Может, племянники? Чонгук старательно думает, вспоминает, были ли у Тэхена братья или сестры, но не успевает — девочка звонко смеется, называя его «отцом», и вдруг останавливается взглядом на спрятанном в тени деревьев садовнике. Чонгук стоит немного в отдалении — за кустами пионов, поэтому заметить его не так-то просто. Девчушка, отведя взгляд, что-то шепчет брату на ухо, отчего тот бросает взгляд туда же — где стоит Чонгук, отчего он не находит решения лучше, чем махнуть им в приветствии. Дети на это ярко улыбаются и машут ему в ответ. Со своего места их видно плохо, но даже так Чонгук может почувствовать тот свет, что от них исходит — он всегда любил детей. Они искренние, яркие, только познающие мир таким, какой станут в будущем видеть. Они не задавлены «взрослыми» трудностями, но уже маленькие личности с их собственными мыслями и взглядами. Будь у Чонгука выбор, он с удовольствием пошел бы в гувернеры. Но он молодой мужчина без должного образования, да и обычно на должности няни берут исключительно женщин, а в учителя — немолодых замужних женщин или женатых мужчин. Не попадает ни по одному из признаков. За этим он не замечает, как к нему подходит господин Сон — дворецкий — и сообщает, что госпожа попросила Чонгука сегодня занять детей. Как она выразилась, «чем-нибудь». Почему именно он должен занимать детей, когда обычно этим занимаются девушки-служанки, а также где тогда будет отец детей и сама госпожа — не озвучивает. Оно и ясно — ни к чему ему эти знания. Убедить бы еще в этом взволнованное сердце. Откуда у Тэхена, убеждающего в своей неопытности, двое детей? И чем будут они заняты с госпожой? Несвоевременная ревность томится зеленью на радужках, отчего приходится себя одернуть. Тэхен сегодня задумчив и молчалив, и госпожа кажется недовольной тоже. Даже уходит, не дожидаясь Тэхена, первой в поместье. Отчего так — неясно, но слухами полнится поместье, и прислуга подозревает, что виной тому недавно поставленный в театре последний сценарий Тэхена. Кажется, с ним что-то вышло не так, и общественность возмутилась. Не знает — не следит за таким. Хотел узнать у господина лично, но еще не представилось возможности. Чонгук выходит из сада, отряхивая руки о рабочие штаны, совершенно не заботясь о порядке и внешнем виде — не для кого тут красоваться. У входа в поместье его встречает Тэхен с детьми, и Чонгук еле сдерживает порыв прижать его к себе в объятия. Он надеется, что сегодня шанс еще представится, ведь сейчас… слишком много любопытных глаз. И лишних ушей. — Господин. — Он подходит ближе, кланяясь в уважении, но только вскинув голову вверх, замечает улыбку на чужих дорогих ему губах и игривый блеск его шоколадных глаз. Дети его в этом повторяют. Уже и не кажется таким серьезным. Словно расцветает рядом — это льстит. Приятно быть поводом чужой улыбки. И от Тэхена, он верит, она не исключительно вежливая, а сияет честностью. Странно, но внешне дети на Тэхена не кажутся сильно похожими. Может, и правда просто племянники, и Чонгук неверно расслышал? — Добрый день, Чонгук, — произносит Тэхен, а у того все тело окутывает теплом. Голос господина полон нежности, звучит на выдохе, словно должен оседать на коже, опаляя шею, но не быть услышанным всеми. Так шепчут в уединении, но никак не в окружении других людей или тем более — детей. — Знакомься, это мои маленькие непоседы. Чонгук опускает взгляд ниже и не сдерживает улыбки. Дети смотрят на него во все глаза, толкая друг друга плечами, словно в им одним известной игре. — Добрый день, юные господа. Дети как по команде кланяются, хоть и не должны, и в один голос произносят: — Здравствуйте, господин! И не успевает он их поправить, как те продолжают по очереди: — Меня зовут Суджин, — оповещает девчушка, подпрыгивая, отчего ее аккуратная косичка опускается ей на одно плечо. Она кажется более активной, нежели мальчик — он поскромнее, но вместе они все равно словно два волчка. — А меня — Сану. Чонгук не сдерживает улыбки. Он вежливо им кланяется — снова — и смотрит на Тэхена. Тот глядит на