The scars

      Хёнджину никогда не приходилось иметь дело с ошейниками, поводками, у него не было питомцев, хотя с самого детства он мечтал о собаке. Он думал, что собаки искренние и преданные, потому что ни разу не слышал историй о том, как пёс мог бы предать и бросить хозяина. А вот как может бросить человек, Хёнджин знал очень хорошо по собственному опыту. Предательство преследовало его с самого детства и оставило внутри куда больше шрамов, чем вся последующая жизнь в более очевидной форме. Такое не просто не заживает, оно трансформирует самым отвратительным образом даже хороших людей.       Наверное, маленького Хёнджина можно было назвать хорошим ребёнком. Хорошим брошенным ребёнком. Выдающихся успехов в учебе или талантов у него не было, но проблем он не вызывал будучи под присмотром даже у самых строгих и требовательных воспитателей и учителей. О нём говорили редко, сдержанно и ёмко "покладистый и тихий" или "спокойный и неконфликтный", и, возможно, благодаря этим же видимым качествам у него почти не было близких друзей в детском доме. Лет до двенадцати он ещё стремился к общению, иногда всё же проявляя интерес к одногодкам или детям постарше, когда дело касалось общих занятий или совместных работ. И тем не менее, однажды безобидная на первый взгляд поездка за город во время летних каникул ослабила тягу к людям, если не сказать - уничтожила. В памяти Хёнджина тот день остался чёрно-белым, хотя в действительности это был очень ясный и погожий день в окрестностях славного цветущего городка.       Поводом для поездки стала экскурсия до маленькой деревушки, сохранившей традиционный колорит прошедшей эпохи, безобидная и даже приятная вылазка за пределы блеклого и душного города в конце июня, по словам воспитательницы Хан, должна была стать маленьким праздником для скучающих детей. Для Хёнджина всё именно так и начиналось: яркие живые пейзажи, чистый воздух, размеренная обстановка прошлых столетий, приятные и даже вдохновляющие впечатления на фоне серых будней. После вкусного обеда, кроме прочего, детям разрешили прогуляться неподалеку от места сбора для возвращения в город, и некоторые с радостью этим воспользовались, Хёнджин не был исключением и неспешно побрел вдоль пролеска без особых целей, просто чтобы насладиться редкой для него возможностью.       Он не думал ни о чем конкретном, пока гулял, наслаждался моментом и вслушивался в окружающие его звуки. Он слышал идущих неподалеку от него ребят, что были увлечены своим разговором, и, вероятно, в глубине души Хёнджину даже хотелось стать частью этой компании. Он часто видел их вместе, и это выглядело для него привлекательно, пусть и поведение их было далёким от примерного: задержки после уроков, замечания во внеурочное время, споры и суета следовали за ними - они были приметными. Наверное, тогда он завидовал их дружбе и не отказался бы присоединиться к ним, позови они его с собой, может быть, тогда бы в последствии он бы обзавёлся друзьями, и этот день не нанёс бы столько ран душе мальчика. Может быть, события вообще сложились бы по-другому. Он много думал об этом спустя месяцы и годы, и вариантов развития событий в его фантазиях была масса, вот только какой из них верный, он так никогда и не узнал.       Может быть, ошибкой было вовремя не остановиться и продолжить путь - ведь в сущности ничего занимательного, просто небольшой луг возле леса с шелестящей от ветра листвой, просто чистое голубое небо над головой и белые полевые цветы под ногами. А поблизости никого, кроме них - Хёнджина и троих ребят. Взрослые где-то позади с детьми помладше, местных - ни души, и тишина наростающая, но лишь до определенного момента. Вдруг Хёнджин обернулся и увидел бегущую из леса собаку, другие мальчишки заметили её быстрее. Проявив к ней интерес, они устремились навстречу, продолжая бурное обсуждение, а Хёнджин застыл в наблюдении. Обычная светленькая дворняжка напомнила Хёнджину о его мечте завести щенка, гулять с ним, заботиться, ловить взгляд добрых любящих глаз. Стоило тоже привлечь внимание этого пса, воспользоваться моментом, подружиться, но Хёнджин оставался в стороне, потому что не привык быть замеченным и тем более первым. И не привык быть активным участником , тем более странных или того хуже - жестоких действий.       Его сожаления относительно приобщения к компании друзей быстро сменились совсем другими чувствами. Страх, паника, ярость - все они последовательно растревожили тихого безучастного мальчика, когда другие - своевольные и удивительно наглые, устроили на пробегавшую дворняжку настоящую охоту. У одного появилась в руке палка, другой попутно собирал камни, чтобы швырнуть в беззащитное животное, и в какой-то момент у него получилось. Собака завыла от боли, заметалась, но не смогла убежать. Убежать не смог и Хёнджин, а может и это тоже было его ошибкой. То, как самый высокий парень жестоко пнул животное, было последним, на что Хёнджин решился только лишь смотреть. Он побежал прямо к ним, крича, чтобы они прекратили издевательства, он не знал и никак не планировал свои действия, отдаваясь нахлынувшим эмоциям. В порыве злости он толкнул одного в сторону, пытаясь закрыть собой напуганное животное, и тогда обозленные подростки сместили фокус своей жестокости.       