Идиот

Десять дней спустя

Арсений нервно стучит пальцами по деревянной поверхности стола и хмуро смотрит в окно, где начинают набегать темные тучи на небе, сгущаясь в плотное одеяло из облаков. Если бы кто-то решил спросить у него, сколько он уже так сидит и бездумно залипает в одну точку, то ответа не получилось бы найти. Может быть несколько минут, а может и весь час, кто его знает. Уже который день омега остервенело проверяет телефон на наличие сообщений или входящих звонков от Антона, но всё оказывается тщетным — там пусто, одни спам-рассылки от шоу-румов, где Попов так любит закупаться новыми вещами. Шастун даже в социальные сети не заходит, а в телеграмме висит это ненавистное «был (а) недавно», что окончательно добивает. Несколько раз Арсений пытался написать хотя бы одно незначительное сообщение, но каждый раз оно оказывалось незавершенным — удалял неподходящие слова, затем стирал полностью и вновь печатал, снова удалял и блокировал телефон, откидывая подальше, так и не решившись ни разу отправить. Попов чувствует себя загнанным зверем, которого посадили на цепь, еще и в клетке заперли, чтобы не сбежал, а ему и бежать-то уже некуда — добегался. Он и сам понимает, что Шастуну нужно больше времени на обдумывание и принятие решения, но с каждым днем Арсению все больше и больше кажется, что решение будет принято не в его пользу. Он старался отвлечься на работу, загружал себя по максимуму, но к концу недели принял серьезное решение — нужно увольняться. Не может он более тянуть этот камень, что на шее висит неподъемной ношей, тянет и тянет, прибивая его тело к земле, не давая нормально расправить плечи и подняться с колен. Даже заявление успел написать и отнести главному — там еще успел поругаться на несколько лет вперед, но смог добиться своего, осталось лишь доработать две недели. Добби, наконец-таки, будет свободен и сможет уйти в свободное плавание к чему-то хорошему и светлому. А еще он купил себе несколько картин по номерам и по вечерам, держа в одной руке кисть, а в другой бокал с вином, закрашивал нужные цифры, в конечном итоге превращая пронумерованный лист в архитектурные строения Петербурга. Мрачный город неплохо так характеризовал его внутреннее состояние: темные цвета палитры, нечеткие силуэты людей, черные пятна и тусклые очертания зданий — все это было у него внутри, целое буйство гнетущих мыслей. Две картины с Казанским и Исаакиевским соборами занимали почетные места в его спальне и гостиной. Он начал слушать спокойную и размеренную музыку, даже грустную в какой-то степени, которая была совершенно не характерна ему раньше. Ему полюбилась замечательная группа Hippie Sabotage — несколько альбомов уже красовались у него в плейлистах и занимали почетные места. Арсений заслушал до дыр некоторые треки, успел выучить тексты песен, что так полюбились в последнее время, и мог без проблем подпевать им, был бы только слух. Все эти дни он много думал и прокручивал в мыслях тот самый момент, тот вечер и тот разговор. И каждый раз приходил к выводу, что правильно все сделал — он обязан был все рассказать, ведь лучше поздно, чем никогда. И Арсений теперь был согласен с этой поговоркой, как никогда раньше. Конечно, каждый вечер, оставаясь наедине с самим собой, омега испытывал наплывами чувство одиночества — такое мерзкое ощущение, аж тошно становилось. Но даже это не перекрывало главной мысли — все сделано верно. Тихо вздыхая, омега отводит наконец взгляд от окна и подхватывает тонкую ножку винного бокала, где плещется рубинового цвета жидкость, и отпивает несколько глотков. Ему бы уже спать лечь, а он никак не может побороть бессонницу — все пялится и пялится в окно, наблюдая за яркими огнями, что переливаются теплыми оттенками. Хочется взять телефон в руки и написать, позвонить, без разницы уже как, но только бы связаться с альфой, узнать все здесь и сейчас. И только непонятный страх окутывает его, приводит в оцепенение все тело, запрещая наладить контакт с Шастуном. Арсений по-настоящему боится услышать грубость или агрессию в свой адрес, хоть и понимает, что такая вероятность равна практически нулю. Ну не может альфа накричать или нагрубить ему — омега сам видел его слезы, стоящие в уголках глаз, так и не скатившиеся по щекам. В мысли врывается воспоминание недельной давности, что хотелось бы, по правде говоря, Арсению забыть навсегда. Омега лежал, развалившись на постели в позе морской звезды, и глупо пялился в потолок, других дел он найти не смог, как