детей с нежностью — тоже очень личной. Которую не показывают кому-попало. И не обращают. Тэхен переводит на него взгляд, не теряя на радужке тепла. Он кивком головы зовет его отойти, и, когда они вчетвером оказываются у входа в сады, наклоняется ближе, чуть занижая голос до полушепота. — Привет, — выдыхает он, растягивая губы в улыбке, и смотрит прямо в глаза. Внимание само опускается ниже, отражая его выражение лица. Внутри словно патока или мед — настолько тепло становится, и сейчас Чонгук осознает, насколько на самом деле он тосковал по нему. И он не сдерживает этих слов, позволяя их себе. — Я скучал. Тэхен делает глубокий вдох и несдержанно берет его за руку. Только сейчас, испуганно оглядевшись, Чонгук замечает, что дети куда-то убежали, оставив их одних. Успокаивается, укладывая ладонь поверх чужой; смотрит прямо в глаза. Хочет коснуться его губ своими — слишком долго не чувствовал тепла его кожи. Но нельзя. Поблизости не только дети, но и другие слуги и сама госпожа — средь бела дня подобная роскошь непозволительна. Довольствуются взглядами. — Ты не рассказывал, что у тебя есть дети. — Хотел познакомить лично. — Он улыбается, склонив голову набок, и поглаживает большим пальцем его костяшки. — Чонгук-а, — зовет он и взволнованно поджимает губы. — Да? — Я спросил у Соен разрешение занять тебя сегодня, но обязан спросить и тебя лично: тебя не затруднит сегодня побыть их надзирателем? А то эти хулиганы, если их оставить без присмотра, забредут куда нельзя и там потеряются. Лишь тебе могу доверять. И как этим глазам и голосу отказать? — Только если пообещаешь, что после мы поговорим. Чонгук знал, что у Тэхена была супруга, знал и что та умерла несколько лет назад; но вот то, от чего — не имел понятия. Как и о том, что у них были дети, хоть Тэхен отчего-то твердит о своей неопытности. Чонгук и сам не сказать что опытен, но Тэхен достаточно взрослый мужчина, прекрасный молодой господин — такие не бывают невинными. Как бы грубо это ни звучало. И за этими противоречиями Чонгук не знает, что думать, но принимает решение думать поменьше — он доверяет Тэхену, тот всегда отвечает на его вопросы. Как и в этот раз: смотрит по сторонам, проверяя на наличие лишних глаз, и, не заметив таких, тянется ближе, оставляя на уголке губ влажный поцелуй, сразу отстраняясь. Глаза закрылись как по рефлексу, а щеки окрасились смущением. Напоследок Тэхен мягко улыбается и кивает. — Клянусь. Сегодня же после ужина. Чонгук чувствует как горит и запоминает это чувство на весь день — тепло чужой кожи, фантомное касание губ к его, волнение от проявления чувств при свете. Страх быть увиденными чужими — все это будоражит и одновременно возбуждает. Но не время. Они увидятся с наступлением темноты. — Тогда до вечера? — спрашивает он на выдохе, сплетая их пальцы. — До вечера. — Тэхен улыбается и делает шаг назад, отпуская его руку. Почти сразу из-за ограды выбегают дети — отчего-то уже чумазые — и задорно машут, хихикая. — До свидания, отец! — восклицают хором, вызывая у Тэхена короткий смешок. Он взъерошивает их волосы, вызывая возгласы возмущения у девочки, и оставляет их одних. Дети сразу обращают все свое внимание на него. — Поиграем в поиск сокровищ? — предлагает мальчик, протягивая на испачканной в земле ладони кленовый лист с нацарапанной на нем картой. И Чонгук, наверное, еще совсем ребенок, но от этой затеи он загорается и сам.

***

Если он думал, что утомляет работа, то это потому, что не знал, каково это — увлекать чем-то детей. Им по шесть, они не по годам смышленые и по возрасту игривые — весь день носятся по садам и лабиринтам, без конца придумывая игры одну за другой; Чонгук едва за ними поспевает — не из-за отсутствия спортивной подготовки, а из-за их увертливости. Не успевал он их отловить, как те уже уносились. Не далеко и не чтобы поиздеваться — исключительно ради игры. То «поиск сокровищ», то прятки, то жмурки в лабиринте (отчего теперь в одежде дырки от шипов роз), то уроки рисования на природе, то рассказы, где какие растения и цветы, и на