Тот, что держал палку, злобно ухмыляясь и кивая в сторону пса, поставил условие:       - Выбирай, или он, или ты.       Краски померкли, Хёнджин и не заметил - когда. Он не раздумывал, как поступить, просто не сдвинулся с места, пока сердце бешено колотилось от страха и обиды. А потом от боли, когда его уронили на землю, и плечо рассекла ветвь сломанного дерева. Едкое ощущение поползло по руке, как змея, опутывая и пугая ещё сильнее, и в том состоянии трудно было дать отпор, трудно было даже подняться на ноги. Чужое колено жёстко уперлось в грудь, а рука сдавила горло. Кто-то из них сказал:       - У госпожи Хан будут проблемы, если ты вернешься избитым, не подведи её.       Злость застряла в горле, сдавила полностью, из глаз сами по себе потекли слёзы, но Хёнджин не плакал. Он думал, что не плакал, и только пытался сделать усилие, чтобы хотя бы подняться и там, кто знает, сделать хоть что-нибудь, потому что скулёж невинного животного сводил с ума. Пока один никак не давал ему высвободиться, другой стоял рядом и наблюдал, а третий - издевался над псом, казалось, целую вечность. Обливаясь потом от напряжения, Хёнджин одними губами умолял их перестать, но парни даже не думали останавливаться. Их безучастные лица раскрасила небывалая агрессия, наслаждение властью раздуло их мелкое существование до невозможных пределов. Они нашли в своих чудовищных играх чужой жизнью удовольствие и не остановились бы на половине пути. Если бы только поблизости оказался взрослый или Хёнджин был бы сильнее. Если бы Хёнджин был не один... Множество возможностей расходились по разным вероятностям, оставляя действительность беспомощной перед обстоятельствами. И никакого чуда не случилось.       У Хёнджина не появилась вдруг небывалая сила противостоять трем чудовищам, спасти собаку и доказать раз и навсегда, что поступать гнусно он не позволит, и что самое ужасное, он не позабыл ни через день, ни через много лет то, что пришлось увидеть и услышать в тот момент. Как после бесконечного издевательства наконец брошенный на землю, с окровавленной грязной рукой, задыхаясь от отчаяния и боли, он не смог не повернуть голову в сторону, где его одноклассники оставили результат своего веселья безжизненной истерзанной массой. Все звуки, кроме собственного рваного дыхания, испарились; небо погасло, сочная трава стала серой, а растекающаяся по земле кровь - черной. Напуганная дворняжка исчезла в том, что от неё осталось после встречи с детьми. Сырой запах плоти впитался в волосы, в одежду, и преследовал весь путь назад в ту жизнь до убийства, свидетелем которого стал Хёнджин. И тогда в детский дом вернулся совсем другой Хёнджин, только никто, в том числе госпожа Хан, не заметил тех изменений.       За стыдом о том, что не смог ни помешать, ни рассказать взрослым, последовало глубокое убеждение в том, как независимо от своего положения отвратительны бывают люди. Из маленьких проказников вырастают настоящие монстры. Как чувствуя свободу и власть, они отнимают у других всё до последнего вздоха. И они не вернутся назад в те дни, когда были обычными славными созданиями без пороков и желания уничтожать, они будут причинять боль другим, пока сами не будут уничтожены подобными себе. Яд их действий неизбежно просачивается сквозь нанесенные раны и разъедает до состояния холодной отрешенности и готовности отвечать тем же. Истина оказывается куда более беспощадной, чем то, что он готов был о ней узнать, и это меняет многое внутри, что казалось незыблемым.       Спустя несколько лет Хёнджин укрепился в своём убеждении и заметил за собой неотвратимую тягу платить по счетам за то, что происходило перед ним. Робость и страх постепенно отступили, позволяя внушать их уже другим, и мало кто мог позволить поднять на Хёнджина руку без печальных для себя последствий. Он стал другим. С тех пор Хёнджин всеми возможными путями защищал того отравленного горечью, стыдом и слабостью мальчика внутри себя и неважно, как именно: нападая ли первым, борясь ли открыто в ответ или отстаивая безмолвно внутренние принципы. И как бы трудно ни было, он был стойким в борьбе с самыми разными испытаниями, сопротивлялся долгие годы вплоть до того момента, пока после порабощения в семейном особняке Ли Феликс наконец не отпустил его самым жестком из возможных образом.