бы не пытался. Весь день маялся, скитался из одного угла в другой, каждый раз хватая мобильный и проверяя его на признаки жизни. К вечеру силы иссякли окончательно, и его хватило только на то, чтобы доползти до постели и упасть ничком в мягкие объятия матраса с горой подушек. Прошло уже три дня с последней встречи с Антоном, и никаких известий не было — тишь, да гладь, без божьей благодати, как было в поговорке. И из-за этого Арсений начал себя накручивать с таким усердием, что грызуны, наворачивающие целые километры в специальном колесе в клетке, позавидовали бы ему — до такой скорости им далеко. А дел-то у него других и не было, не работой же заниматься, ну в самом деле! Работу он вообще решил отложить в самый дальний ящик, который закрыл на ключ и сверху повесил амбарный замок, чтобы наверняка не открыть, а ключи смыл в унитазе — для уверенности, так сказать. Эти три дня он бездумно провел за занимательным делом, как он сам считает, — просмотром социальных сетей альфы. А что ему еще оставалось? Только мониторить, когда Антон заходил и выходил из сети, а еще пересматривать немногочисленные фотографии, видео и старые истории, где тот смеялся заливисто, совершенно непохожий на капитана полиции. Шастун, он такой — в важные моменты становился серьезным и сосредоточенным на деле, вылитый капитан, важная шишка, которому все по колено; а в другой момент он мог начать хохотать над собакой, что пытается поймать собственный хвост или умилительно улыбаться при виде уличной кошки, щурящейся на ярком солнце. И все это — Антон. Такой непосредственный, такой единственный, каких Арсений еще не видел и не встречал. Каждое воспоминание, так или иначе, было напрямую связано с альфой — Попов ничего не мог с собой поделать, как бы не старался. Даже слепящее глаза по утрам солнце и то напоминало о мужчине, ведь Шастун был таким же солнечным и ярким, ослепляюще счастливым, до рези в глазах. Ему казалось, что и феромоны истинного витают где-то рядом, шлейфом отпечатываясь на коже, словно пропитывая каждую клетку тела. Рядом нет, но ощущалось остро, до зуда на кончиках пальцев. Вымученно улыбаясь, омега перевернулся на бок и свернулся калачиком, укладывая руки под щеку, как в садике, когда воспитательницы заставляли спать в тихий час, и зажмурил плотно глаза. Он хотел провалиться под землю, где его не будет видно и слышно, чтобы была сплошная тишина, пускай и давящая. Не успел Арсений надумать еще несколько вариаций развития событий, когда комнату разорвал громкий звук входящего звонка. Ему пришлось резко подорваться с нагретого места и в мгновение ока найти мобильный, который, заваленный горой подушек, находился на самом краю постели. — Алло, — скрипящим голосом, ответил он, хмуря брови. Принимая звонок, омега не посмотрел на дисплей, поэтому на секунду оторвал телефон от уха и проверил, кто именно ему звонит — неизвестный номер. — Алло, Арсений? — уточнил знакомый голос на другом конце провода. Попов мог только промычать утвердительно, не более. — Это Позов, если не узнал. Я тебе звоню по поводу твоей машины. Короче, Кирилл сказал, что через неделю будет готова тачка, но он еще позвонит тебе сам, когда можно будет подъезжать и забирать, я ему твой номер скинул… — омега поднялся с постели и подошел к окну, совершенно обескураженный поступившей информацией. — Подожди-подожди, — не дослушивая невнятную речь альфы, оборвал он его. — А почему ты мне это говоришь, а не Антон? — сделал акцент на нужном Арсений, нервно сжав подоконник в пальцах. В телефоне воцарилась тишина, лишь были слышны помехи связи — треск и непонятный шорох. Еще несколько минут назад омега бы все отдал за давящую тишину, а сейчас понял — нет, к черту эту тишину, не нужна она. Она сдавливала виски в крепкие тиски, отдаваясь болью в затылок. Ему бы таблетку выпить, да не хотелось менять физическую боль на душевную, хотя у него прекрасно получалось совмещать их. Антон, выходит, настолько не хотел слышать его, что даже попросил друга позвонить, лишь бы самому не разговаривать. Больно ли это? Очень. До тупой, разрывающей нутро, боли. Чувство такое, будто кто-то пробурил огромную дыру в груди без анестезии, на живую, и ковырялся внутри, выискивая что-то только ему понятное — неприятно, мягко сказано. — Арс, послушай, мне самому не нравится быть каким-то посредником между вами двумя. Но пойми, что он пока не готов к разговору с тобой. При любом упоминании о тебе закрывается, замыкается в себе и рычит, скалится волком на