основе этого сбор небольшого букета для госпожи — ей будет приятно. Поэтому к вечеру, когда солнце уже красило улицы золотом, а дети ушли на ужин, Чонгук прошел в крыло прислуги, чтобы помыться и переодеться, а после тоже перекусить да пойти заняться работой, но единственное, на что хватило сил по прибытии на кухню — упасть на стул и едва дождаться прихода господина Сона. Все вежливо встают, встречая его, и сразу приступают к трапезе, как только тот делает первый укус. Правила этикета — ничего не поделать. Чонгук ест как за троих — настолько устал за сегодня. Поэтому когда после ужина он встречает детей у выхода из обеденного зала и отводит их к спальням — тоже просьба Тэхена: Чонгук весь день за их «надзирателя», а некие «дела» не позволяют Тэхену освободиться и на время ужина — сидел за бумагами, игнорируя даже Соджуна, что поставил перед ним блюдо, предлагая взять поесть. Госпожа весь день была задумчива и невесела — эту сплетню шепнул Соджун, когда натолкнулся на него после ужина. Господы сразу ушли в кабинет, до этого о чем-то споря, чем удивили многих служанок, запустив тем самым новый поток слухов о «ссоре молодых». Чонгук им и верит и не верит — сам не понимает, в чем дело. Надеется, Тэхен объяснит. В гостевой спальне близнецов (не просто двойняшек) он расстилает постели, подготавливая их ко сну, хоть и делать почти ничего не остается, ведь горничные постарались до него, и не успевает выпрямиться, как из уборной выбегают дети, сразу бросаясь на кровати, сминая простыни. Смотрят глазами-бусинками и улыбаются широко, болтая ногами в воздухе туда-сюда. Они успели переодеться в пижамы и теперь забавно выделяются на фоне типичных для госпожи шелковых простыней глубокого индиго. Совершенно не ясна чужая любовь к шелку, но не ему судить — на его взгляд, шелковые ткани напоминают катание по льду без одежды. Приятного, кажется, мало. — Господин Чонгук, а Вы именно такой, каким отец Вас описывал, — делится с ним Суджин, хихикая под конец. Брат ее легко толкает в плечо, будто напоминая вести себя прилично, но не спорит вслух. — И что же, интересно, господин обо мне рассказывал? — не удерживается от вопроса, присаживаясь на кровать. Кто, как не дети, настоящие источники сплетен? Это даже улыбает — детская непосредственность очаровательна. Близнецы переглядываются, после чего Сану подзывает его ладошкой, намекая наклониться ближе. — Что Вы — наш человек, — шепчет он так, словно произносит тайну. Возможно, это она и есть. Не успевает Чонгук отреагировать и что-то ответить, как в дверь в спальню коротко стучат, удивляя Чонгука — и особенно тем, что дети разрешают ночному гостю войти. Сразу за этим дверь медленно открывается, и в помещение заходит Тэхен, сразу за собой закрывая — с расстегнутой на верхние пуговицы рубашкой, закатанными рукавами и усталой, но мягкой, улыбкой. — Добрый вечер, мои дорогие. — Он обводит взглядом детей и задерживается на Чонгуке. — Как ваш день? — Чудесно! — восклицает волчок-Суджин, подпрыгивая на постели, чем смешит Тэхена. — Господин Чонгук-и научил нас делать букетики! Сану вспоминает что-то, громко ойкая, и смотрит на сестру. — Мы забыли подарить букетик! Суджин охает и уже подрывается бежать искать пропажу, но Чонгук плавно опускает ее обратно. — Я забрал ваш букет и передал госпоже. Ей очень понравилось. Забыл совсем рассказать. Суджин подпрыгивает снова и улыбается. — Правда? — Правда, — он не сдерживает ответной улыбки. Дети довольно ворочаются, укладываясь в кроватях. — Тетя Соен хорошая. Хоть и слишком серьезная иногда, — открыто сообщает Сану, подтягивая одеяло до носа, и Суджин на его слова кивает. И вторит: — Господин Чонгук-и тоже. В следующий раз букетик надо будет и ему сделать. Чонгук не успевает подумать, почему госпожа для детей — «тетя», а он, простой слуга, — «господин», как Тэхен подходит ближе и оставляет на лбах детей поцелуи на ночь, желая им добрых снов. И только сделав шаг назад, скользит пальцами Чонгуку по плечу до самого запястья, пока не обхватывает, а после — тянет на себя. А