Идиот

пятнадцать лет назад

Арсений нервно заламывал пальцы, изредка поглядывая в сторону группы старшеклассников, что образовали небольшой круг, громко о чем-то переговариваясь, смеясь на весь третий этаж. Мальчишка из всей толпы заметил только одного парня — Антона Шастуна. Такой высокий, со звонким голосом, смеющимися глазами и яркими лучиками морщинок от улыбки — красивый. Настолько красивый, что Попов влюбился в него в первый же день учебы в Воронежской школе. Омега перевелся к ним из-за отца, которого отправили из Омска в Воронеж на более высокую и перспективную должность. А Арсений и рад был — в старой школе он так и не смог подружиться со своими сверстниками, которые чуть ли поганой метлой не гнали мальчишку подальше от себя, настолько он был для них чужим и неприятным по непонятной, для самого омеги, причине. Вот в новой школе он смог найти себе и друзей, и любовь всей его жизни, как подсказывало юное сердце, что неистово колотилось в грудной клетке. И вот, по прошествию двух лет учебы в Воронежской школе, Арсений все так же грезил о высоком и прекрасном альфе, который и ухом не вел в сторону мальчишки, что для омеги было очень обидно, между прочим, ведь он так старался обратить на себя его внимание. Арсений постоянно высматривал расписание, чтобы из-за угла посмотреть на любимого человека, промелькнуть в его поле зрения, пройтись мимо невзначай, случайно будто бы, а потом трясти друга за руку, чтобы разузнать — смотрел ли Шастун на него или проигнорировал. Ответ из раза в раз не менялся — не обратил внимания, Арс. Самым близким другом в школе был для него Юра, который постоянно талдычил одно и то же: «Арс, ну спустись с неба на землю, это же Шастун, которому плевать на таких». И дело было вовсе не в том, что Арсений был какой-то не такой, нет. Просто он был слишком юн для одиннадцатиклассника, которому было абсолютно по барабану на мелких омежек, которые истекали слюной при виде него. Антон ведь звезда школы: лучший в КВНе, отличный футболист, который играл за школьную команду и постоянно приносил победы, отличник практически по всем предметам, да он, в целом, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Жених на выданье, как любили говорить учительницы в школе в адрес Антона Шастуна. Вокруг альфы постоянно вились омежки — парни или девушки — неважно, которые вешались на него в попытке получить хотя бы толику внимания, но он лишь отшучивался, мягко отказывая. Ему было не до этого: он об учебе думал постоянно, грезил о чем-то великом, но ни с кем не делился своими мечтами и целями. Шастун ведь был идеалом — недостижимым, но таким привлекательным — смотреть можно, а вот трогать уже не каждому дано. Но Попов искренне надеялся, что у него-то получится завоевать внимание этого замечательного альфы, внимание своего истинного. Да, именно истинного, ведь Арсений-то это уже чувствовал всеми фибрами своей омежьей души — от альфы веяло потрясающим феромоном морозного хвойного леса вперемешку со смолистым ароматом. Будто попадаешь накануне Нового года, где сказка каждому дана, в зимний лес, зимнее царство, которое обволакивает своей волшебной атмосферой, даря невероятное чувство легкости и окрыленности. Хотелось воспарить над землей, громко хохотать от счастья, улыбаться во все тридцать два зуба, щурить глаза от переполняющей эйфории, что захлестывала сознание целиком. Но в действительности все было иначе — омега почувствовал это лишь тогда, когда проходил мимо на перемене, спустя полгода обучения в новой школе. Колени тогда чуть ли не подкосились, но Арсений устоял, в первые минуты не понимая, что с ним такое происходит. Внутри все перевернулось с ног на голову, а снаружи все выглядело так, будто Попов в обморок вот-вот упадет: он побледнел, взор его затуманился. И только дома мама посвятила омегу во все тонкости понятия истинности, предначертанных друг другу людей. И вот, по прошествию более двух лет, Арсений все еще подсматривал за объектом своего воздыхания, ведь Шастун так и не обратил на него никакого внимания за все эти годы, тотально игнорируя всех и вся. Он был все так же общителен, вежлив и целеустремлен, но не на любовном фронте — это и радовало, и огорчало юного Арсения, у которого сердце не находило себе место, а внутренний омега вопил о тактильной близости со своим альфой, но