меня, — Позов вздохнул глубоко, обреченно. — Ходит который день поникший, отмахивается от всех, а недавно наорал на стажера так, что стены тряслись во всем отделе. Ему нужно немного времени, не знаю сколько, но нужно. Остается только ждать, дай ему это время, пожалуйста. Я не знаю, какой будет исход, но не тревожь его сейчас, это будет лишним. Это я тебе как друг его говорю, — омега смог только согласно промычать, отключаясь. Попов откидывается на спинку кресла и в мыслях вновь прокручивает тот состоявшийся короткий разговор с Позовым. Вот, вроде бы, незначительный разговор, ничего нового Арсений из него не извлек, но мерзкий осадок остался на душе. Дима не врал и не приукрашивал, если сказал, что Шастун не хочет с ним разговаривать, о нем слышать и видеть его, то это означает, что так все и есть. Наверное, именно после этого разговора омега и решил, что звонить и писать не будет, именно после этого разговора и появился этот неизвестный страх, окутывающий тело. Ему бы терпения набраться и ждать, но ждать-то уже надоело. Сколько это может продолжаться? Еще неделю, месяц или несколько лет? А может вообще никогда не закончится это подвешенное состояние, и разговора не произойдет, а Антон встретит какую-нибудь легкую на подъем омежку и решит, что так проще, нежели с проблемным Арсением. — Достало, блять, — зло выдыхая, мужчина рывком поднимается с места и уходит в коридор. Там его ждёт новая картина по номерам, которую он собирается закончить сегодня. Его ждёт целая бессонная ночь и тишина, такая притягательная и манящая, уже привычная и близкая тишина.

***

У кого-то бывает доброе утро? Арсений может с уверенностью заявить, что у человека не может быть доброе утро, если он не спал всю ночь, а дремал минут сорок, да еще на работу нужно к восьми, на не любимую работу, даже ненавистную. Вот и Попов думает, что прав, но делать нечего, поэтому уже в семь утра, с гримасой презрения и ненависти, он едет в такси в сторону офиса, чтобы там натянуть кривую улыбку и не пугать коллег своим оскалом. Но, если смотреть правде в глаза, то мужчине плевать с высокой колокольни, кого он там может напугать — самому бы прожить этот день. Пока получается только выживать. Еще несколько лет назад он не думал, что будет в таком неприглядном положении. Казалось бы, у него было все: работа, да, пускай не самая любимая, но достаточно прибыльная — у него была возможность улететь в любую точку земного шара или обновить машину, не сразу, но все же; любой альфа, который только бы приглянулся Арсению, уже был около него, крутился юлой подле; друзья, вечные встречи или тусовки — да все у него было. А сейчас это все рухнуло в одночасье: работа стала столь ненавистной, до тошноты и детских капризов; альфы все резко померкли на фоне истинного, а друзья и тусовки стали настолько неинтересными, что хочется простого человеческого лежать бревном дома и заниматься прокрастинацией, не более. Да и на что-то большее сил уже не хватает, ему кажется, что он перескочил средний возраст и из молодежи перешел сразу в пенсионный. Весело, однако. Арсений выплывает из своих мыслей, когда такси плавно тормозит около главного входа в бизнес-центр. Приходится в такой же тишине, в какой и ехали, покинуть машину и направиться к дверям. Как там было в фильме? Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково. Это уже обычай. Традиция. Его традиция — это с кислой миной пройти турникеты, подняться на нужный этаж и сотрудникам, что уже прибыли на свои рабочие места, бросить сухое «Доброе» и зайти в свой кабинет, лишь бы не трогали больше, не приставали со своими глупыми вопросами. Но, кажется, сегодняшнее утро не собирается так просто оставить его в покое, иначе почему ему уже второй раз звонит неизвестный абонент. Арсений даже не торопится поднять трубку — подождут. Ему нужно снять пальто, повесить его в шкаф, снять пиджак и кинуть на небольшой диванчик около входной двери, спокойно сесть на кресло, глубоко выдохнуть и, только на третий раз, наконец-то, ответить на звонок. — Внимательно слушаю, — стальным голосом чеканит Попов. Не любитель он утренних разговоров, вот после обеда — пожалуйста, но никак не до. — Доброе утро, Арсений, это Кирилл из автосервиса по поводу вашей машинки, — отвечает ему, на удивление, достаточно бодрый и, что еще больше повергает в шок, добрый голос. — Мне Дима скинул ваш номер телефона и сказал, что, когда все будет готово, звонить сразу вам напрямую, — на другом конце провода слышен шум