Идиот

Антон крепко держит за руку Арсения и, расправляя широко плечи, вздергивая подбородок повыше, уверенной походкой направляется в сторону выхода из отдела. Около входа каменным изваянием стоят Позов и Мальцев, в упор уставившись округлившимися глазами на парочку, что еще несколько минут назад так истошно кричала на все здание, стены которого ходили ходуном, а оставшиеся сотрудники, забившись в свои укромные уголки, носа не показывали за пределы кабинетов. Альфа щурит глаза, не останавливаясь рядом с другом и сержантом, бросает лишь мимоходом: — Все завтра, Поз, все завтра-а-а, — хмыкает смешливо и открывает железную дверь, ведущую на улицу и свежий воздух, что так приятно бьет в лицо, остужая сознание на мгновение. Омега, удивительным образом молча следует за Шастуном, придерживая свою язвительность за зубами, и только крепче сжимает руку, да старается спрятать ухмылку за маской непроницаемости. — Ну и что ты улыбаешься тут, а? — уточняет Антон, поворачиваясь в сторону мужчины. — Да ничего, настроение хорошее просто, — жмет плечами, заглядывая в хитрые зеленые глаза, в которых так и читается: Ну кому ты в уши заливаешь?. — К тебе или ко мне? — переводя тему, урчаще уточняет, ластясь всем телом к крепкому плечу. Больше он своего не упустит — настрадался, наплакался и хватит, теперь держаться будет за этого мужчину руками и ногами, никому не отдаст свою прелесть. — Ко мне, — четко чеканит альфа, прижимая за поясницу ближе к себе, да ухмылку прячет в копне темных прядей. Ладонь медленно начинает спускаться к крепкому бедру, а губы в один счет находят чужие, приникая в медленном поцелуе, начинающем быстро распалять тела обоих. — Правильно ли я понимаю, что ты уже на своей машине приехал? — Арсений кивает несколько раз, сводя брови к переносице, и вновь тянется к таким нужным губам. — Тогда сейчас ты садишься в свою машину, а я в свою и едешь за мной. Не хочу оставлять здесь одну из машин, — заметив непонимание в чужих глаза, поясняет Антон, припечатывая мягким поцелуем. Ему тяжело оторваться от чужих губ, что так соблазнительно поблескивают от слюны в свете тусклого освещения здания полиции. Омега о чем-то на мгновение задумывается, а затем хитро заглядывает в глаза альфы и тихим, хриплым от возбуждения голосом говорит: — А мне так хотелось отсосать тебе за рулем, — томно вздыхает он, громко сглатывая. — Я уже успел представить картину, как ты сосредоточено ведешь машину, а я плавно веду раскрытой ладонью по твоему бедру, потом расстегиваю пряжку ремня, затем ширинку и опускаюсь лицом к твоему члену. Медленно пропускаю на всю длину себе в горло, стараясь заглотить целиком, а ты давишь мне на затылок и тихо постанываешь, не отрывая взгляда от дороги, — нашептывает мужчина и, закусывая нижнюю губу, наблюдает за сменой эмоций на чужом лице. Такое ему нравится. — Но в разных так в разных, — весело фыркает и, выбираясь из слабого захвата удивленного альфы, заливисто хохочет, направляясь в сторону припаркованной машины. — Вот су-у-ука, — рычит мужчина и, прикрывая глаза на долю секунды, резко выдыхая весь воздух из легких через рот, быстрым шагом идет к своей машине, замечая ехидное лицо Арсения за лобовым стеклом. — Ну какая все-таки сука, — качает головой Антон и смеется себе под нос, отводя взгляд в сторону. Альфа быстро запрыгивает в машину, заводит мотор и смотрит в сторону чужого авто — Арсений по-лисьи щурит глаза в сторону Антона, а губы растягивает в ехидную ухмылку. Шастун, указательным и средним пальцами, показывает сначала на глаза омеги, а после на свои, в конце поднимая указательный палец вверх и совершает им полуоборот — следи за мной, следуй за мной. Попов поспешно кивает, пристегивая ремень безопасности. Медленно выезжая с парковки, Антон смотрит в зеркало заднего вида — омега едет за ним, не отставая ни на метр, приветливо моргая фарами дальнего света, отчего альфе приходится сощурить глаза от яркого света, бьющего прямо в цель. Мужчина хмыкает тихо, но выруливает из дворов, выезжая на проезжую часть, и, изредка поглядывая назад, неизменно замечает сзади машину Арсения. Такого, конечно, попробуй не заметить. Мысленно альфа прикидывает, сколько времени они затратят на дорогу до его дома — по-хорошему она не должна быть долгой, но пробки в Москве такое дело — иногда быстро рассасываются, а бывает и с одного места не сдвигаются двадцать минут. Магия, не иначе. Антон искренне надеется, что сегодня им повезет и пробки будут небольшие, хотя навигатор