точнее — за собой. Едва успевает пожелать детям спокойной ночи, и его, как на буксире, выводят из спальни за руку — игнорируя любые переживания и попытки Чонгука вырваться: а вдруг кто увидит? Они же не объяснятся! А если доложат госпоже? Даже страшно подумать, что тогда будет. Но, на счастье, на пути им никто не встречается — гостевое крыло пустует за исключением занятой детьми спальни и комнаты, привычно подготовленной для Тэхена. Они доходят за считанные мгновения, минуя две двери, и только оказавшись в полумраке спальни, нарушаемой лишь зажженным прислугой камином в дальнем углу, замирают у самого выхода. Зачем пришли, зачем Тэхен его привел в свою комнату, не зажигая свет, и зачем Чонгук даже и не думает об уходе — вопросов много, но ответов почти нет. — Ты хотел поговорить, — выдыхает Тэхен в самые губы, заставляя прикрыть глаза. И без этого в комнате едва видно очертания; что же говорить о большем? — Хотел, — отвечает ему в тон. Спина касается деревянной поверхности двери, к которой он прижимается; он чувствует руки на своей талии, чувствует жар дыхания и мягкость ткани чужой рубашки, что касается его кожи — все это опаляет его изнутри, побуждая сердце биться чаще. И не от страха или волнения — от нетерпения. Он делает глубокий вдох, чем соприкасается грудной клеткой Тэхена, кладет руку на чужое плечо, в нетерпении сжимая, и одновременно с этим заводит одну руку назад, наощупь находит щеколду от двери и сдвигает ее, запирая их. Вряд ли кто-то решил бы ворваться в спальню неженатого мужчины, к тому же господина, но лишним не будет. Для собственного спокойствия. И куда бы они с Тэхеном в полумраке ночи не зашли, как далеко и в чем именно — все это не должно касаться никого кроме них двоих. Слишком скучал. Слишком тосковал по объятиям и чужому дыханию. — Позже? Беседы успеются. И взгляд Тэхена это только подтверждает, его распахнутые пухлые губы, усилившаяся на талии хватка и шаг ближе, почти вплотную. Чонгук не терпит в себе порыва зарыться в чужие локоны, пропустив между пальцев. Давно хотел — все не представлялось возможности, ведь после каждой их встречи волосы должны быть в порядке, дабы не вызывать вопросов. Но сейчас им нет нужды бежать, не нужно скрываться — они уже под покровом ночи, в окончании дня и только друг для друга. — Позже, — шепчет он, и его губы сразу попадают в плен. Они скользят ладонями по одеждам друг друга, позволяя себе сбрасывать ее не глядя, прямо на пол, отчего та, вероятно, помнется, и это недопустимо, неприлично… но как же не имеет смысла в момент. Касаются более положенного и дозволенного между людьми их положений. Тэхен падает всем телом на холод шелковых простыней, отчего заметно выгибается, словно в попытке избежать соприкосновения, и Чонгук не может и не хочет останавливаться — ложится прямо поверх, придавливая весом к кровати, вынуждая Тэхена прошипеть. Летом шелк более, чем подходит, но не в секунды, когда тело горит и температура плавит кожу. Сейчас и костер покажется льдом — так думается. — Ты так прекрасен, — выдыхает едва слышно Чонгук, обводя чужое тело взглядом, завороженный медовой кожей, ведет ладонями, садясь на его бедра; заводится. Тэхен под ним часто дышит — его грудная клетка выгибается дугой, пот собирается крупицами, оседая золотом от света огня. Горит — взглядом, телом, заметными в глазах и теле желаниями. Чонгук не сдерживается — ведет носом дорожку от линии челюсти до груди и целует. Ровно там, где бьется его сердце. Слышит его, чувствует губами, желает получить его себе, отдав свое взамен. А может, они уже — провели обмен, да не заметили. Не удерживается от комплимента. Это напоминает истину, порожденную с дыханием — невозможно не выдать. До Тэхена Чонгук никогда не чувствовал себя так — окрыленным, жаждущим, жадным в какой-то степени. Тэхена хотелось всего себе, но при этом отдавать себя тоже — только ему. Прежде его мало интересовала тема отношений, а уж о чувствах он и вовсе знал лишь понаслышке: из книг, сплетен. И восхитительно, что познает он это именно с ним. Тэхен