The scars

      В общежитии было ужасно шумно. Окончание экзаменов поломало дисциплину, установленную обычно среди студентов - все были счастливы просто закончить очередную полосу препятствий, и совсем неважно, каковы были бы последствия. Изоляция и режим прогнулись под напором эмоций, коменданты оказались сговорчивее, чем обычно, как итог - студенты в режиме реального времени нарушали все больше правил и не думали останавливаться на достигнутом. Среди всеобщего веселья кто-то предложил сходить за выпивкой, и его активно поддержали, так что безобидное сборище грозило стать настоящим сумасбродством. Однако были и те, кто не стал присоединяться к всеобщему безумию, предпочитая более спокойные развлечения.       - Хёнджин, ты идешь? - поинтересовался сосед по комнате, накидывая на плечи куртку. Их обоих уже ждали несколько ребят с потока, а большая часть студентов с этажа собиралась в комнатах у аварийного выхода - оттуда и доносился шум.       Хёнджин без спешки возник рядом со входом, помотал головой и проводил соседа взмахом руки. Дверь за последним захлопнулась и сразу отсекла большую часть хаотичных звуков снаружи, пока оставшийся парень уже вовсю устраивался на половине крошечного диванчика в центре комнаты, покрывая себя теплым пледом и погружаясь в более расслабленную и уютную атмосферу.       - Не хочешь отметить вместе с ними? - решил уточнить Феликс, усаживаясь по правую руку от него.       Пять минут назад они пили кофе и болтали о пройденном семестре и всяческих заботах. Теперь они остались вдвоем, и разговор, как это уже бывало, мог преобразоваться во что-то более личное, поэтому стоило понять намерения заранее, ведь не каждый день можно с облегчением выдохнуть после завершения всех испытаний, ощутить в полной мере легкость от скинутого груза с плеч.       - Моя недавняя ангина... Вряд ли это было бы ей на пользу, - Хван улыбнулся. - А как же ты?       Феликс ожидаемо скривился. Не то чтобы он хорошо переносил алкоголь и громкие мероприятия, особенно если первое было обречено сочетаться со вторым. И он не был в восторге от нарушения предписаний, сказав об этом остальным ещё в момент обсуждения. Феликс предупредил, что договоренность с комендантами не самая надежная гарантия, и что если ситуация выйдет из-под контроля, их всех неприменно накажут. В результате и Хёнджин и Феликс остались вдвоём, пока другие веселились от души. И эти двое ещё бы поспорили, кому среди всех было действительно если уж не весело, то хорошо и по, крайней мере, комфортно. За подобное состояние можно пожертвовать многим.       В их случае жертв как таковых не предвиделось. Они неплохо сблизились за последние полгода. Всегда было о чём поговорить, и это значительно облегчало будничные задачи. Даже если времени на общение было не много, достаточно было обменяться приветствием между делом, поинтересоваться чем-то, вспомнить друг о друге и том, что связывало - дышать становилось легче. Хёнджин не раз отмечал про себя, что такая дружба придавала ему сил, и он даже не знал, почему. Может, тогда он только начал ощущать настоящий комфорт и ещё не умел его распознавать наверняка. Как бы там ни было, он не пожалел о том, что осмелился подружиться с Феликсом. Трудно было только сделать первый шаг, а дальше всё развивалось естественно и непринужденно. Окружающие тоже не могли не отметить такое развитие, поэтому никто не удивился, что эти двое, как только появилось свободное время, проводили его вместе. Где один, там и второй - точно разделённые и вновь найденные однажды братья. И отчасти такие аналогии были вполне уместны.       Их разговоры часто выходили за рамки праздных, шутки сменялись откровениями, различия сходствами. По-разному сложное детство приводило обоих к одним выводам и в конце концов к тому месту, где они и познакомились. Они рассказывали друг другу о себе, и ничей больше рассказ не был им так интересен. Иногда интересно было и помолчать или просто послушать, и где-то среди всего многообразия взаимодействий обязательно находилось что-то ценное, пусть для кого-то подобное было бы сущим пустяком.       Хёнджин уж точно любил подмечать мелочи.       