это было, увы, невозможно. Но спустя столь долгое время безответной любви, все поменялось в корне в один неожиданный момент: Возвращаясь поздно вечером из школы после дополнительных элективов по математике, Арсений почувствовал усилившиеся головные боли и тяжесть внизу живота. Он списал все это на нерегулярное питание и переутомление в школе — он все же на золотую медаль шел, как-никак. А может и магнитные бури снова начались, кто их знает — омега готов уже во что угодно уверовать, но уж точно не в то, что у него скоро начнется течка. Ему четырнадцать лет, как кажется самому Попову, это еще слишком рано для начала течки. И он совершенно точно намеренно игнорировал тот факт, что у большинства его одноклассников-омег течка начиналась и в одиннадцать, и в двенадцать лет. Арсений бы с превеликим удовольствием отказался от любого проявления своей омежьей сущности: жопа течет, все липкое, сладко воняет, от чего нос хочется заткнуть, да еще и альфы с ума сходить начинают от такого, прелестно. Еще и наставления отца постоянно выбешивали: «ты омега, ты обязан быть за своим альфой и слово не имеешь права вставить поперек»; «ты должен дом оберегать и детей ему рожать, чтобы он тебя не бросил»; «ты обязан быть кротким, тихим и всепонимающим». А мама только и делала, что поддакивала на все эти слова, уверенно кивая головой, мол, да, все верно отец говорит, запоминай, непутевый. А Арсений не непутевый, он просто хотел быть самим собой, принадлежать себе, иметь рядом человека, который полюбил бы именно его, а не его омежье существо. Да только не выходило так — единственный человек, альфа, в которого он влюблен, уже любил, можно сказать, даже взгляда не кидал в сторону Попова, будто бы он какое-то пустое место. А до других ему не было дела. Зачем ему кто-то другой, если только рядом с Шастуном сердце начинало так гулко трепыхаться, готовясь вырваться из груди и упасть прямо в руки альфе? Арсений считал, что незачем. Прокручивая в голове воспоминания о высокой и статной фигуре альфы, омега начинал погружаться в тяжелые мысли, которые неизбежно вели к самокопанию и единственному вопросу: «что со мной не так?». И ответа на это у него не было, поэтому и приходилось выбросить из головы мысли о ярко-зеленых глазах, пшеничного цвета волосах и живой мимике, которые заполнили сознание мальчишку целиком, не оставив свободного места. Он потряс головой, проходя мимо кухни в направлении своей комнаты — родители, должно быть, еще были на работе, так что можно было спокойно принять душ, а не отвечать на допрос об успеваемости в школе. Отец постоянно давил, что пора бы уже и о будущем задуматься — куда поступать, на какую специальность, каких репетиторов нанимать, чтобы поднатаскать успели. Избегая всех этих серьезных разговоров, которые отец заводил на постоянной основе, омега чаще всего убегал в собственные мысли, которые неотвратимо вели к яркому парню с заразительным смехом. Но в данный момент эти мысли не дарили того спокойствия, что было раньше, не было никакого желания задумываться о любви, на которую не отвечали взаимностью. Из-за этого ему приходилось заполонить свои мысли чем угодно, лишь бы выбросить из головы образ Шастуна: он думал об учебе; что нужно бы еще раз прорешать тесты, ведь экзамены не за горами, а отец с мамой знатно присели на уши; нужно сходить помыться, потому что утром был сдвоенный урок по физкультуре, на котором учитель гонял их настолько сильно, что пот градом катился по спине и шее; поужинать бы еще не мешало, он ведь за весь день и маковой росинки во рту не держал, потому что воротило от одного только запаха еды. Скидывая с себя одежду, Арсений хмурился от жгучих болей, что пронизывали низ живота, словно раскаленные клинки впились в его тело, слабо прокручиваясь в разные стороны. Хотелось громко застонать от непонимания всего происходящего и скрутиться маленьким калачиком на постели, лишь бы это поскорее прошло. Да только не пройдёт все это так просто, понимал омега, когда все же признал единственно верный симптом своего неутешительного состояния — течка. Такое маленькое слово, но сколько же боли оно принесло хрупкому телу, что навзничь упало на пол, громко и болезненно стукаясь коленями о линолеум, хватаясь за живот в попытке утихомирить подступившую волну спазмов. Лицо мгновенно искривилось в