идет навстречу — сплетает пальцы, ведет языком между губ, проникая внутрь, срывает судорожный вздох от первого столкновения. Млеет. Тэхен переворачивает их одним рывком, оказываясь сверху, и теперь разглядывает сам: как волосы прислуги растрепались по подушке, как часто он дышит, обращая внимание на свой распахнутый рот, как правильно ощущается его кожа под подушечками пальцев. Не мучает долго, приникает к губам вновь, на пробу сплетаясь языками; Чонгук заводит руки между их животами, хочет расстегнуть ремни — нет мысли снять брюки, хотя бы ослабить давление, которое вряд ли приятно ощущается в паху. Тэхен, почувствовав пальцы на своем обнаженном животе не спрашивает — выпрямляется, усаживаясь на чужие бедра, и заглядывает в глаза, безмолвно спрашивая: «Дальше?». Не отвечает, едва держит внутри себя стон, готовый вырваться наружу. «Дальше» — это больше, чем просто желанно. Тэхен касается его рук, помогая: пока Чонгук занимается им, господин уже стягивает с него его рабочие брюки. И смотрит неотрывно прямо в глаза, ловит взглядом каждую эмоцию, каждое чувство. Интересно, что в этот момент в его голове? Оставшись полностью обнаженными, все ощущается иначе. Теперь и правда — лишь они вдвоем, интимно близко друг к другу. Дышат жарко, не могут надышаться друг другом. Чонгук чувствует терпкость чужого одеколона кончиком носа, ведет дорожку из поцелуев по линии челюсти, пока Тэхен ложится на него всем телом, вынуждая обвить себя руками в объятиях, а ногу закинуть на чужую — прижать сильнее к себе, сплестись не только дыханием, но и телами. Чонгук знает в теории, как происходит близость. Как происходит близость в их отношениях — тоже. И потому он понимает, что зайти до конца сегодня у них не выйдет — нужна подготовка, запасы масел, гигиена. Но это не горчит на языке — они и так уже близко. Намного ближе, чем Чонгук когда-либо думал, будет с господином. С Тэхеном. Не сказать, что ночами мысли подобные не забредали в его голову, но одно дело фантазии, а другое — реальность. А в ней все ощущения утраиваются. Он чувствует возбуждение господина на своем, как тот приподнимается немного на руках, давая больше пространства между телами, и не успевает себя остановить — обхватывает в кольцо из пальцев, прижимая их возбуждения друг к другу вплотную, и на пробу ведет от основания до самой головки. С губ Тэхена срывается едва уловимый стон, который он старательно скрывает в изгибе чонгуковой шеи. Слишком жарко, близко до дрожи и потеющих в волнении ладоней. Но правильно. Желанно. С каждым движением руки, бедра так и стремятся последовать ритму; Тэхен, уперевшись одним коленом в матрас, ему следует. Качаются в тесноте словно на волнах, бросаясь в дрожь взаимно; кровать от этого скрипит совсем не двусмысленно. И снова сплетаются в поцелуе. Пытаются так скрыть несдержанные стоны на грани слышимости — не хочется делить их даже с полумраком спальни. Этот момент только для них двоих. Тэхен замирает в наслаждении раньше, и Чонгук мечтает написать этот момент в эту же секунду, высечь на собственной сетчатке: этот излом бровей, распахнутые покрасневшие от поцелуев губы с осевшим на них безмолвным стоном удовольствия, зажмуренные глаза с драгоценными кристаллами на ресницах. Тэхен прекрасен, и Чонгук надеется, что никто кроме него больше не увидит его таким — открытым, пылающим, на грани экстаза. Сердце едва не сбивается с ритма от осознания, что именно Чонгук к нему чувствует. Не просто восхищение, симпатию, не просто тоску по встречам и чужому смеху. Не просто влюбленность. Тэхен распахивает глаза, и он понимает — тот думает о том же. Выглядит несколько взволнованно, дышит глубоко, жарко, и порывается ближе — целует приоткрытые губы, зажимая меж их телами еще не опавшие члены. В этот момент Тэхен и замечает: Чонгук еще возбужден. Не знает, что бьет ему в голову, как не хочет и размышлять над этим долго, — выскальзывает из объятий и опускается ниже. Ведет ленивыми поцелуями по его груди, не обращая внимание на непонимающий взгляд сверху, всасывает кожу у