С тех пор как отношение к Феликсу стало меняться, он с любопытством обращал внимание на детали. Например, на веснушки на лице, особенно яркие в определенном освещении, на маленькие, словно детские, ладони, в которых, однако, скрывалась серьезная сила, или шрам от пореза на запястье, скрывающий печальную историю. Он многое подмечал, но тогда и не предполагал, что пока он просто лениво бормочет о какой-то ерунде на старом тесном диванчике, подаренном старшекурсниками, за ним точно так же наблюдают во все глаза и видят, как ни странно, многое этими внимательными проникновенными глазами.       В такой благодатной атмосфере закутанный в плед и напрочь расслабленный Хёнджин неторопливо говорил, иногда прикрывая глаза и не отдавая себе отчета в обычных жестах. Его волосы прилично отросли и время от времени скрывали лицо. Ему следовало бы постричься, но пока приходилось убирать длинные пряди в хвост. Не задумываясь, он в очередной раз отбросил чёлку назад, собрал и закрепил волосы с помощью резинки, параллельно рассказывая о том, как его сосед говорил во сне минувшей ночью.       - Он стал ругаться ни с того ни с сего, я уж было подумал...       - Что это?       Хёнджин не сразу понял вопроса и откуда это удивленное лицо, и лишь после того, как Феликс в жесте вскинул руку, указывая на область на шее под правым ухом, Хёнджин машинально дотронулся до указанного места и догадался.       - А, это... шрам, еще с детства.       Феликс чуть приблизился, чтобы рассмотреть получше, потому что не мог понять, как раньше не замечал такой протяженной линии на коже. По краям от нее так же виднелись небольшие точки - следы от швов. Стало быть, ранение было весьма серьезным.       - Откуда?       - Всего не знаю, но мне говорили, что моя мать уронила меня, когда мне было около года. Потом обращение в больницу, швы, детский дом... С тех пор я её больше и не видел.       Голос не дрожал, но глаза слегка потухли. Тяжелые воспоминания, даже если были почти неуловимыми за сроком давности, грузом тащились вслед за парнем на протяжении всей жизни. Некоторая задумчивость не ускользнула от собеседника. Такое невозможно пропустить как ни в чем не бывало.       - Ты помнишь её?              - Маму?       Хёнджин отвернулся, пытаясь сосредоточить зрение на дальней стене и вызвать воспоминания силой мысли, представить человека, давно покинувшего его. Он отчаянно зажмурил глаза, надавил ладонями на виски и беспомощно вздохнул.       - Иногда кажется, что я знаю её лицо, но чем сильнее я хочу рассмотреть его, тем более размытым оно становится и в итоге исчезает. Наверное, это воспоминание не больше, чем выдумка. Хотя, конечно, я должен походить на неё и видеть в своем лице её лицо тоже.       Сказав это, Хёнджин с досадой улыбнулся и получше укутался в плед, не замечая, как Феликс по-прежнему внимательно следит за ним.       - Во всяком случае, одно мы можем сказать точно, - уверенно заявил он, - твои родители были красивы.       От неожиданности Хёнджин отклонился назад, заваливаясь к краю дивана, прикрыл рукой рот, а потом тихо смущенно рассмеялся. Его удивил и раззадорил такой подход, и, надо признать, это несколько скрашивало впечатление о людях, которых он, к сожалению не знал. Но, кажется, он знал Феликса, знал, что он мог увидеть в другом что-то хорошее, незначительному придать значимость - это точно была замечательная его черта, и Хёнджину очень хотелось перенять её, пусть за тем стояли собственные проблемы и комплексы. Может, все эти добрые поступки и жесты выстраданы не меньше чем следы на коже, и тем они ценнее и принимать их отраднее.       - По правде, - принялся за откровение Хёнджин, - не знаю, что дали мне мои родители, помимо этой жалкой жизни. Может, чувство зависти? Тому, чего так и не было, вроде опеки, домашнего очага, дома в принципе и всего остального, что есть в нормальных семьях. Такое чувство, что ты начал, везде опоздав, и твоя точка отсчета идет не с нуля, а задолго до него, будто с минус двадцатого этажа ползешь наверх со скоростью черепахи, пока другие взлетают с помощью лифта.       Серьезность темы сгущала воздух. Мысли и заготовки для слов закручивались сами собой, Хёнджин особо и не думал словами этими коснуться чего-то обнаженного или даже израненного, задеть не стремился никак. Но вот Феликс ощутил близость этих высказываний, будто разделил метафорическую полосу препятствий и карабкался следом, хотя и не должен был.       