дороги и гул посторонних голосов, но омега не обращает на это никакого внимания. Он только хмуро смотрит впреди себя и усиленно крутит ручку между указательным и средним пальцами. — А Антон не мог мне позвонить сам? Вроде бы, если мне не изменяет память, это именно он отгонял мою машину на эвакуаторе к вам в сервис, — мужчина смягчает тон голоса, не может же он разговаривать с тем, кто так тепло и весело вещает о такой новости. Настроение портить еще и этому Кириллу не хотелось бы. — Честно говоря, не знаю. У него там возникли какие-то проблемы, и он попросил меня все сделать. Но могу вас заверить, что с машиной все хорошо и она полностью готова, — пылко заявляет мужчина. — Хорошо, не сомневаюсь, что с машиной все отлично, — тихо отвечает Арсений. Ручка с громким стуком падает на деревянную поверхность стола. — Когда, где и во сколько я могу забрать свою машину? — также тихо уточнят омега. — Можете сегодня во второй половине дня, где-то с двенадцати до четырех часов. Подъезжайте на Садово-Сухаревскую, когда будете ближе к Самотёчной площади, позвоните, я вас сориентирую там, иначе заплутаете. У нас заезд не очень понятный, — у Попова в голове стремительно вырисовывается карта города и примерное место, куда ему нужно подъехать. — Кирилл, я буду ехать на такси, так что мне нужен точный адрес. Сбросьте мне его в мессенджере, так проще будет, — получая в ответ положительный отклик, он прощается с мужчиной и сбрасывает вызов. А день, оказывается, начинает набирать неожиданные обороты. Настроение непроизвольно начинает подниматься вверх, и ему даже удается искренне, пускай и слабо, улыбнуться. Ну хоть машина будет у него, теперь сможет ездить на собственной, а не тратиться на такси или трястись в общественном, как килька в набитой банке. Остается лишь один незакрытый вопрос — что делать с Шастуном? Ждать еще или начинать действовать? Арсений уверен, что пора действовать или придется оставаться в таком же подвешенном состоянии, а он к этому больше не готов. Наверное, именно сейчас он на полном серьезе готов действовать, а не отсиживаться в углу и ждать у моря погоды непонятно сколько времени. Если гора не идет к Магомету, то Магомет, не то что пойдет, поедет к этой обидчивой горе на полной скорости лошадиных сил его машины. На телефон прилетает сообщение от того самого неизвестного номера телефона, хотя он уже известен — это Кирилл. Арсений заходит в мессенджер и видит точный адрес автосервиса, куда ему и нужно поехать за машиной. Он отвечает коротким «понял, спасибо» и блокирует телефон, откладывая на другой конец стола. — Так-так-так, Арсений, дел-то сегодня, оказывается, у тебя очень много, — тихим шепотом под нос бормочет себе омега и ухмыляется своим мыслям, одному ему известным. Мужчина берет в руки папку с бумагами и погружается в рабочий процесс, как минимум до обеда он занят работой, а дальше у него великие дела.

***

Арсений пулей вылетает из офиса и стремительно бежит в сторону своей машины, еще в обед он съездил в автосервис к тому самому жизнерадостному Кириллу и забрал свою красотку. Он и не задумывался, что, оказывается, так сильно скучал по собственной машине, без всех этих такси и общественных. Своя машина ощущается каким-то домом на колесах, нерушимой крепостью, в которой омега чувствует себя в полной безопасности. Попов так сильно радовался последний раз тому, что сел за руль, когда только получил права и отец дал свою машину покататься. В нем была детская радость, раздирающая искренность и волна непонятной веселости, что буквально захлестнула его до краев, не оставляя и дюйма свободного места. Хотелось смеяться искренне и улыбаться шире, чтобы щеки трещали, а скулы сводило до боли, но такой приятной. Еще и Кирилл этот оказался на редкость крутым парнем — предложил кофе выпить, пока машину мыли и салон чистили, а за чашечкой они и поболтать успели неплохо. Единственное, что немного омрачило такое хорошее настроение — это тема, ведь речь зашла об Антоне. Альфа мимоходом захватил тему Шастуна и начал раскручивать, что не очень понравилось омеге, но ничего против он сказать не мог, слишком уж радостно парень рассказывал о своем старом друге. Попов успел столько всего нового узнать о своем истинном, как будто с самим Шастуном поговорил о его жизни, а не с другом. Они с Кириллом, оказывается, знакомы много лет, за которые смогли пережить множество передряг и счастливых моментов, а Антон даже успел побывать свидетелем у него на свадьбе. Столько смешных