пупка, толкаясь в углубление языком, цепляет зубами сверху, чувствуя, как изгибается от этого Чонгук, издавая горячий стон сквозь плотно сжатые челюсти. Заводится сам. Чонгук крепкий от тяжелой физической работы, с ровными линиями мышц на животе и плотными на бедрах; кажется сильнее Тэхена в несколько раз, но то, как он в этот миг выгибается от чужих действий, каким кажется нуждающимся и ранимым… С головой погружает в волну восхищения. Чонгук настолько открыт перед ним, что Тэхен мог бы сделать с ним что угодно — тот бы и позволил. Но он думает лишь о том, как хочет сделать приятно. Не умеет совсем, даже не знает как — его навыки ограничиваются теорией из японской литературы и живописи. Но желание сделать хорошо Чонгуку настолько сильно, что перекрывает любое стеснение. Тэхен скользит по простыням ниже, и еще, уводя за собой и Чонгука, пока не опускается коленями на пол, а чужие бедра не оказываются на самом краю. Шелк в этом помогает прекрасно — и правда, словно по льду голой кожей. — Что ты делаешь? — спрашивает хрипло Чонгук, до конца не понимая. Дыхание судорожное, виски взмокли от жара, взгляд темный, жаждущий. И Тэхен выглядит ему подстать. — Хочу тебя, — просто отвечает на это он и, не дожидаясь ответа, опаляет головку жаром своего рта, втягивая подобно мороженому. Чонгук ахает и закрывает лицо подушкой, чтобы заглушить несдержанные звуки. Слишком много. Не думал, что господин однажды решится на такое. Ладонями Тэхен сжимает его бедра, не позволяя им движения, — так и норовят вскинуться вверх, ближе к горячей влаге; втягивает головку, на пробу ведет по ней языком и не пропускает углубление в центре — Чонгук уже едва не задыхается в своих попытках держаться тише. Хочет посмотреть. Поражает равно пику возбуждения. Тэхен между его коленей, обнаженный и сам только недавно пребывавший на волне удовлетворения, смотрит прямо ему в глаза — бесстыдно, жадно; и пропускает член глубже, не разрывая зрительного контакта. Пальцами обхватывает у основания почти так же, как ранее делал и Чонгук, ведет вверх до собственных губ, обратно, повторяет. Чонгук уже и не стонет — словно в трансе оказывается: может лишь смотреть, дышать часто да распадаться внутри. От такого господина — у его ног, с его возбуждением во рту, дарящего истинное наслаждение. От каждого ощущения — как тянет внизу живота, как сердце гулко бьется, отдаваясь в ушах, как в паху нестерпимо расплывается удовольствие. Этот вид, эта ночь — всего так много, что долго он не держится: выгибается на шелке, соскальзывая ниже, и даже не замечает, как господин выпускает его изо рта, не побрезговав ощущений на корне языка, и ловит у подножия кровати — все же падает, не удержавшись на скользящем по телу шелке. Дышат оба жарко, тяжело, и не могут надышаться. Чонгук на руках Тэхена утыкается ему в шею носом, на что господин ему вторит, желая стать в момент еще ближе. Истинные чувства рождают наслаждение даже в принесении удовольствия другому. Приходят в себя не сразу — так и сидят на полу у подножия кровати, пока дыхание не выравнивается; сплетаются конечностями, сжимая друг друга в объятиях, и даже думают, кажется, о равном — замер бы этот миг. Через несчетное время встать все-таки приходится — колени немеют, и дерево давит на кожу. За прикрытыми шторами окнами скоро зайдет рассвет — летом он случается рано, а значит до него еще предстоит вернуться в свою спальню. Нельзя допустить слухов: и ладно сам Чонгук — он волнуется о репутации Тэхена, которую после не восстановишь. Поправляют простыни, не сговариваясь переглядываются, тут же расплываясь в улыбках, встречаются пальцами, на секунду сплетая в замок. Чонгук порывался сделать все сам, но Тэхен оказался непреклонен — после того, как Чонгук стер следы их близости, сам развесил ткани по балдахинам. Смотрелось нелепо, но так они хоть успевают высохнуть к моменту, когда Чонгук будет вынужден уйти. Камин к тому моменту уже догорал, отбрасывая последние тени, поэтому друг друга видеть почти не выходило — уселись прямо на ковер у огня, укрывшись