The scars

      Ошибка не стоила ему жизни. Ошибка стоила ему команды и её доверия, что гораздо хуже. И черт бы побрал этот проклятый дождь стеной и расползающуюся глину под ногами в и без того отвратительный день. Хёнджину не здоровилось с утра, о чём он самонадеянно умолчал, и на задании он допустил оплошность - сбился с маршрута, в результате чего на чужой территории его засекли и отмутузили так, что не будь он в команде с другими, остался бы прямо там, на заброшенной фабрике, умирать до победного конца, настолько он был подавлен сложившимися обстоятельствами в моменте. И уж лучше бы, думал он, подстрелили. Каким-то образом эта отчаянность мельком, мгновениями, читалась на его лице даже тогда, когда он, как хотелось ему и некоторым его товарищам, уверенно и бодро вернулся в укрытие и терпеливо, стойко выслушал каскад ругательств от старшего после доклада о провале. Иного ожидать не стоило - сорвал всю операцию. Ничего, что до этого все три года он проявлял себя лучшим образом и никогда не был источником проблем. Известно, что такие, как он, всегда должны владеть собой, в любой ситуации без исключений, и если не способен соответствовать - то не стоит и браться.       Товарищ и ровесник Хёнджина, Феликс, строго, но молча восприняв положение дел, всегда внимал этому утверждению безропотно и тоже не подводил других или себя, делая всё ровно так, как их учили. Его контроль над собой дал такое распространение, что даже вне тренировок или отчетных заданий проявлялся в мелочах: в организации его части комнаты, в его привычках и состоянии его тела. Что это - излишнее напряжение или развитая до беспредела интуиция вкупе с порядком - можно было только гадать и учиться у него и спокойствию, и силе, и терпению. И невозможно было не завидовать тому, как быстро он к этому пришел, будто бы сразу приступив к учёбе, был на порядок взрослее и опытнее, чем неминуемо привлекал взгляды окружающих. Хёнджин, например, уделял своим наблюдениям за Ли достаточно много внимания, часто посматривая на товарища с напускным презрением, которое принимали за соперничество и за которым Хёнджином скрывался большой интерес, на удивление не имеющий под собой соревновательной природы.       Тогда же, на последнем в квартале задании, маскировать приходилось нечто другое, сложное и неприятное к восприятию, свою собственную слабость и опрометчивость, так позорно проявленные перед самим Феликсом в момент, когда всё могло получиться. Спрятавшись за бетонными блоками, где находилась его команда, весь мокрый и побитый Хёнджин нашел временную опору и минимизировал давление на подвернувшуюся в драке ногу. Едва не захлебнувшись частыми каплями дождя, бьющими по лицу, он пытался отсечь своё восприятие от боли в конечностях, претерпевших удары, и главным образом страшнейших болей в животе, усилившихся со времени прибытия. Он пытался сконцентрироваться на лицах и голосах других ребят, реагировать на команды быстро, без заминок. Скулить от боли было некогда да и ужасно стыдно, он лишь коротко согласился с решением отмены, не обременяя других глупыми и бесполезными уже оправданиями. Пришлось выслушать поток резкостей и ретироваться всем вместе с задания, чтобы отменить миссию и успеть уехать до обнаружения, пока всё не стало ещё хуже, но всё уже было фатально для Хёнджина и его убеждений, хотел он того или нет.       Он чувствовал себя словно ребёнок, отвергнутый обществом таких же детей, которые пусть не так уж и нравились ему и не были ему друзьями, но являлись тем единственным, за что он должен был держаться в этом холодном и жестоком мире. Он следовал за остальными, шагая по мокрой земле, и нетипично для себя отставал. Любая задержка при тех обстоятельствах могла обернуться больше чем уже имевшимся провалом, и он как никогда это понимал, изо всех сил стараясь работать ногами эффективно и терпеть охватившую его боль. Идущий впереди Феликс словно чувствовал, что обычное надменное состояние Хёнджина исчезло, растворилось как фантомная маска, оставляя навиду человека, который всё же не мог сделать больше возможного и приходил к этому выводу мучительно через боль и страх, и никогда бы не признался в этом самостоятельно. Вместо того, чтобы прибавить шагу, он чуть замедлился, позволив Хёнджину его нагнать, и когда это произошло, на долю секунды обернулся. Выражение его лица показалось Хёнджину, спутанному сознанием, нисколько не участным и не сострадательным, и это было справедливо, ведь сам Хёнджин в обычной жизни демонстрировал ему своё высокомерие. Может быть потому, что Феликс рос с золотой ложкой во рту и не был беспризорником, как Хёнджин, а может потому, что от всего этого так легко и надменно сбежал, чтобы с нынешним Хёнджином, только начинавшим свой путь, поравняться. Крайне иронично. Прямо как в тот самый момент двухминутного побега, где условия между двумя молодыми людьми по независящим от них причинам так сильно отличались и могли стать решающими.       