Феликс чуть развернулся и приподнял край футболки, обнажая большую часть спины. Довольно крупный шрам проходил вдоль подреберья. От увиденного Хёнджину сделалось не по себе, он вдруг подумал о том, что память о боли ещё жива и будто он тоже может её почувствовать. Невольно он потянулся к шраму, коснулся кончиками пальцев и провел вниз. Феликс чуть вздрогнул и покосился на друга через плечо не с укором, это было что-то другое, глубокое, смешанное. Раньше он никому не показывал своих шрамов, напротив, стыдился их.       - Я тоже был маленьким. Надо признать, я сильно облажался и получил от отца. И тогда я... узнал его настоящего, - говоря это, Феликс снова повернулся к другу, набираясь смелости, чтобы продолжить. - Наверное, это странно, но я больше никому не говорил и не показывал этого.       - Я тоже. И еще полгода назад мне было бы жутко стыдно, но теперь нет.       - Правда?       - Я думаю, что все эти шрамы такие разные. О каких-то больно вспоминать, какие-то вызывают дискомфорт или злость. А о происхождении некоторых не хочется забывать, наоборот, хочется быть благодарным, - озвучивая это, Хёнджин сжал край футболки с той стороны, где не так давно зажила рана после операции, но под пледом этого не было видно. - Всё это следы того, что мы испытали, но выжили. И знаешь, если выбирать: внезапно и безболезненно умереть или после всех ужасных событий быть исполосованным и разговаривать об этом сейчас - я бы всё равно выбрал второе.       Феликс рассмеялся.       - Забавно, что стремление к жизни усиливается в таком месте, - кстати подметил он.       Хёнджин не мог не согласиться и не заметить, как друг погрустнел. В таком месте Хёнджин и не надеялся обрести друга.       - Как бы там ни было, я бы хотел пожить подольше, - тихо проговорил он.       - Я тоже...       Рука Хёнджина вынырнула из-под покрывавшего его пледа и приблизилась к руке Феликса, их пальцы едва соприкоснулись, но этого было достаточно, чтобы сразу после пересечься взглядами, полными понимания обреченности и надежды в то же самое время. Обоим пришлось проделать огромный путь для нахождения исключительного человека, такого, с которым сложные вещи показались простыми, а невыразимые – о каких хочется сказать. Даже самые едкие воспоминания не трактовались однобоко, в них появились десятки оттенков, ведь все события, так или иначе, привели к текущему моменту, именно такому, который мог и, главное, исцелял. На душевных ранах постепенно расцветали цветы, превращая жизнь в цветущий сад хотя бы на короткое мгновение, оттого прошлое выглядело всё более сумрачным, но не безысходным.       Нет, наверное, думал, Хёнджин, он ни на кого так не смотрел, как на Феликса. Сначала это было ревностное чувство: парень целеустремленный, способный, выросший в довольно хороших условиях - читалось в нем достоинство и стремление себя утвердить, что однозначно получалось. А ещё получалось быть неприклонным в некоторых вещах, быть сочувствующим и понимающим. И это всё привело уже к совершенно другим впечатлениям о нём. Феликс - не тот, кто обесценивает эмоции или усилия, и не тот, кто легко отступит, пусть даже силы будут на исходе. Хёнджин уважал его за характер и восхищался им искренне, по-доброму, и самое главное - ощущал такую же симпатию в ответ. В тот момент Хёнджин открыл для себя неоспоримый факт того, что многое испытывал в отношении Феликса, и даже его разум никак тому не сопротивлялся. Противоречий попросту не было. Ему хотелось позволить себе приоткрыть больше, чем показывал обычно, потому что был уверен, что его не отвергнут.       Хёнджин совершенно точно оказался бы прав, если бы сказал, что Феликс - его единственный настоящий друг, его спасение; он не ошибся бы и если промолчал и сделал нечто смелое, странное и то, что на самом деле хотелось сделать - оказаться крайне, может, слишком близко, дотронуться до него по-особенному... Всего один порыв, и ему бы ответили, ему бы вернули и преумножили. И не представить всего спектра эмоций - каково бы это было для них обоих. В ту минуту весь мир замер и стал посторонним, безразличным, ненависть закапсулировалась, измельчала, а время словно уплотнилось. Хёнджин просто смотрел на Феликса, предвкушая его или собственные шаги, но всё еще не сдвинувшись с места. Возможно, элемент неопределенности остался бы позади, будь у них чуть больше свободы и уединенности. Если бы у них было ещё несколько секунд, в которые невозможно было бы удержаться, только действовать, тогда бы расстояние испарилось, дыхание делилось бы пополам, а сердце каждого колотилось без устали, желая жить как никогда раньше. Только это и являлось значимым и тогда и пять лет спустя.