покрывалом, и сблизились в объятиях. Тэхен откинулся спиной Чонгуку на грудь, вынуждая того сцепить руки на его животе в замок, но не сказать, что Чонгук подумал бы спорить. Между ними зарождается согревающая уютная тишина; слышен лишь треск камина, их общее дыхание и стрекот цикад в саду. — У тебя были вопросы, хочешь — задавай любой, — шепчет наконец Тэхен, встречаясь с ним пальцами. Играется, касается едва уловимо, но даже так Чонгук не удерживается от нежного поцелуя в смоляную макушку, чем вызывает тихий смешок. Не говорят громко, чтобы не нарушать гармонию момента. Чонгук в согласии мычит, опуская подбородок на чужое плечо. — Ты сказал, что неопытен. — И это так. — Тэхен поворачивает голову, носом касаясь виска, и говорит еле слышно: — Я не стал бы врать тебе. — Тогда откуда у тебя двое детей? Их считают твоими. — Они и есть мои. — После чего он тяжело вздыхает и признается: — Но не родные. Значит, ему не показалось, что внешне они совсем не похожи. Чонгук молчит, ожидая продолжения, которое не заставляет себя ждать. — Моя бывшая супруга… — начинает он, но голос сипит, выдавая чужие эмоции. Тэхену непросто вспоминать о ней, — Чонгук предположил, они были очень близки, — …была моей подругой детства. В двадцать четыре она забеременела от одного мужчины — у них были… непростые отношения, в которых она любила его, а он всегда стремился к, так им называемой, «лучшей жизни». Он был редактором в издательстве, где она работала, там и познакомились. Встречались недолго, но, как видишь, бурно — уже через четыре месяца после их знакомства она призналась мне, что беременна. На тот момент он уже уехал — кажется, на запад. Нашел работу в крупном издательстве в Лондоне и оставил ее, даже не попрощавшись. Она не успела ему рассказать о своей беременности — тот просто исчез, словно и не признавался ей в любви, — Тэхен невесело хмыкает и хмурится. — А она была из светской семьи, где беременность вне брака — порок, и ее жизнь бы просто разрушилась. Как и жизнь ее детей. Поэтому когда она пришла ко мне вся в слезах и рассказала, что он уехал, оставив ее одну с беременностью, я не много думал — почти сразу предложил ей устроить церемонию и обручиться. Дети бы не родились вне брака, а мое положение вполне подходило ее. Главное было провести все быстро, чтобы не пошли ненужные слухи. — Он замолкает на долгие минуты, словно переносится сам в те времена. Чонгук не знает как помочь — чувствует, что воспоминания даются господину тяжело, но ничего не может сделать. Хочет уже предложить сменить тему, но Тэхен подает голос вновь. — На тот момент я уже понимал, что вряд ли смогу оставить наследников — просто не вынесу этого. Поэтому этим предложением я спасал не только ее от возможного позора, но и себя. — Он невесело хмыкает. — Мои родители до сих пор не знают, что дети не мои. — Ты им не сказал? Тэхен качает головой, задевая волосами. — Никто не знает. Знал только я, она, — он оборачивается, целуя в щеку, — и теперь ты. И пусть так и останется. Сердце сбивается с ритма. Не верится, что господин доверил ему такую тайну — такие секреты никому не раскрываются, они слишком много могут причинить. — Как ты не боишься? — шепчет он. Тэхен мягко улыбается. — Я тебе верю. Чонгук сжимает его крепче, носом втягивая воздух у шеи. После близости они вдвоем приняли теплую ванну с травами, так что теперь от них мало что дышалось чистотой. Они пахли одинаково. И это отчего-то грело изнутри подобно солнцу. Тэхен продолжает, устроившись в объятиях удобней. — Уже через неделю мы были официально обручены. Наши семьи, конечно, были в восторге — не часто надеждам суждено сбыться: с самого детства же вместе носились, но никогда не намекали на отношения. Давить бы наши родители не стали, хоть и желали нашего союза, поэтому когда мы созвали ужин и объявили о свадьбе, все были в удивлении, но рады. Еще бы — объединение не только двух семей из высшего общества, но и возможность удачного сотрудничества компаний. Чем не мечта? А когда после еще месяца мы решили объявить об