Вопреки ожиданиям решающим стало совсем другое.       Добравшись до внедорожника, Феликс не стал занимать привычное для него место рядом с водителем, где чувствовал себя комфортнее, а расположился на заднем, рядом с трудом забравшимся туда Хёнджином. Стоило последней дверце глухо захлопнуться, авто двинулось вперёд, отрезая пережитую неудачу и оставляя её от отряда далеко позади.       И только оказавшись внутри салона, Хёнджин ощутил то, как сильно он замёрз, как не помогали ни костюм, ни специальная ветровка, и его всего трясло от холода. Приходилось стискивать зубы, чтобы не выдать своего учащенного дыхания и не заскулить от боли, что и не думала прекращаться. Цепляясь взглядом то за приборную панель, то за проплывающий быстро пейзаж, он с силой, какая была, прижал обе руки к животу в попытке минимизировать разгоревшиеся в нём ощущения агонии. Ему всё сложнее было понимать, о чем говорят остальные и разговаривают ли они вообще, как далеко они уехали и как скоро прибудут. И что потом - сегодня, завтра, через неделю, он перестал представлять, оставив лишь яркую как вспышка потребность прожить ещё секунду до исцеления. Но секунды тянулись чертовски долго и исцеление не наступало.       Всё смазалось, будто оставленная под дождём акварель пошла разводами на листе, и от былой задумки не осталось и следа. Хёнджин не собирался умирать, а те его мысли о быстрой смерти были не более чем импульсивным порывом гнева на себя самого. Теперь у него не было сил винить себя или кого-то другого, остались только мысли о собственной несостоятельности, холод, боль, страх и край чужой куртки на его правом плече, а потом на левом. Легкое недоумение, сбитое ознобом, ищущий взгляд в сторону непоколебимого Феликса, внезапно его ладонь на виске и плечо к плечу - слишком близко, может, ощутимое тяжестью лишь на поворотах. И возможно, это всё не имело никакого значения для Ли, но только после этого Хёнджина постепенно укачало, и он смог, согревшись, заснуть, падая в беспокойный и болезненный сон.       Долгий мучительный сон был полон взлетов и падений, разных образов, не связанных друг с другом, трудно объяснимых, и закончился так же резко, как начался.       Проснулся Хёнджин на следующий день в палате стационара больницы, в которой никогда не был. Запах сырой земли и влажность дождя всё ещё преследовали его, но от тех событий, которые он впитал так сильно, не осталось ничего, кроме грязного изображения за стеклом большого окошка в напоминание. Он совершенно не помнил, как в бреду описывал свою боль врачу, как ему диагностировали острый аппендицит и увезли в реанимацию. Не помнил, что пережил операцию и проспал десять часов подряд в больничной рубашке так беспомощно, как никогда в жизни. Долгожданная пустота на ощущения приятно утомляла его в минуты уединения, когда всё закончилось и он окончательно пришёл в себя. В том месте, где локализовалась боль, остался пятисантиметровый шрам, которого он, как думал, станет стесняться, но в последствии то волновало его куда меньше остального.       После возвращения в общежитие Хёнджин не имел цели как-то измениться, да и не рассуждал о том, чтобы что-то кардинально поменять в стратегии выживания, кроме чрезмерной уверенности в своих силах. Нужно было реабилитироваться как физически, так и эмоционально перед другими парнями, наверняка обвинявшими его в оплошности. И верно: его ошибка была не в том, что он под действием недуга пропустил ход и сорвал задание, а в том, что он пренебрег своим состоянием, не доложил о нём и позволил ему взять верх над ситуацией, что было недопустимым. На самом деле, командная работа в отряде не предполагала строгой зависимости жизней её членов между собой в любой ситуации и как следствие обязательства нести на своих плечах облажавшегося коллегу вместе с его промашками. Отчетные задания - облегченные версии будущих работ, которые будут ожидать завершивших обучение, а значит, приоритетна цель, а не потери по её достижении, и каждый следующий берёт на себя функции предыдущего без оглядки. Поэтому что бы ни пришлось потерять тому или иному члену отряда, важно было завершить задание по плану даже ценой жизни кого-либо из них. А Хёнджин не дал себе и другим даже шанса, испортив всё в зачатке. Утверждённая организацией автономность каждого позволяла закалить будущих наёмников, в точности как в данном случае. Заранее сломить в них то, что может быть сломлено однажды, чтобы ломаться больше было попросту нечему.       