болезненной гримасе, а изо рта вырывалось шипение сквозь зубы вперемешку с тихими матами, а спазмы все никак не проходили и не проходили. Он не знал, сколько просидел в таком положении на полу, но вдруг почувствовал прохладные руки матери, которая только зашла с улицы в квартиру и застала собственного сына в неприглядном состоянии. Она подняла его над полом под тихий скулеж, мгновенно опуская на кровать, укрывая теплым пуховым одеялом, что так кстати лежало рядом. Мама тихо бормотала успокаивающие слова, хмуря свои тонкие брови и кусая губы до крови, отыскала в комнате свой телефон, быстро печатая что-то в нем. — Лежи, лежи, маленький мой… — прошептала женщина, поглаживая сына по спине в успокаивающе. — Сейчас отец быстро сходит в аптеку за таблетками, и тебе станет получше, я обещаю, маленький мой, — продолжала нашептывать мама, не в силах смотреть на муки своего ребенка. — Мам… — еле разлепил пересохшие губы, кое-как ворочая языком. — Это же течка, да? — спросил мальчишка у старшей омеги. Арсений не глупый мальчик, но все же хотел бы отсрочить такое. — Да, мой хороший, это течка, — вздохнула женщина, не прекращая мягких поглаживаний по сгорбленной спине сына. Она знала, что первая течка всегда проходит болезненно у омег, а у мальчиков и тем более, да только сделать ничего не могла — не могла забрать всю боль ребенка себе, чтобы тот не мучился, скуля от боли. Может лишь быть рядом, поддерживать и ждать мужа, который должен был вот-вот принести лекарств, которые смогут помочь уменьшить болезненные ощущения. Арсений стиснул зубы, жмуря глаза до искр под веками. Не так, он думал, проведет свою первую течку, совсем не так. И даже в таком состоянии он старался искать свои плюсы: от него теперь точно будет веять феромонами омеги, истинного омеги Шастуна, который точно должен будет почувствовать это и наконец заметить Попова среди сотни других омег.

***

Так сильно Арсений не ошибался никогда в своей жизни — Шастун в упор не замечал мальчишку, что старался обратить на себя все внимание альфы. Омега уже неделю как вышел с больничного по причине течки и бродил постоянно мимо Шастуна, старался хоть как-то дать понять альфе, что они истинные, а тот только на друзей смотрел и смеялся весело. Но Арсений, наконец-таки, решил действовать радикально: если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Именно так он решил, когда заявился на футбольный матч между одиннадцатыми классами. И уж точно не важно, что он не разбирался в футболе: не понимал, когда и по какой причине выдаются желтые и красные карточки; почему назначается дополнительное время; да и вообще, что такое штрафная зона и где она находится. Его познания заканчивались на том, что хет-трик — это когда один футболист забивает три гола подряд. И то, он знал это из-за Гены Букина, который сделал этот самый несчастный хет-трик в финале "Кожаного мяча". Зачем ему эти знания он и сам не знал, но запомнил. Знал еще, где находится команда Шастуна — за них он и болел, как иначе-то. Он вообще здесь находился не для того, чтобы следить за матчем — ему нужно было поговорить с Антоном, выяснить все на берегу, чтобы не было больше этих непонятных моментов, когда один истинный намеренно игнорировал другого. Да, он считал, что между ними именно непонятки. Может Шастун просто стеснялся признаться в симпатии и боялся первым сделать шаг навстречу. Если все действительно так, как он думал, тогда Арсений готов сделать хоть сто шагов вперед, лишь бы быть со своим любимым альфой. Он уже на все готов, только бы с Шастуном все наладилось, и они воссоединились, как в сказках про прекрасного принца и принцессу, что рассказывала мама в детстве. Всю игру Попов сидел на трибунах и кидал восхищенные взгляды только на одного игрока — самого привлекательного, завораживающего и притягивающего. Притягивающего все внимание омежьей стороны болельщиков, что неимоверно раздражало Арсения, но он сдерживался, ведь не имел никакого права ревновать альфу, посягать на него, словно он игрушка какая-то, а не живой человек. Кто-то рядом начал громко шептать, что игра скоро закончится, а это означало только одно — совсем скоро можно будет поговорить. И эта новость немного выбила почву из-под ног школьника, он, оказалось, совершенно не готов к разговору, о котором думал всю неделю. Он не