упорно показывает злосчастные восемь баллов. Для Москвы, конечно, не предел, но все же неприятно. Он отвлекается на секунду, когда замечает входящий вызов от Арсения, но не колеблется и принимает звонок. Ему просто интересно, что этот человек еще придумал — он же та еще загадка, не отгадаешь. На том конце провода слышится задорный голос, вещающий о том, о чем у Антона и мысли не возникало: — На следующем перекрестке должно быть свободнее. Как ты смотришь на то, чтобы немного поиграть? — Шастун вскидывает брови высоко в удивлении, не успевая слово вставить. — Скинь мне геометку, где твой дом, чтобы я не волочился за тобой следом. Хочу посмотреть, кто быстрее приедет к месту, а кто последний — тот идиот, — омега фыркает выразительно, как бы насмехаясь над альфой. Антон уверен, что Попов уже чувствует вкус победы на языке, и он с удовольствием исправит это недоразумение. Громко фыркая на весь салон, чтобы и до абонента долетело, он щурит глаза, закусывая нижнюю губу, ну что за человек-то. Антон смотрит на приближающийся светофор и, хмыкнув, отвечает: — Ну ты сам напросился, — мигом отправляет метку, пока оба стоят на красном свете светофора. — Встретимся у моего дома. Я, так уж и быть, подожду тебя, не буду подниматься один, — он не дает Арсению возможности вставить свои язвительные ремарки, быстро сбрасывает звонок, хитро улыбаясь лобовому стеклу. Попов захотел поиграть — пожалуйста. Антон будет только всеми руками и ногами за. Альфа проезжает перекресток и, кидая беглый взгляд в зеркало заднего вида, где маячит черный внедорожник, сверкая своими яркими фарами и пытаясь обогнать его, вжимает правую ногу в педаль газа — разогнаться до выше ста километров не получится, но превысить допустимую скорость для города, как нечего делать. Как там было у Николая Васильевича? Какой русский не любит быстрой езды. И Шастун, признаться честно, полностью солидарен с этим мнением. Ему нравится немного приоткрывать окно с водительской стороны, вслушиваться в рычание двигателя и вжимать ногу в педаль газа — это музыка для его ушей. Он, наверное, всё же зависим от скорости, от адреналина, что выбрасывается в кровь и дарит неповторимые ощущения. Без этого Антон уже и жизни своей не представляет. Иногда он ощущает себя загипнотизированным дорогой — концентрируется только на трассе, смотря в одну точку впереди себя и не обращая никого внимания на то, что происходит по бокам от него. Шастун действует на автопилоте, каждое его движение отточено и выверено годами: включает поворотник, когда перестраивается, обгоняя медлительных водителей, засыпающих за рулем, не иначе; нажимает аварийку, дабы поблагодарить тех водителей, которые пропускают его вперед, уступая дорогу; крепко держится за руль, не петляя по асфальту из стороны в сторону, а соблюдая свою полосу. В такие моменты он взгляда отвести не может, не уверен даже, что моргает положенное количество раз. И сейчас происходит идентичная ситуация — он весь в дороге, погряз в ней, напрочь забывая о том, что согласился на какую-то сомнительную игру с омегой. Осознание, что все же не просто так он решил погонять по центральным улицам Москвы, врезается также стремительно в его мозг, как и клаксон машины Арсения врезается в его уши, когда тот идет на обгон. Попов со всей силой вжимает руку в руль, громко оповещая альфу, что обгоняет. Шастун поворачивает голову в сторону и замечает лишь бампер черного внедорожника, что так удачно подрезает его и движется вперед. — Ах мы вот так играем, оказывается, — фыркает мужчина, выворачивая руль и перестраиваясь на другую полосу. Сзади слышен гудок чужой машины, обращенный к Шастуну, но он не обращает внимания — не нарушил же, чего бубнить-то. У него тут спор между прочим, можно и войти в положение. Альфа пересекает несколько полос дороги, сворачивая в среднестатистический дворик центра Москвы — он так объезжал пробки и раньше, чтобы добраться до дома быстрее, так и сейчас не гнушается воспользоваться столь привлекательным шансом на победу. Обычно говорят, что деньги не пахнут, Антон, безусловно согласен, но он еще уверен, что и победа, добытая таким способом, также не пахнет. Победа и в Африке победа, что уж там. Он петляет по дворам, часто сворачивает и выезжает на центральную улицу, чтобы вновь повернуть в неприметный двор. Альфа уже чувствует вкус победы всем своим существом, но не тут-то было, когда прямо на подъезде к собственному дому его неожиданно подрезает черный внедорожник, влетевший практически