Сломался ли Хёнджин?       Ему было тяжело и, пожалуй, гораздо раньше, чем в тот дождливый день. Расти в детском доме, не зная что такое настоящая семья, не иметь представлений о будущем и просто не знать к чему стремиться... Пойти на поводу у подросткового максимализма и вступить в серьезную на деяния организацию, чтобы в становлении наёмным убийцей найти цель для своего жалкого существования. Терпеть неудобства и поражения, чтобы новый день начинать с нуля как единственный, пусть и не последний. Было ли чему ломаться в этом маленьком человеке?       Хёнджину могло повезти гораздо меньше. Ему вообще могло не повезти.       В больнице ему рассказали, что его привез "несуществующий" друг, что он приходил справляться о его состоянии через день - у персонала. И что, как сказала сердобольная медсестра, не будь он рядом, Хёнджин мог и не выжить.       Как бы громко то ни было заверено, Хёнджин действительно имел прискорбную возможность потерять то малое, что у него было. Феликс не дал этому случиться, хотя и не был должен помогать. Хёнджин получил совсем другой, противоположный рассчитанному урок и не сломался - это было так по-новому и так странно для него. Он не знал, что с этим можно сделать и нужно ли, а самое главное - как вести себя с человеком, отношение к которому никогда не было однозначным. Не было понятно даже как именно смотреть на него, говоря неуверенное "привет", проходя мимо по коридору. Не было понимания и того, зачем Хёнджин решил зайти к нему в комнату после занятий, чего никогда раньше не делал.       Его отчего-то охватило волнение, что если он не сделает хоть что-то, то это будет неправильно. Его никто не учил быть благодарным, но, быть может, именно этим - необъяснимым порывом, руководствовался и Феликс, когда не бросил его одного. Об этом суждено было узнать намного позже, чем постучать в дверь чужой комнаты, не имея никаких конкретных целей.       Открыл Феликс, и судя по всему, его соседа как раз кстати не было с ним, только светящий ярко экран ноутбука на рабочем столе бросился в глаза при беглом осмотре в первоначальном смущении Хёнджина. Своего удивления Феликс предпочел не показывать, как и не спешить пригласить гостя дальше порога, лишь сделал шаг назад в ожидании. Они редко разговаривали друг с другом, поэтому начать было сложно и не с чего. Нащупав на своей левой кисти пластырь, покрывающий полученную тогда рану, Хёнджин начал спонтанно, нелепо и максимально искренне.       - Тогда, три дня назад... То, что произошло. Ты знаешь куда больше.       Феликс опустил голову, невольно или преднамеренно всё же вспоминая ещё свежие события, которые, похоже, и его не оставляли до конца. Не исключено, что ему было в тягость всё это, но не походило на то, что он об этом жалел. Так Хёнджину было бы проще думать, чтобы продолжить.       - Я почти ничего не помню о том, что было, но спасибо.       Хёнджин попытался улыбнуться, слегка, не слишком показательно, но понятия не имел, как выглядел на самом деле, и возможно, поэтому Феликс фыркнул с насмешкой.       - Спасибо за то, чего не помнишь?       Впрочем, это не было унизительно. Хёнджин и впрямь не знал, за что конкретно он решил поблагодарить Феликса, и почему сделал это таким образом. Для него осталось много незакрытых вопросов, пробелов, слепых пятен, и это необъяснимым образом побуждало его говорить. Боль и муки неопределенности миновали, и на их месте красовалась полоска шрама, скрытая одеждой, но навсегда носимая повсюду. И не было сожалений.       Хёнджин вздохнул и указал на место в подвздошной области под футболкой, где был сделан надрез.       - За то, что осталось.       Ироничность сошла с лица Феликса и он кивнул в принятии сказанных ему слов. Хёнджину показалось, что после этого им обоим стало легче в тот самый момент и даже чуть позже. Хотя обе их жизни были наполнены испытаниями и разочарованиями, апогей которых настал через каких-то пять лет.