***

      Или бросил? Дважды.       Неотрывно смотря на крошечный ключ, Хёнджин чувствовал себя отверженным, как никогда ранньше. Странное сопротивление ещё недавней своей отрешенности наростало уверенно и беспощадно с каждой секундой. Много чего пережив прежде, он не испытывал такого необъяснимого смятения от открывавшихся ему возможностей. Ёнбок освободил его, но не сделал свободным.       От всех этих мучений и усталости Хёнджин потерял стойкость, оказался безоружным против того себя, который хотел выстоять и считал, что не сделал самого худшего и хотя бы этим был оправдан перед самим собой. Но так ли он был прав?       Нет, перед ним встал ещё и неразрешимый спор: что дальше? Куда ему деться после всего? И будет ли хоть какой-то смысл что-либо делать?       До этого проклятого задания его цели были конечны, понятны и сомнений не вызывали. Но после того, как ему пришлось убить Ёнбока и он не смог этого сделать, вернуться ему было некуда. Он провалился, он сам стал мишенью, и его не оставили бы в живых. Ёнбок, в свою очередь, имел ряд причин убить его самостоятельно - даже не из мести, а хотя бы потому, что отпускать Хёнджина рискованно - он был слишком близко и знал слишком много. Теперь... теперь куда бы он ни направился, смерть будет дышать в спину, будет нашептывать обо всём, что привело к ней, и вонзит нож в самый неожиданный момент, потому что иное для него недоступно. В конце концов он не заработал даже на лёгкую смерть.       Снова брошенность, снова полная незащищенность. Хозяин поступил умно, манипулируя - подвёл к себе так близко, что дистанция теперь нечто невообразимое, за гранью. А Хёнджин, как бы ни старался оставаться независимым, был прикован гораздо более надежно, чем на цепь, и как верная собака оставался на месте в ожидании, потому что один он никто. Потому что ему повезло однажды повстречать человека, который коснулся его души, и неповезло потерять его.       Глупо отрицать, что Ёнбок - не такой. Не такой, каким кажется, когда хочет показаться именно тем самым человеком, каким мечтал никогда не становиться. Сказать и что только таким в дейтсвительности он и являлся, было бы гнусно, потому что был ещё и Феликс - словно совершенно иной человек. Кто из них более настоящий и преобладающий, не ответил бы даже сам вышеупомянутый. В конце концов, это-то и сломило Хёнджина перед каждой из возможности ликвидировать своего врага - перед ним одновременно был самый близкий друг и его полная противоположность. Уничтожить одного означало так же лишиться и другого, а там, стало быть, и себя самого. Того себя, что однажды доверился парню, спасшему ему жизнь и запечатленному в памяти именно таким до сих пор. Предать это, как ни крути, не удавалось. Особенно теперь, когда ни о каком компромиссе не может быть и речи, и остается лишь следовать за чем-то или кем-то, вверяя ему всю ответственность то ли в благодарность, то ли в отместку за возникновение своей жалкой унизительной слабости, пусть даже за ней скрывались самые светлые чувства, на какие только Хёнджин был способен. Не он так думал о чувствах, это окружающий его мир убеждал с самого детства: обладать сердцем значит рисковать его потерять. И значит, вся эта противоречивая боль внутри - лишь прямое тому свидетельство?       Значит, Хёнджин ещё мог что-то чувствовать. После всех падений и разочарований он всё ещё обнаруживал в себе что-то тревожащее, с чем не мог примириться. Или даже не хотел... Ведь близкие, когда становятся таковыми, - не предают того, кому верны, каким бы их человек ни был. И готовы служить, сделать всё от них зависящее и тем более в критический момент. Иногда обширный диапазон возможностей проявить верность своим принципам замыкается на одном незатейливом и, пожалуй, самом сложном - решении остаться.       Хёнджин не прикоснулся к возможности уйти, к орудию своего освобождения он не притронулся. Слова Ёнбока задели его, и он был ранен этими словами, но так Хёнджин понимал самое главное - спустя столько лет и выпавших на их долю испытаний Ёнбок или Феликс по-прежнему влиял на него больше всего в мире. Плохо или хорошо, нарочно или нет, он оказывал сильнейшее влияние и формировал в Хёнджине то, над чем никто больше не был властен. Эту связь невозможно было продать даже за жизнь, за спокойную и безопасную жизнь, которая, к тому же, вдали от всех этих волнений могла бы показаться абсолютно пустой и незначительной. И могла оборваться в любой момент, и прежде, чем Хёнджин нашёл бы ответ на вопрос, которым мучил его Ёнбок - действительно ли правильно он поступил тогда?       