знал, что нужно сказать альфе, как показать свои истинные чувства, чтобы его не высмеяли, а восприняли всерьез. А вдруг он вообще и двух слов связать не сможет, только мямлить что-то начнёт невнятно? Нет, такого Арсений точно не мог допустить. Не успел он и вдох сделать, когда все люди начали подниматься с трибун, громко гудя. Омега проморгался, отгоняя пелену задумчивости с глаз, и увидел на поле Шастуна, который лежал раскинув руки и ноги в разные стороны, а на его брови зияла рана, из которой по виску стекала кровь. Арсений уже было хотел бежать на поле к альфе и помочь, но вновь не успел, когда увидел, что на всех парах к нему уже неслась Кузнецова, расталкивая всех альф, что попадались ей на пути. Она подбежала столь стремительно, что даже тренер опомниться не успел, когда Ира уже упала на колени перед Антоном, аккуратно приподнимая его голову. Арсений бы не хотел видеть того, что было после, но, к своему сожалению, он увидел все так, словно под микроскопом разглядывал, или словно кто-то увеличил зум на камере, от чего разглядеть все стало возможным в мельчайших подробностях. Он увидел то, что хотел бы стереть из своей памяти навсегда — нежный поцелуй его любимого альфы и Кузнецовой, которая училась в параллельном классе с Шастуном. Гнев и раздражение накатили стремительно, хотелось крушить и ломать все, что только попадется под руку. Арсений растолкал всех, стремясь поскорее покинуть площадку и попытаться забыть поцелуй, наполненный нежностью и теплом. Поцелуй, что был предназначен не ему, истинному Шастуна, а какой-то Ире, что вилась за всеми альфами школы.

***

— Да уж, Арс, вся школа на ушах стоит после того матча, — поджал губы Юра, тоскливо поглядывая на своего друга, что взглядом вперился на руку Шастуна, находившуюся на тонкой талии Кузнецовой. С того матча прошло уже порядком двух или трех недель, за которые изменилось все. Теперь абсолютно каждый: школьники, учителя, директор, медсестры, даже охранники знали, что у Шастуна и Кузнецовой роман такой, о которых пишут в бульварных книжонках. Такие, второсортные, которые даже отчаявшийся человек не взял бы в руки, лишь бы поберечь собственные глаза. Они целовались везде: у стенки, у раздевалок, в раздевалках, в столовой, в классе — да где угодно, при этом постоянно держась за руки, и чуть ли не трахались прилюдно, транслировали свои отношения на всеобщее обозрение, непонятно для чего только. То ли Шастуна так знатно ударило мячом, отчего он решил теперь всем показывать свои идеальные отношения, то ли у Арсения на глазах были розовые очки с толстыми линзами, сквозь которые он не замечал химию между этими двумя. Непонятно. — Я знаю, — пробурчал Попов, глядя исподлобья на новоявленную парочку школы. — Все, надоело, — громко выдохнул, направляясь в крыло младших классов, где уже давным-давно все опустело, ведь младшеклассники по домам разбежались, а учителя сидели в учительской. Там его никто не потревожит, а ему просто хотелось побыть одному и не видеть эту сладкую парочку, что словно пельмени слиплась — не разодрать никак. Быстро перебирая ногами, Арсений дошел до мягких диванчиков и плюхнулся на самый первый, зажмуривая плотно глаза. Он так сильно хотел испариться с глаз долой для всех людей, чтобы все о нем просто-напросто забыли и он, желательно, тоже позабыл бы всех, чтобы больно не было так сильно. Боль начала давить на него с каждым днем все сильней, буквально припечатывая своей массивной подошвой к земле, будто он муравей какой-то, которого и не видно даже. Ему казалось, что все стадии принятия он прошел на невероятной скорости, поскольку сейчас в нем плескалась лишь боль от всего происходящего. Отрицание он достаточно быстро перескочил, в тот же вечер, если быть точным. Прибежал домой, захлопнув дверь в свою комнату, и подавлял скулеж с помощью подушки. Рыдал навзрыд, но затыкал рот, чтобы мама с отцом не стали расспрашивать обо всем, лезть не в свои дела и пытаться помочь — ему уже никто не поможет, именно так казалось Арсению, у которого мир рухнул в один миг. Он пытался отрицать все увиденное, уговаривал себя, что ему показалось и не нужно было убегать столь стремительно. И, когда у него это почти получилось, ему позвонил Юра, чтобы поделиться свежей новостью. Тогда стало понятно — не показалось, еще как не показалось. Снова