༽ ༽ ༽

      Хёнджина доставили в особняк Ли после полуночи. Ему предстояло провести здесь уже десятую ночь к ряду, и он не ждал от неё чего-то нового. Ёнбок держал его близко, но о многом Хёнджин до сих пор не знал, и речь не о местах, в которые отправлялся глава клана каждый раз, потому что должен был. Хёнджин не знал, кто именно перед ним и осталось ли в нём хоть что-то от прежнего человека, которого он знал. Или думал, что знал когда-то. Вероятно, ему не ответили бы на прямой вопрос, даже если он спросил открыто, поэтому надеяться было не на что, и Хёнджин заблаговременно снизил свои ожидания, уступив это место терпению. Тому терпению, на какое только был способен.       Было ли ему так невыносимо пребывать в тылу врага в подчиненном положении, буквально сидеть на привязи и не удостоиться хоть какой-то свободы, как нелюбимая, но ещё для чего-то нужная собака? Нет, ведь он видел в этом простое следствие из совокупности приведших к тому причин. Куда больнее было осознавать, что ничего не кончилось ни для кого из них, а конец, наступив рано или поздно, может быть непредсказуемым, как русская рулетка, на какую изначально они не подписывались. В конце концов, минуя бесполезные размышления, он хотя бы со временем, по опыту из прошлого, должен был принять настоящее и возможное будущее, потому что никто бы ему не помог. Потому что так уж вышло, что единственный, кто мог бы это сделать - посадил его на цепь.       Цепь эта во всех смыслах была подвижной и вызывала смешанные эмоции у всех, начиная с самого Хёнджина и заканчивая обслугу в доме, которая по приказу хозяина водила пленного за собой. С ним не обращались грубо, но и приветливы не были, только перестегивали карабины на установленные специально для того поручни, как бы ставя его в рамки по передвижению, в общем-то больше никак не ограничивая действия, и оставляли с самим собой. У Хёнджина не были связаны руки или ноги, он спокойно мог передвигаться по конструкции вдоль отведенных комнат и не способен был только сбежать. Всё, что от него требовалось - быть рядом и быть... предсказуемым. Быть с Ёнбоком, как тот и хотел. И Хёнджину приходилось, ведь ничего более ему не было доступно с того злосчастного дня, когда его поймали. Когда он позволил себя поймать.       Последние несколько ночей Ёнбок не ночевал дома и неизвестно спал ли он и насколько ему это удалось. Хёнджин предполагал, что так или иначе они пересекутся снова и раздражённый после произошедшего днём в офисе Ёнбок попытается привлечь к ответственности за то, что хотел услышать меньше всего. Самый логичный из всех вариантов отвечал бы самому жестокому - заставить Хёнджина страдать и за то, что пытался убить, и за то, по-видимому, что не сделал этого. И Хёнджин был готов практически к чему угодно: потерять всё, что у него есть, себя самого, потерять единственного друга, поскольку понимал, что заслуживал этого целиком и полностью. Но он был абсолютно уверен, что не заслуживал того, чтобы лишиться того, что у него когда-то было. Того, чье имя теперь было под запретом как нечто непозволительное и обезображенное. - Феликс...       Хёнджин сидел на полу его спальни, когда Ёнбок вернулся почти под утро. Он не включил свет и не обратил внимания на Хёнджина, весь в себе прошёл мимо в направлении ванной комнаты и скрылся в ней. Некоторое время шумела вода, мягко разбиваясь о кафель и отсчитывая минуты внутренних часов и предчувствий. Остаться наедине с собой, по догадкам Хёнджина, для Ёнбока было слишком просто, поэтому он и приказал привести его снова именно сюда. В одну из самых маленьких, но самых дорого обставленных комнат в доме с большим окном, выходящим во двор с заброшенным поросшим садом. Хёнджин смотрел на него часами, пока Ёнбок отсутствовал или спал, и находил в этом крошечное утешение просто без какой-либо причины. В связи с искаженным пониманием красоты, он видел в погибшем саду, неухоженном, но освобождённом, нечто прекрасное, близкое и удивительно искреннее в сравнении со всем, что было вокруг. По крайней мере, уж точно больше, чем в Ёнбоке, когда-то называвшимся Феликсом. Тот, кто отныне имел его тело и его лицо, голос, был кем-то другим и не был ему близок, даже когда находился рядом и посвящал в то, во что было просто нельзя. Это-то и было для Хёнджина худшим наказанием, к которому подготовиться было невозможно.       