Он не убил Ёнбока, но ранил его. Боль причинил и Ёнбок, и разбитый происходящим Хёнджин не шелохнулся, когда его оставили один на один с соблазном сбежать. Это было уже неважно. Маленький кусочек металла, поблескивающий под лучами рассветного солнца, был всего лишь арт объектом, символом, но не средством, и Хёнджин продолжал оставаться на месте в упрямом ожидании долгие минуты и часы, пока всё, казалось, предательски замерло. Прислуга, что выполняла свою работу сдержанно, без лишних изысканий к постороннему, но под условной протекцией хозяина, робко осведомлялась о нуждах - Хвану, как всегда, приготовили завтрак, а затем обед, предоставили сменную одежду и поинтересовались о самочувствии; увидев ещё более угнетенное состояние, предложили помощь врача, но Хван лишь качал головой и практически от всего отказывался. Когда молоденькая горничная наводила порядок и наткнулась на лежащий на полу ключ, она не встретила сколь-нибудь смущенного или озлобленного взгляда, её худенькая ручка подняла вещицу и аккуратно возложила на прикроватную тумбу, но мысль в юной головке промелькнула всё же верная - хозяин дал волю выбора своему пленнику, и вмешиваться не стоит. Наверное, кому-то из верно служащих этой семье было жаль Хёнджина, однако с того дня Хёнджин и себя считал не иначе как служащим, пусть и не семье, но члену этой семьи - Ёнбоку. И как верная собака, он оставался ровно там, где его оставили, надеясь исключительно на то, что хозяин однажды вернется и вернёт вместе с собой добрую часть души самого Хёнджина, потому что в этом пусть и порочном взаимодействии она ещё имела ценность.       Так и прошёл мучительный день ожидания, близясь к своему завершению ярким закатом. Солнце заходило, щедро заливая светом сад, который, как и Хёнджин, оставался неподвижным долгое время - за ним никто не ухаживал, и вся его красота теперь заключалась в гротескной драматичности его увядания. Хёнджин бродил по комнате и смотрел на него, на то, что когда-то было цветущим и прекрасным, думал о том, как в то время Ёнбок тоже смотрел на него отсюда, как неспешно гулял по вымощенным дорожкам, вдыхал запах цветов, касался зеленой листвы, подставлял лицо свету и был кем-то другим. Не знавший и не желавший зла, Ёнбок был союзником, партнёром, синонимом прекрасного, и не подозревал, что будущая жизнь многое у него отнимет, превратив его в жестокого расчетливого зверя. Хёнджин понимал его как никто, ведь жизнь потрудилась и над его становлением, и если она многое забрала у Ёнбока, то ему ничего не дала вовсе.       Хёнджин никогда не узнал бы, каким он был много дет назад, как не увидел бы тех красивейших цветов, что росли на зеленых клумбах. Он никогда бы не вернул того, что упущено, потому что это не в его силах. Но он знал, что Феликс ещё жив, и этот слепок лучших качеств ещё самотверженно удерживает его от падения в пропасть, над которой они оба бесконечно качаются под звуки ползущей следом цепи.       Ключ оставался не тронутым, жесткая кожа по-прежнему стягивала Хёнджину шею, а цепь змеёй вилась за его неспешными шагами, измерявшими пустое пространство. Прошлый вечер был наполнен негодованием, болью и обидой, а нынешний ознаменовался затаённостью, упрямством, тишиной. Вскоре бы неприменно что-то произошло и всколыхнуло новую волну чувств, с приходом ночи обязательно бы что-то случилось. Потеряв под мраком ночи заброшенный сад из виду, Хёнджин распознал в тишине предчувствие, и волнение настигло его с былой силой.       Не успел он поразмыслить над природой своего беспокойства, как тишину прервали уверенные шаги. Их темп не был узнаваем, а характер появления и вовсе не стал облегчением. На порог неожиданно заступил озадаченный чем-то Чанбин, с естественной для него исполнительной манерой изложения он обратился к Хёнджину:       - Господина Ли сегодня не будет, - на мгновение начальник охраны замялся, отводя угрюмый взгляд, но с усилием продолжил, - я следую его указаниям, но... Давай без глупостей.       Здоровяк вздохнул и поспешил уйти, а Хёнджин остался с множеством вопросов, которые отняли у него последние крупицы покоя. В ту ночь он переживал о Феликсе, как в прежние времена.