плакал надрывно, всхлипывая тихо, шмыгая заложенным носом. Вот на стадии гнева он как раз-таки задержался достаточно долго, по сравнению со всеми остальными стадиями, около пяти дней. Омега раскидывал все свои учебники по комнате, рвал кипы экзаменационных тестов, свою любимую кружку разбил в порыве злости об пол. Он крепко стискивал свои ладони в кулаки до побеления костяшек, лишь бы сдержать непрошеные слезы, что так и просились вылиться в настоящую истерику от безысходности сложившейся ситуации. Постоянно срывался на маме, которая просто интересовалась состоянием сына. Кричал громко, надрывая связки, до несдерживаемых рыков. Уже после вымаливал прощения у матери со слезами на глазах, чтобы загладить хоть немного вину, что так и давила на сознание. Ругался с другом из-за какой-то мелочи, после чего всегда было стыдно, и он снова просил прощения, а потом срывался уже на себе за бесхребетность и никчемность. Торг прошел незаметно, он просто пропустил эту стадию — старался втемяшить в голову, что это мелочи и парочка скоро расстанется. Пытался игнорировать все происходящее, абстрагируясь от внешнего мира, уходя глубоко в подсознание. Даже маму с отцом уговорил, не без истерики, конечно, купить подавители запаха дорогостоящие, лишь бы избавиться от любого проявления своей омежьей сущности. И у него почти получилось забыть все это: забыть альфу, что так и мелькал на периферии; выкинуть из мыслей тот самый поцелуй, что разрушил все мечты о счастливом будущем со своим истинным; забыть все два года, стереть их ластиком, оставляя огромный пробел в воспоминаниях. А получилось почти потому, что Шастун в класс их повадился заглядывать: журнал забрать, передать учителям что-то: «Очень срочно, Мария Александровна, в учительскую вызывают», да по мелочам приходил, так и не обращая внимания на Арсения. После этого началась затяжная стадия депрессии, в которую омега стал больше походить на призрака, нежели живого человека. Ходил тенью по школе, незаметно скользя вдоль школьных коридоров, отворачивал голову от парочки. Арсений пытался исчезнуть из поля зрения всех учащихся и работников. Ему казалось, что все взгляды обращены именно в его сторону, от этого становилось жутко неуютно, поэтому он натягивал свитер пониже на пальцы, пытаясь закрыться в своем непробиваемом панцире, словно черепаха прятался от потенциальной опасности. Мама переживала сильно — Арсений слышал, как она плачет по вечерам, когда он снова и снова открещивался от рассказа о причинах своего состояния, отказываясь ужинать. Ему было больно из-за состояния старшей омеги, но поделать с собой ничего не мог. Он не хотел рассказывать об Антоне, об их истинности и о том, что тот не замечает ничего вокруг себя, кроме Кузнецовой. Попов уверял себя, что это только его проблемы, но никак не родителей или друга. И уже потом все перетекло в стадию принятия. Арсений понял, что ничего изменить не может, не в силах. И раз Шастуну не нужна их истинность, которая практически на блюдечке с золотой каемочкой была подана, он ничего делать не будет. Не хотел выставить еще себя на посмешище перед всей школой. Сейчас, сидя на этом чертовом диване, он понимал, что ему больно от всего того, что происходит, что он чувствовал, что тревожит его душу, но как избавиться от этого — не знал. Ему хотелось забыть все это, закрыться от окружающих, но никак не получалось, черт возьми. Арсений чувствовал себя ужасно слабым и беспомощным из-за всего этого — трудно видеть человека, от которого сердце трепыхаться начинает в ускоренном ритме, выбравшего не его. Громко выдыхая, школьник бросил взгляд на наручные часы — через пять минут звонок на урок будет звенеть, значит можно было еще немного посидеть, но не погружаться вновь в свои размышления, а то он может и опоздать, а у них английский и учительница злая, словно цербер. Арсений невольно хмыкнул при воспоминании образа учительницы с деревянной указкой, но быстро отбросил его, когда услышал чьи-то тяжелые шаги по направлению к крылу, где он и находился. — Арс, Арс… — разнесся громкий шепот по коридору, а после появился запыхавшийся Юра с округлившимися глазами. — Прячься быстрее в творческий уголок, — хватая за руки, все так же шептал омега, утаскивая в детский уголок, где находились поделки младших классов. — Что происходит? — так же