ожидании пополнения! — он усмехается воспоминаниям, и Чонгук не сдерживает ответной улыбки. — Все шло ровно так, как мы и думали: продолжали оставаться добрыми друзьями, будучи уже в браке, вместе ждали пополнения, вместе их воспитывали. Кто бы что ни говорил, будто неродных детей полюбить трудно, — для меня это было легко. Может, дело в том, что с их матерью мы были в добрых отношениях, а может, просто звезды так сложились, что не мои родные дети оказались мне роднее кого-либо. Но я был счастлив. Почти три года от их рождения мы воспитывали их вместе, храня наш секрет, но не забывая о нем. Почему исчисление завершается на трех годах говорить не имеет смысла. Чонгук прочитал в старых газетах, что его супругу постигла страшная болезнь, унесшая ее жизнь, поэтому и не спрашивает. Лишь сжимает его ладонь в знак поддержки. Даже не имея близости как супругов, они продолжали быть добрыми друзьями, что не могло не оставить шрамов на Тэхене. — Мне очень жаль, — не сдерживает он порыва и шепчет. Говорит искренне, ведь чувства Тэхена для него порой сильнее собственных, обращаясь в зеркало. Господин немного отстраняется и поворачивается к нему лицом, опуская одну ладонь на шею. Проводит большим пальцем по линии челюсти и нежно улыбается. — Мне тоже очень жаль, — произносит он тихо и заглядывает в глаза. — Но все в жизни течет совершенно непредсказуемо. Ты думаешь, что поплывешь весь свой путь по одной реке, терпишь пороги, мучаешься в неуверенности верной дороги, тебя уносит течением к водопаду, по которому ты срываешься, прощаясь на мгновение с жизнью, как вдруг… — он вздыхает, приподнимая уголок губ, — …оказываешься по другую сторону реки, которая продолжает свое течение ровно так, как ты и не мечтал его проходить. Водопад должен был случиться, и он в конце концов принес лодку на ее верный путь, ведь до этого она плыла против течения. Чонгук вскидывает бровь. — Это так завуалированно… — …я признался тебе в том, что страшный водопад привел меня к тебе. И ты — мой путь, — не дает он договорить, перебивая. Вызывает улыбку. Только Тэхен мог так описать признание в чувствах. — Считаешь, мы идем в верном направлении? И нет желания поискать пути проще? — спрашивает он едва слышно, подтягивая Тэхена к себе на колени. Все равно, что в приличном обществе себе такого не позволяют — они друг для друга в этот момент одни. Но Тэхен долго не отвечает. Смотрит прямо в глаза, словно пытается вчитаться в чужие мысли, и наконец произносит: — Твое всегда найдет тебя. Его лишь важно не упустить. — Кажется непривычно серьезным. Не таким светлым, каким Чонгук привык его видеть, не таким по-ребячески веселым, наоборот — зрелым, серьезным. В глазах не искрится забава, не оседает игривость на губах. Тот кажется принявшим какое-то важное решение. Задумчивым. Готовым на многое. — Тэхен, — зовет его Чонгук, касаясь ладонью щеки, словно в попытке вырвать того из неясного ему сосредоточения. — Не во всех случаях… — Ты бы позволил мне повести тебя с собой? Пойти со мной рядом, бок о бок? Тэхен его перебивает вновь, заставляя нахмуриться. Опять он делает это. Будто не может сдержаться, будто должен выдать все в эту секунду — Чонгук не против, отнюдь, но его беспокоит чужое состояние: натянутое, словно готово сорвать его носителя, несколько взвинченное, готовое к чему-то. — Куда повести? — Да или нет? — игнорируя его вопрос. И Чонгук лишь устало вздыхает, не находя сил спорить. Какая уже разница, верно, ведь итог будет один: говорит Тэхен прыгнуть, так Чонгук и прыгнет. Подобная связь должна его пугать, но дело в том, что он уверен — если прыгнуть, то только в чужие объятия, не навредив себе. Тэхен не позволит. Как не позволил бы и Чонгук по отношению к нему. — Хоть на край света. Тэхен на это выдыхает, и наконец улыбается, искренне, наклоняясь вперед и влажно целуя его в приоткрытые губы. Вот так просто, без предупреждения — оставляет свою улыбку на чужих губах, заставив согреться изнутри. И шепчет: — Тогда выполни мое желание. И Чонгук знает: выполнит. Каким бы то ни было.