***

      Небывалая усталость накатила сразу, как Ёнбок переступил порог дома. Будучи в пути со встречи с информатором он сделал несколько звонков и проводил ночь вместе с гнетущим чувством всего, что сделал он и сделали с ним за его недолгую еще жизнь. Возможно, подумал было он, всё бы упростилось, будь Хёнджин менее мягкосердечным по отношению к нему в ключевой момент. Не вскрылся бы клубок интриг, и не пришлось бы ему всё время делать выбор и выбор, наверное, неправильный к тому же. Такие гнетущие размышления стали терминальной фазой в самом трудном решении за многие годы, а то и за всю его жизнь, и обухом нагрянули, стоило ему наконец самую малость расслабиться в стенах некогда родного дома.       Рассвет был мягким и ласковым, будто пытался в награду за печаль утешить. Ёнбок наконец поддался чувствам по-настоящему. Уже другая тишина встретила его, другой мрак комнаты с занавешанными шторами и нежно-оранжевой полоской света на стене побуждали к грусти. Ёнбок был готов ко всему – и к этому, по правде, тоже.       - Ты не ушел, - заключил он, едва скрывая тоску и вместе с тем довольствие.       - А ты вернулся.       Хёнджин был там же, где его оставил Ёнбок, в его комнате, рядом с его кроватью. Изнуренный, наверное, вымотанный не меньше Ли. Он лежал на полу и смотрел в потолок, возможно, что-то там даже видя. А может, он просто был увлечен своими размышлениями и ему было что сказать.       - Полагаю, мы оба сделали свой выбор, не так ли? - спросил Ёнбок, присаживаясь на пол рядом и всматриваясь в лицо Хёнджина. Он вспомнил, как когда-то давно задал ему вопрос, и тот не ушёл, предпочитая остаться с ним, а после они уже не могли смотреть друг на друга с безразличием. Видимо, спустя годы что-то по-прежнему оставалось неизменным и потому странным, почти необъяснимым или не терпящим отказа. Правильным, наверное, среди безумия вокруг.       Хёнджин явно пытался уйти от ответа молчанием, хотя ему всё стало ясно еще с того момента, как он услышал тот самый голос. Не тот, что пытал его или принуждал к тому, чего оба не хотели, а другой, обладатель которого никогда не был к нему суров и нечестен. Его даже звали по-другому, и это был самый замечательный человек на свете.       - И ты, Феликс?       Оранжевый луч света, будто подмигнув, на мгновение погас, прозвучало несколько уверенных шагов, а затем кусочек металла коротко и ярко блеснул в руках серебряной вспышкой. Ёнбок встал на колени перед Хёнджином, нависая сверху, слегка натянул лежащую мертвым грузом цепь, направляя ошейник к себе, и провернул ключ в замке. Кожаная материя безвольной дугой опала по сторонам от затянутой ею шеи, и Ёнбоку хотелось так же - следом распаться чем-то бесструктурным и уже бесполезным рядом с этим человеком, но это было невозможно. Даже у теней есть края и четкие границы, удерживающие их от мира света.       Они смотрели друг на друга почти в полной темноте, не ощущая времени, хотя его как раз-таки было чертовски недостаточно. Почти как во сне: вот они в одной тонущей лодке, неизвестна глубина вод или размер пробоины, только размытость дальних берегов и невластность над их достижением. Будущее каждого было предопределено кем-то ещё, и выбора не оставалось, была лишь попытка, а вот на что именно, следовало решить вместе, и неважно, сколько минут или часов бы это заняло. Когда Ёнбок устроился на полу рядом, так, что его парфюм окутал воздух вокруг, он стал так же всматриваться в темный потолок, и Хёнджин думал, что совместному решению не грех посвятить целую вечность, если бы только она им принадлежала.       - Это и есть твой выбор? - тихо произнёс Хёнджин, нехотя прерывая мирную тишину.       Со стороны раздался тяжелый вздох.       - Нет, мой выбор это то, что произойдет через несколько часов. А что насчет тебя?       Хёнджину показалось, что он перестал дышать, а пропасть между прошлым и настоящим исчезла так просто, как если бы кто-то с намерением укрыться от сквозняка закрыл окно. Будто всё, что скручивало беспощадную и неизбежную по воздействию воронку, не мощь стихии, а всего лишь буря в стакане, более не достойная их внимания.       - Помнишь свой вопрос? - зашептал Хёнджин. - Почему я не убил тебя. Потому что я всё ещё хотел пожить подольше. А без тебя я бы не смог. И это до сих пор так.       Хёнджин не мог видеть, как у Ёнбока всё внутри сжимается до боли от этих слов, а Ёнбок не мог поверить, что по-прежнему способен так чувствовать и даже больше - желать этого сильнее, чем что-либо ещё.

***

      Ручка двери резко дернулась вниз, в комнату ввалилась веселая и хаотичная компания из трех человек. Шутя о приверженцах дисциплины, они разбрелись в поисках чего-то, куда можно было бы разлить добытый алкоголь. Хёнджин указал на ящик под письменным столом, желая побыстрее отделаться от нежданных гостей, но нужный момент, достигнутый минутой ранее, был безвозвратно утрачен. Через несколько часов один из кураторов зафиксировал нарушения, а через несколько дней всех, включая Хёнджина и Феликса, что закономерно, наказали, и вот тогда, стоя в затхлом подвале общежития под напором бьющей из шланга ледяной воды до состояния исступления и неконтролируемой тряски, Хёнджин жалел только об одном - о том, что не успел показать Феликсу, насколько он ему важен.