После душа Ёнбок вернулся в спальню и устроился на своей большой кровати. Не то чтобы Хёнджин намеренно следил за каждым его шагом, но видел и слышал то, что происходило в сумраке и тишине комнаты, потому что ничего другого не оставалось. Каждый шорох сопровождался реакцией готовности к чему-либо, как их когда-то учили на тренировках, тело не могло расслабиться и, наверное, по-своему защищало его обладателя, но сколько же на это уходило сил. Ёнбок тоже выглядел, вернее, ощущался крайне уставшим и в большей степени растревоженным, пока не схватился за смартфон и что-то набирал, после отбросив гаджет назад, совершенно не глядя. Через несколько минут абсолютной тишины послышался деликатный стук, после чего дверь отворилась и кто-то зашёл в комнату.       Это была девушка, Хёнджин не видел её, не смотрел. Просто слышал, как она говорила что-то, почти шептала, возможно, на ушко хозяину дома, и хозяина, стало быть, как её, так и его, Хёнджина, жизни. И Хёнджин слышал, хмуро отвернувшись к стене, шорох от одежды, от её падения на пол, дорисовывая в воображении то, чего совсем не хотелось видеть. Если бы он обернулся, то увидел бы и то, как Ёнбок обнимал модельного вида девушку, стройную, высокую брюнетку, как позволял ей себя целовать и раздеваться несдержанно, пошло и отвратительно. Как она готова была стать безвольной куклой, только бы угодить и быть одобренной, и что самое мерзкое - как Ёнбок всем этим пользовался. Хёнджин не знал и не хотел знать, с каким чувством и удовольствием Ли этим занимался прямо в его присутствии, но одно было ясно точно: то было сделано специально для Хёнджина. И нет, Хёнджин не способен был вынести весь этот ужас.       Мерзко было ощущать себя будто бы элементом интерьера, словно хуже, чем просто никем. Кем-то настолько ненавистным, что нельзя было не продемонстрировать своего отношения. Хёнджину стало настолько гадко находиться в этой комнате, доме, да целом мире, потому что в нём, и так насквозь прогнившем, не осталось совсем ничего, за что можно было бы ухватиться. Стало так непреодолимо тошно быть свидетелем немыслимых метаморфоз человека, который заменил ему всё, восполнил все пустые ячейки его покорёженной души, и так цинично кидал его прямиком в грязь, словно её было недостаточно для искупления, недостаточно даже для того, чтобы просто умереть. Это ранило, казалось бы, ко всему готового Хёнджина, ранило сильнее даже отъявленного безразличия.       В какой-то миг терпение иссякло и старавшийся не привлечь даже малейшего внимания Хёнджин сорвался с места и звеня цепью своего ошейника помчался к ванной комнате. Ему не удалось закрыть дверь из-за созданной конструкции его порабощения до конца, и он по-прежнему мог слышать то, что происходило, и главное знать, всего лишь знать, кто за этим стоял, и не понимать - почему. Напор включенной воды в раковине заглушал звуки, но не тупую боль в груди и ярость, под действием которой хотелось вернуться на несколько часов назад и застрелиться, использовав единственную возможность. Сохранить подаренный Феликсом шрам неоскверненным предательствами и своей в очередной раз слишком большой слабостью.       А его слабость и его переполненная до краёв ярость вызывали сильную дрожь во всем теле, как если бы он вернулся на пять лет назад и вновь столкнулся с беспечностью и недугом. Только в этот раз он остался совсем один, не способным даже взглянуть в зеркало и убедить себя в чем-либо, чтобы выжить. Ёнбок испытывал его, намереваясь искалечить окончательно, утянуть за собой туда, куда не хотели они оба, и Хёнджин не представлял, кому из них было хуже, потому что одно он знал точно - падать, пусть и добровольно, всегда больно и всегда - насмерть.       И вот теперь Хёнджин точно сломался.