историй омега не слышал уже давно — альфа тот еще анекдот на длинных ножках. Мимолетно улыбаясь, Арсений садится в машину и, заводя мотор и пристегивая ремень, срывается с места — ему бы только успеть поскорее. Знает, что мужчина заканчивает достаточно поздно работать, постоянно закапывается в свои дела и корпит над ними днями и ночами без вылазки. Но на часах уже восьмой час, а Москва вся стоит, может и опоздать из-за пробок. Вдруг на Антона снизойдет мана небесная, и он решит домой пораньше отправиться, кто же его знает. Омега ведь и сам заработался сегодня до такой степени, что забыл совершенно о своей идее фикс, маячащей на задворках сознания. Отчет еще этот чертов начальник решил именно сегодня отправить на проверку, а потом на перепроверку, чтобы наверняка. Арсений уже наизусть, кажется, выучил каждый пункт и строчку, где стоит расписаться, а где печать поставить. Еще и сотрудники сегодня, на удивление, стали чересчур рассеянными и непонимающими простых задач, что были поставлены перед ними. Зато Попов окончательно убедился в том, что поступает правильно, увольняясь с этой должности и, в целом, из этой компании: эти постоянные разбирательства с подчиненными, что не хотят работать, но мечтают о заоблачной зарплате, просто за то, что они приходят к восьми и уходят ровно в шесть с работы; каждодневные вызовы на ковер и часовые бурные обсуждения того, что же именно Арсений сделал неверно и как он вообще может занимать такую должность и руководить штатом, если сам себя не может организовать. Он просто устал. Вот так по-человечески устал, что хочет просто отдохнуть. Но, даже когда отдыхает, все равно устает. Наверное, все же выгореть успел за все время работы. Надоело ему все это, он хочет спокойной жизни, без нервотрепки и склок, выдохнуть наконец и вдохнуть полной грудью чистый воздух. И, почему-то, Арсению кажется, что совсем скоро у него получится осуществить эту мечту. Осталось всего-то потерпеть немного. — Немного потерпеть, — тихо шепчет омега и объезжает пробку, съезжая с главной, лихо маневрируя по дворовым улочкам. Ему бы только успеть, ему бы только поговорить с Шастуном, ведь он не уверен, что в другой день сможет набраться сил и решимости, что сейчас бьют ключом внутри, озорно подгоняя двигаться только вперед.

***

Подъезжая к отделу, Арсений ищет глазами свободное место, а таких немного. Несколько находится с самого края, а самое козырное подле черного джипа, что неплохо так походит на машину альфы — туда он и решает припарковать свою. Да, ему даже на парковке хотелось бы быть рядом с Шастуном, даже если просто ставить свою машину рядом с его, и что здесь такого, спрашивается. Он не тратит много времени, быстро паркуется и зависает в салоне на добрые десять минут. В голове крутятся мысли различного характера и содержания: нужно ли все это на самом деле; правильно ли поступает, что приехал без заранее обговоренных деталей с альфой; а нужно ли все это Антону. И многие другие, что в одну минуту стаей налетают на него, отбирая последние силы на возможность выйти из машины и зайти в отдел. — Ты зря сюда ехал, что ли, Попов? Подними свою натренированную задницу и зайди в это чертово здание, иначе никогда этого не сделаешь, — жестко самому себе говорит он истину и, глуша мотор, быстро покидает машину. Иногда, оказывается, очень полезно говорить себе правду, какой бы она не была, а не замалчивать и отсиживаться в углу с вечными самокопаниями и жалостью к себе. За прошедшие дни он это понял, как никогда раньше. Как там было? Говорить через рот? Достаточно действенно, однако. Вот и сейчас он собирается воспользоваться этой возможностью и поставить все точки в предложении, где до этого стояли одни запятые или многоточие. По русскому у него, все-таки, стояла твердая пятерка, так что он уж очень любит завершенность, ведь недосказанность — это для слабаков. А Арсений считает, что он точно не слабак. Возможно, в какой-то степени у него немного повышена тревожность, но это совсем другое. Сейчас, по ощущению, он готов горы свернуть, а не просто поговорить с альфой. Хочется уже наконец-то какой-то определенности, четкого понимания, куда нужно двигаться дальше, к чему или к кому. Поэтому, с такими мыслями, он распахивает широко входную дверь и натыкается на дежурного, увлеченно смотрящего маленький телевизор в своей миниатюрной бытовке. — Добрый вечер, вы что-то хотели? — отрывается парнишка от своего монитора и, с усталостью в глазах, смотрит прямиком на