боком с другой стороны заезда во двор, сильно похожий на машину Арсения. Если у Антона спросят — в шоке ли он? Тот сможет ответить лишь коротким — в ахуе. Нет, ну как тот смог вот так легко и просто его обогнать? В уме просто не хочет укладываться это. Складывается стойкое ощущение, что Арсений уже ездил таким маршрутом и точно знает, когда и где завернуть, чтобы сократить время поездки до минимума. Мужчина матерится себе под нос, стараясь хотя бы немного обогнать его, но все потуги становятся тщетными, когда Попов начинает вилять задницей машины, отрезая любую возможность на опережение. Антон плавно жмет на тормоз, снижая скорость до десяти километров в час, когда понимает уже наверняка — эта игра проиграна, он здесь идиот. Видит впереди себя красные фары внедорожника, Арсений также начинает снижать скорость, когда понимает — выиграл, а после Шастун и вовсе видит, что тот встает на его парковочное место. Ну это уже точно ни в какие ворота не лезет. Мало того, что обогнал, подрезал несколько раз, так еще и место забрал — самое лучшее, между прочим. Он давит на клаксон, стараясь вразумить этого непорядочного омегу, но тот не тормозит, а плавно вгоняет машину к дому передом, а к детской площадке задом. Ну каков нахал! Альфа вздыхает несколько раз негодующе, пыхтит паровозом, после лишь понимая, что этот концерт одного актера никому не нужен, и он зря старается. Из всех вариантов Антону остается только доехать до конца этой импровизированной парковки около дома и оставить свою машину рядом с последним подъездом. Мысленно он, конечно, просит прощения у человека, чье место занял. Но он не виноват — это все Арсений. Поставив машину на чужое место, Шастун заглушает мотор и, сгребая руками ключи от квартиры и машины, телефон и пачку сигарет, покидает пределы теплого салона, сменяя его вечерним промозглым ветром и недавно выпавшим хрустящим под ногами снегом. Альфа даже удивляется мимолетно — как это коммунальщики еще не успели убрать один миллиметр снега, вычищая асфальт до скрипа, сдабривая все щедро реагентами. Удивление быстро сменяется понимаем — это же ночь, часам к шести на улицах Москвы снова будут ездить снегоуборочные машины, вылизывая дороги до блеска. Он открывает дверь, и взгляд сразу падает на этого непутевого омегу, что стоит около левого крыла и старается сдержать улыбку, так и рвущуюся на его лицо — чертенок. Шастун захлопывает дверь громко, показательно, осторожно ступая по асфальту, подплывает к Арсению мягкой поступью. Тот и бровью не ведет, лишь глаза свои голубые щурит, да ресницами черными хлопает — захочешь не перепутаешь с альфой или бетой, омега самый настоящий. Стоит, вроде как, ничего не делает, но чертами своими, изгибами мягкими манит и привлекает, пленит сознание альфы, вовлекая в сети свои чарующие. И мужчина ведется, подходя совсем близко, взглядом примагничивается к чужим омутам, где зрачок расширяться начинает, затапливая собой радужку. Альфа поднимает правую руку, аккуратно притрагиваясь к румяным щекам, ведет пальцами вниз к подбородку, большим и указательным мягко сжимает, оттягивая ниже. Антон ухмыляется, глядя, как Арсений слегка распахивает свои губы свои, начинает дышать тяжелее, всем естеством подаваясь вперед к желанному телу альфы. А тот не отвергает, сам сокращает последние сантиметры меж тел, что являются непозволительно далеким в сложившейся ситуации, и, прежде чем прикоснуться к аккуратным губам, шепчет в чужой рот: — Если я идиот, то ты самая настоящая сука, — Попов сказать ничего не успевает в противовес, когда губы его в плен чужих попадают, а юркий язык альфы быстро проникает в рот, напористо завладевая. Антон слышит, как Арсений стонать начинает тихо, как цепляется тонкими пальцами за его плечи, и только крепче прижимает к себе разнеженное тело. Омега старается не уступать ему, сплетая языки в единый узел, прикусывая нижнюю губу Шастуна, и Антон протяжно выдыхает через нос, сильнее сжимая пальцы на боку омеги. Уже поплывшим взглядом замечает, как Арсений нехотя отрывается от него и распахивает свои глаза, заглядывая прямо в душу. — Пойдем? — получается с вопросительной интонацией, но на другую Арсений сейчас и не способен. Шастун, не сразу понявший, что ему говорят, смотрит с непониманием, но быстро включается в реальность, потому кивает усиленно несколько раз, потянув Попова за собой в сторону дома. — Пойдем-пойдем, — со стороны машины Антона слышится протяжный писк блокировки — на сигнализацию успел поставить.