перешел на шепот Арсений, присаживаясь вместе с другом на корточки за дубовым столом. Его напрягало поведение друга, но противиться он не мог, а потому сидел ниже травы, тише воды. — Там Шастун с Позовым сюда шли и я… — оборвал сам себя омега, когда до слуха долетели громкие шаги альф вперемешку с раскатистым бархатистым смехом. Арсений вытянулся по струнке, напрягаясь всем телом. Теперь он понял, почему друг так торопился и попросил быть тихим — Попову только этого не хватало, чтобы Шастун увидел его в таком неприглядном состоянии. С опухшими покрасневшими веками, потухшими голубыми глазами, некогда искрящимися юношеской влюбленностью, нервно закусанной губой и насупленными бровями — конечно, омега именно так и хотел показаться на глаза своему истинному. Навострив уши, он прислушался к разговору старшеклассников, но те разговаривали лишь о субботнем футбольном матче, который они собирались смотреть у Поза дома, потому что, как было понятно по разговору, у него родители уезжали к родственникам в деревню. Даже такие мелочи Арсений впитывал в себя, словно губка, ведь Антон говорил с таким благоговением в голосе о матче, что хотелось слушать и слушать, глупо улыбаясь. — Ну, слушай, да вообще без проблем, — смеялся громко Шастун, легонько ударяя друга по плечу в шуточном жесте. — Купим пивка с чипсами, да и посидим в нашей компании без омег, — усмехнулся альфа, продумывая план отдыха на предстоящие выходные дни. — Тох… — тормознул Позов, серьезно взирая на друга. Шастун сразу же остановился на месте, разворачиваясь тем самым спиной к омегам, кивая головой, готовый слушать друга. — А чего ты с Кузней-то начал встречаться? Мы с тобой так и не обсудили это нормально, — Дима кинул взгляд на диваны, безмолвно спрашивая у Антона, хочет ли тот обсудить это здесь или все же в другой обстановке. Антон вздохнул глубоко, кивнул, соглашаясь на разговор, и первый уселся на диван. Дима не отставал от него, присаживаясь рядом, разворачиваясь корпусом в сторону друга. Арсений же почувствовал, что все тело напряглось еще сильнее, будто готовое к защите или атаке — он еще сам не определился. Он чувствовал, что Юра рядом тоже напрягся, полностью превращаясь в слух, затая дыхание. — Димон, ну чего сейчас об этом-то? — задал риторический вопрос старшеклассник, корча страдальческую физиономию. На Позове этот трюк, по всей видимости, не сработал, потому Шастун выдохнул, упираясь локтями в колени. — Нормальная она, весело с ней, что еще нужно? Ну, красивая тоже, этого у нее не отнять, сам же знаешь, — усмехнулся альфа, хмуря брови. — Не знаю, с кем еще-то начинать отношения, если никто не нравится вообще? А так, знаешь, у меня последний месяц такое чувство, будто я что-то упускаю, но не могу понять что… — Арсений округлил глаза и, пропуская вдох, быстро повернулся в сторону Юры, который сидел с таким же осоловелым взглядом, заторможено кивая головой. Попов думал, что нужно было все же тогда осмелиться и подойти к альфе после матча, а не ныть столько времени. И Арсений намеренно пропустил часть про то, что альфе больше никто и не нравится, полностью сосредотачиваясь на фразе про то, что тот упускает что-то. Он чувствовал, что в него, буквально, вдохнули жизненные силы — хотелось улыбаться, смеяться и жмуриться от накатившего облегчения, словно яркие лучи солнца решили согреть его своим теплом. Шастун, видимо, и впрямь был тугодумом в плане истинности, да и, в целом, в отношениях. Но не успел он насладиться чувством облегчения, как прозвучал вопрос Позова. — Но она же не истинная тебе, разве нет? — хмурился альфа, поправляя очки на переносице. Арсений вновь повернул голову в сторону школьников, нервно прикусывая нижнюю губу. — Да плевать я хотел на этого истинного, — отмахнулся Антон, не представляя себе, что в нескольких шагах от них у его истинного сердце в пятки упало, переставая колотиться. — Зачем он мне? Я хочу полюбить человека, а не само понятие истинный, — скривился парень, коверкая последнее слово. — Забей, не хочу я этого всего, жить нормально хочу, вот и все. С Кузнецовой у меня как раз все так, как я и хочу — мозги не пилит, веселая, легкая на подъем, а большего мне и не надо, — Арсений отключился от всего происходящего, не замечая укоризненного взора Позова на его друга и не слыша громкой трели школьного звонка.