омегу. — Хотел, но вы мне не поможете. Мне нужно к Шастуну Антону Андреевичу по важному делу, — и, не ожидая никаких разрешений или дозволений, Попов проходит мимо дежурного и движется в сторону темного коридора, но не успевает пройти и нескольких шагов, когда его за локоть хватает, оказывается, крайне проворный сержант. — Простите, но пропустить я вас не могу, не положено, — чеканит молодой альфа и крепче сжимает локоть в своих пальцах. Арсений щетинится в секунду и волком смотрит на парня напротив себя. Всякий, кто помешает ему сейчас, будет жалеть о том, что у него вообще возникла мысль не пустить омегу к Антону. — Руки свои убрал, пока я их тебе не засунул туда, откуда хирург ни за что не вытащит, — шипит рассерженной кошкой, рывком вырывая свой локоть из ослабевшего захвата удивленного альфы. — И только посмей меня еще раз схватить так, работать здесь больше никогда не будешь, — едко выплевывает и, только разворачиваясь на пятках в сторону коридора, замечает вдалеке знакомый силуэт. — Арсений? Ты что здесь делаешь? — Позов широкими шагами преодолевает расстояние и хмуро глядит на омегу и дежурного. — Что здесь вообще происходит? — уточняет у парнишки, переключая свое внимание с Арсения на сержанта. Молодой альфа начинает что-то усиленно лепетать начальнику, мужчина замечает даже алеющие щеки того и от этого становится немного совестно, что так себя вел, но, на деле, плевать, если быть честным. — У Шастуна семнадцатый кабинет, не ошибаюсь же? — в пустоту спрашивает он, полностью игнорируя присутствующих. Омега уже не слышит, что там ему пытаются сказать или как остановить, он чувствует себя быком, которому показали красную тряпку — ему туда нужно, где эта самая тряпка маячит. В тишине коридора слышен только его тяжелый шаг и загнанное дыхание, но в ушах стоит такой шум, что в пору заткнуть их и, как в детстве, напевать какую-нибудь песенку из мультика, лишь бы перебить. Арсений старается дышать ровнее, делает несколько глубоких, прерывистых вздохов и резко выдыхает, но, когда ноги приносят его к нужному кабинету на втором этаже, не помогает уже ничего. Кто вообще придумывал эти дыхательные практики, если в жизни они не помогают. Ну, может только ему не помогают, конечно, но все же. Он слышит за дверью какое-то копошение и больше ничего, значит Шастун там один, поэтому омега даже не стучит, а сразу открывает дверь нараспашку, не давая себе возможности передумать. В кабинете царит полумрак, а единственным источником света является ноутбук и настольная лампа, кажется, еще советская, потому что толку от нее никакого. Прямо напротив же сидит сам альфа и с удивлением смотрит на него. — Здравия желаю, товарищ капитан, — хмыкает он и захлопывает за своей спиной дверь. — Так вы, вроде бы, здороваетесь. Или я что-то неправильно сказал? — Арсений, без разрешения, проходит вглубь кабинета и присаживается на стул напротив Антона. У того, кажется, скоро глаза из орбит вылетят, настолько он выглядит ошарашенным.

***

У Шастуна флешбеками перед глазами всплывают картинки всех дней, что ему довелось провести в раздрае. Каждый день в голове только Арсений, его образ, его голос, звучавший в голове вторым, казалось даже, что альфа с ума начал сходить от этого. Ежедневно только этот человек, что сейчас стоит перед ним и ухмыляется, дразнится, как умеет только он один. Сначала кажется, что это мираж, видение, что мозг решил ему услужливо предоставить, то, о чем он постоянно думает, но на деле оказывается это, что ни на есть настоящая, реальная фигура омеги. В голове все превращается в кашу — все мысли сбиваются в одну сплошную кучу, и вычленить единственную не получается. Этот человек, что так резко и внезапно ворвался в его жизнь, перевернул там все с ног на голову, дал себя полюбить, а потом обманул, стоит сейчас в его, Антона, кабинете и ухмыляется. Так просто, аж мерзко становится. Хочется сделать все, чтобы эта ухмылка слетела с чужих уст. Хочется сделать все, чтобы этот человек понял, что именно сделал с Шастуном. Он ведь старался прийти в себя за эти дни, потому как в тот вечер что-то надломилось, казалось, хруст чего-то жизненно важного внутри было слышно за версту. Антон закапывал себя в работу, не вылезал из отдела до самого рассвета, а потом ехал домой, принимал душ и снова на работу. Он даже не может сказать, спал ли за все эти дни и не разучились ли глаза смыкаться дольше, чем на долю секунды для моргания — старался выбить из головы этого омегу, но все было тщетно. Вечные самокопания, мысли и размышления сжирали его, уничтожали и растаптывали окончательно. И не всегда получалось справляться самостоятельно с этим, иногда и на коллег его гнев выплескивался в удвоенном виде: срывы на стажеров, ссора с лучшим другом из-за начатого разговора об омеге, разговоры на повышенных тонах с начальством. Ему стыдно, что не мог справиться, сдержаться, но по-другому не получалось — внутри был тайфун, который держать под контролем не под силу никому. Внутренний альфа мечтал вырваться наружу, рвать и метать, крушить все, что только на глаза попадется, но такой возможности не было, приходилось запирать его в огромную клетку, где тот и бесновался. И сейчас тот, из-за кого все эти дни прошли как в тумане, как будто Шастун в аду побывал, просто так пришел к нему в кабинет и сыплет своими колкостями, ехидством и сарказмом. Вот так просто, как будто и не было этих десяти дней, которые Антон считал, как будто и не было того разговора, что изменил все в одночасье. Альфа даже теряется на секунду от такого наглого поведения, потому не получается ответь сразу. — Ты что здесь делаешь… — альфа моргает несколько раз, но быстро берет себя в руки. — Так, покиньте мой кабинет немедленно, — жестко, стальным голосом отвечает и, опираясь на вытянутые руки, поднимается со своего места, возвышаясь над омегой. — Ну уж нет. Мы поговорим сейчас и только сейчас. Мне надоело сидеть и ждать, когда же наш Антоша соблаговолит мне позвонить или хотя бы написать, — Арсений повторяет за альфой и также поднимается со своего места. — Мне надоело, Шастун, что я сижу там и постоянно думаю, какое же решение ты примешь, что у тебя вообще в голове происходит. Я устал, понятно тебе? Просто, блять, устал ждать, что ты мне напишешь. Я, сука, даже плакать устал, потому что достало меня это. Чувствую себя какой-то тряпкой, о которую вытирают ноги, — омега переходит на повышенные тона, каждое слово практически выкрикивая в лицо Антона. — Да что ты такое говоришь? — едко ухмыляется, сужая глаза до размера кунжутного семечка. — А что ты мне прикажешь сделать? Сказать тебе: да ладно, проехали, ну промолчал и промолчал, ну хотел меня заставить любить, а сам бы кинул, с кем не бывает? Так, да? Да ты хоть знаешь, что я сам работать нормально не могу, потому что ты, сука, постоянно в моих мыслях и тот ебанный разговор. Постоянно срываюсь на ни в чем неповинных ребятах. Я каждый божий день думаю, что мне делать дальше, как мне поступить, но постоянно упираюсь в глухую стену и ничего не могу решить. Я запутался во всем этом, а ты тут такой бедненький и несчастный, тряпкой он себя чувствует. А ты не хочешь спросить, как я себя чувствую, а? — Шастун начинает натурально кричать, разбрызгивая во все стороны свою слюну. Арсений стоит перед ним, крепко ухватившись за край стола, и плотно сжимает зубы. Ноздри раздуваются до нереальных размеров. Кажется, остается только прокричать команду «фас» и он не глядя бросится вперед, не останавливаясь ни на секунду. Кровь в жилах начинает кипеть, а глаза, ему кажется, наливаются красным оттенком. — Я знаю, что и тебе не просто, знаю, блять. Но можно же поговорить и все решить, а не отмалчиваться по углам, как дети малые, — омега резко выдыхает, выпуская из пальцев стол. — Я хочу ясности, мне нужна эта ясность, потому что я не понимаю, чего ожидать. Я знаю, что поступил неправильно с самого начала, когда не рассказал тебе все, когда уходил от разговоров и врал тебе. Знаю, что не должен был вообще придумывать какой-то глупый план, который, к слову, даже не осуществил, потому что понял, что не прошла любовь, — Арсений обходит стол альфы и становится напротив него, смотря в пылающие ярким пламенем зеленые глаза. — Как тебе в голову вообще могла прийти такая идея? План, блять. Хуян. Что происходит в твоей голове? — Антон сокращает последние сантиметры между ними, практически соприкасаясь кончиками носов. — Что ты хочешь от меня услышать? Простил ли я тебя? Не могу дать четкого ответа, потому что не знаю, на что обижаться. В тебе была обида, жажда мести, понимаю. Но, почему ты не рассказал все сразу? Меня просто бесит, что ты не рассказал все сразу. Как только я об этом задумываюсь, то меня колотить начинает, как сильно все это раздражает, — альфа начинает глубоко дышать, не отводя взгляда. — Не хотел я сначала говорить, а потом не мог набраться сил, чтобы все рассказать. Раздражает его, как же. Меня тоже много что раздражает, например, твоя нерешительность. Ты бы давно