***

Арсений не помнил, как добирался до дома, как разделся, скидывая вещи на стул перед рабочим столом. В голове набатом стучали слова Шастуна о том, что не нужен ему никакой истинный, да и вся эта чушь не нужна — он Кузнецову нашел и влюбился, по всей видимости. А что делать Попову — никто ответа так и не дал. Как сердце заставить вновь нормально биться? Как вернуться к нормальной жизни, когда омега стоял на пепелище своей сожженной будущей счастливой жизни, жизни из мечты о будущем со своим истинным, которому он не нужен? Он не понимал, почему щеки становились такими влажными, а глаза начали щипать; не понимал, когда прохладные сухие руки матери старательно начали протирать щеки, прижимая к своей теплой груди. Арсений потерялся в прострации, погружаясь в тихую истерику, забываясь во времени. Он слышал только успокаивающий шепот матери с тяжелыми вздохами. Чувствовал, как мама мягко подвела к постели, присела и уложила голову сына на колени, запуская руку в мягкие пряди темных волос. Татьяне было больно видеть сына в таком состоянии — разбитом и раздавленном. Не было больше того яркого лучика солнца, что временами огрызался и щетинился на каждый вопрос о школе, о будущей жизни. Осталась хрупкая тень бывшего яркого человека, с озорными ямочками на щеках, покрытых темными родинками со светлыми веснушками на переносице. — Арсень, слышишь меня? — спросила женщина. Попов-младший потерялся на мгновение, хлопая слипшимися веками из-за накатившей истерики, а после мелко закивал. — Расскажешь, что с тобой происходит, сынок? — вздохнула мама, поджимая пухлые губы. — Мам… — прошептал Арсений, протирая глаза кулаками. — Я не хочу об этом говорить, правда. — быстро выдохнул школьник, упираясь лицом маме в живот, поджимая к груди колени. — Скоро Новый год… — быстро сменила тему женщина, продолжая поглаживать сына по волосам. Арсений кивнул, зарываясь в мамин халат, пропитанный теплым феромоном вишневого пирога. — Мы с отцом не говорили тебе раньше, потому что сами не были до конца уверены, но теперь все точно, — частила старшая омега, замирая на секунду на месте. — Отцу предложили повышение по работе, но из-за этого придется переехать, малыш, — поджала губы женщина. Арсений рывком поднялся с места, впериваясь взглядом в мать. Он пытался обработать полученную информацию, но у него плохо получалось — в голове было перекати-поле. Зажмурился быстро, стараясь переключиться с мыслей о невзаимной любви на слова матери, которая смотрела выжидательно на сына. — Когда… Куда? — омега и сам не понимал, что именно его интересовало в данный момент, потому и задал сразу два вопроса подряд. — В Петербург, когда у тебя начнутся зимние каникулы в школе. Мы решили, что тебе лучше закончить четверть в Воронежской школе, а уже с новой пойти в другую школу, в Санкт-Петербурге, — быстро протараторила женщина, беря в свои сухие ладони тонкие кисти рук сына. Арсений опустил взгляд на руки, которые находились в надежном кольце рук матери, думая обо всем сказанном, и быстро пришел к единственному выводу — это будет лучший исход в сложившейся ситуации. О таком стечении обстоятельств он и мечтать не мог. Он все думал, что ему придется терпеть Шастуна с Кузнецовой до конца года, а здесь, получается, потерпеть остается всего несколько дней — до конца недели, а со следующей он может уже не ходить, ведь там дни для отстающих школьников, в число которых он не входит. — Мам, это самая лучшая новость за последние недели… — тихо всхлипнул Арсений, обхватывая женщину вокруг шеи руками, теснее прижимая к себе старшую омегу. — Самая лучшая, мам… — прикрывая глаза, тихонько выдохнул Попов в шею матери, что заметно расслабилась от слов сына. В голове мельтешили мысли о том, что с нового года у него начнётся и новая жизнь, в которой он обязательно забудет о истинном, словно это был страшный сон, после которого он смог проснуться и ярко-ярко улыбнуться предстоящему дню. В старенькой квартире в Воронеже Арсений дал себе обещание больше никогда не вспоминать те несколько лет жизни здесь, которые смогли подарить все, сразу же отбирая. Он поклялся себе позабыть обо всем, оставить в Воронеже всю горечь и боль, с легким сердцем переезжая в дождливый Петербург за новой жизнью, в которой не будет место истинному. Больше никогда.