уже мог приехать ко мне и все сказать, мы бы решили все это, но нет, ты молчал. Молчал и тем самым трепал себе нервы и мне, — на последних словах Арсений срывается, выплевывая все ядом. — Ты альфа или кто вообще, а? — в порыве гнева, омега не замечает, что именно говорит. Его несёт так быстро, словно он сел на скоростной поезд и мчится в далекие дали. Осознание сказанного приходится также стремительно, и он резко замирает на месте, с шоком глядя на Антона. У того глаз левый дергаться начинает, а кулаки плотно сжиматься. Арсений хотел бы отойти на несколько сантиметров, а лучше всего метров, но сталь в глаза напротив пригвождает его к полу, не давая возможности сдвинуться. Он дышать перестает, весь внутренне подбираясь, группируясь в какое-то подобие комка, полностью состоящего из нервов. — Альфа ли я? — рокочет мужчина, щуря свои глаза. — Ты еще смеешь сомневаться в этом? — Антон склоняет голову в бок, поднимает правую руку и кладет на затылок Арсения. — Какая же ты сука, Попов. Просто сука, — выдох в самые губы и жесткий, требовательный поцелуй настигает омегу. Этот поцелуй не о нежности и заботе, не о любви и верности. Он о нервах, что были затрачены за прошедшее время; о злости, что накопилась в них за время разговора и раскаленной сталью протекала по венам. Он о чем-то жестком и не терпящем, страстном и желанном, о самых грязных мыслях без чего-то светлого. Антон напирает, буквально пожирая губы омеги, сминает их жестко своими, требовательно проталкивая язык в чужой рот. Он не дает возможности подстроиться под темп, постоянно перенимая инициативу, рычит и кусается. Арсений может лишь податливо раскрывать губы и отдаваться процессу целиком, стараясь подавлять стоны, что рвутся из глубины. Весь мир начинает меркнуть, сужаться до размеров альфы, что так правильно укладывает свои крупные ладони на талию и сжимает до приятной, тянущей внизу живота, боли. Альфа отрывается от растерзания губ и переходит на шею, оставляя после себя ярко-красные пятна по всей длине, которые позже превратятся в темно-фиолетовые. Омега больше не может сдерживаться и начинает стонать в голос, вплетая руку в вихри волнистых локонов Антона, слегка сжимая и царапая кожу голову короткими ногтями, слыша на это раскатистый рык. Арсений чувствует себя расплавленным пластилином, что дети оставили на окне под теплыми лучами солнца. Ему так хорошо в этот момент, что он даже слово выдавить из себя не имеет возможности, только громко стонать, срывая голос. — Не здесь, — альфа буквально отрывает себя от манящего тела и смотрит замутненными глазами в точно такие же поплывшие голубые. — Здесь стены тонкие, а многие еще не разъехались по домам. Поехали… Поехали домой, к тебе или ко мне без разницы, — омега может только кивнуть заторможенно, проморгаться несколько раз. — Поехали, к кому угодно, потому что один я не хочу, не смогу больше, Антон, — моляще шепчет он, вновь врезаясь в такие нужные губы. И его не отталкивают, с готовностью принимают и отвечают на порыв. Этот поцелуй кардинально отличается от первого. Альфа уже не давит и не напирает, он показывает, насколько сильно соскучился. Арсений обхватывает шею Антона и растекается в чужих руках. Он ощущает, что феромоны истинного окутывают его со всех сторон, проникая вглубь, достигая самого сердца, что крупными цветами расцветают внутри. До этого он чувствовал, что тело его подобно было пружине, что сжали до малых размеров, а сейчас понимает — пружина выпрямилась, выстрелила. — Поехали, — отрываясь, шепчет омега в губы. — А то еще немного, и я точно никуда не поеду, а прямо здесь разложу тебя на столе и сяду на твой член. И плевать я хотел, что твои сослуживцы подумают, — фырчащий смешок вырывается из него, а за ним следует счастливый хохот альфы, упирающегося в плечо. — Едем, конечно, едем, — со смехом отвечает Антон и, подхватывая свою сумку со стула и некоторые бумаги, за руку тянет омегу вон из кабинета. Арсений чувствует себя таким счастливым в этот самый момент, что все остальное меркнет на его фоне. Ему так хорошо, что он готов обнять весь мир, полюбить каждого человека и подарить частичку того счастья, что и сам испытывает, чтобы каждый человек был хотя бы на толику таким же счастливым. Он держит в своей руке чужую и улыбается широко, наконец-то счастливо. Они обязательно все еще раз обговорят, без этих криков и ссор, но потом. Сейчас ему хочется только завалить этого альфу и наслаждаться им, наслаждаться их любовью, что ключом бьет изнутри.