***

Попов никогда не понимал, почему людям так нравятся поцелуи, это же обмен микробов да и только. Он вообще считал, что это необоснованно переоцененное действие, которое можно и, в определенные моменты, нужно пропускать, приступая к более активным действиям — оральным ласкам, возможно, почему нет. Да, ему не нравилось растягивать секс на несколько часов — поцелуи эти, заигрывания и поддразнивания, когда можно было получить то, ради чего они собрались, за какие-то двадцать или тридцать минут, это уже зависело от партнера. А еще он терпеть не мог, когда видел на улицах парочки, готовые сожрать друг друга на виду у прохожих — это уже совсем. Ему такое не заходит, и извиняться он не будет. Но после того, опаляющего все внутренности жаром, поцелуя в кабинете Шастуна, после терзаний, которым альфа подверг бедную шею омеги, оставляя на ней красные и фиолетовые пятна по всей длине, после того, как Арсений около отдела полиции разрешил самозабвенно вылизывать свой рот самому нужному и желанному альфе, самостоятельно напирая и вжимаясь в чужое тело, после выбивающего весь воздух медленного поцелуя перед машиной Антона, Попов понял, что докатился все-таки. Ну ничего страшного, переобувался он всегда быстро. Когда Антон вместо того, чтобы сказать хриплым голосом, не терпящим возражений: «Садись в мою машину» и все тут, а омега бы не то, что сел бы — залетел, запрыгнул бы за милую душу, рационально предложил доехать на разных машинах до его дома, возмущение Арсения пересекло все границы. Они бы могли ехать вместе, и Шастун положил бы свою руку на его колено, а потом вел бы ей выше и выше, приближаясь к члену и распаляя пуще прежнего. Или, может быть, Арсений и сам бы рукой своей скользил по чужому бедру — это уже не принципиально, честно говоря, кто и кого. А тут какая-то рациональность — Попову такое не нравится. От слова совсем не нравится. «Ничего, — подумал он тогда. — Исправим». И вот теперь, стоя перед подъездом альфы, омега, не замечает ничего вокруг, лишь чувствует уверенную хватку чужой руки, крепко держащей его собственную, да видит широкий разворот плеч перед глазами. «Наконец, дорвался», — он прикрывает глаза, наслаждаясь моментом близости с альфой, а дальше только больше. Ему уже, до зудящего внутри ощущения, хочется быстрее забраться на чужие бедра и, желательно, не слезать с них в ближайшие несколько часов — просто так он альфу не отпустит за пределы спальни, коридора, кухни или ванной комнаты. Он пока еще сам не определился, где именно хочет овладеть чужим телом и оказаться под ним же. Может быть, Арсений вообще хочет потрахаться в каждом углу квартиры альфы — он сам не решил. Главное, что определился с тем, с кем именно хочет трахаться, а остальное поймёт по ходу дела. Картинки, что визуализировались перед глазами, быстро рассеиваются, когда он, каким-то магическим образом, не иначе, оказывается прижатым лицом к зеркальной стенке лифта сильным телом Шастуна сзади. Чужие руки быстро проникают под одежду, а горячие губы мягко выцеловывают заднюю часть шеи, которую Арсений полностью открывает, обнажая и демонстрируя свою покорность перед этим мужчиной, перед истинным. Он чувствует, как Антон, не отвлекаясь от шеи, прижимает свои бедра к его, совершая поступательные движения вперед-назад, притираясь и показывая — насколько он хочет человека перед собой. И Арсений готов голову на отсечение дать, что никогда и ни с кем еще не испытывал такого чувства, таких эмоций — от простой, детской даже, прелюдии его ведет так сильно, словно он девственник, которому секс перепадет с первым альфой в школе, не иначе. Громкий сигнал лифта раздается в тишине и долетает до совершенно поплывшего слуха омеги. Он и заметить-то не успел, как зашел в лифт, только руки чужие, да губы на своем теле ощущал, а уже приехал на нужный этаж — Шастун точно колдун и что-то сделал с его сознанием, не бывает так. Но и тут альфа не дает ему утонуть в своих размышлениях, снова утягивая за руку на выход из кабины, на буксире подтягивая к входной двери в квартиру. Он достаёт ключи, трясущимися от возбуждения руками стараясь попасть в замочную скважину, и Попова это невообразимо веселит, снижая градус сексуального напряжения. Веселье улетучивается также быстро, как и появилось, когда перед глазами начинает маячить открытая длинная шея альфы. Такая беззащитно откровенная, что в голове всплывает только одно: «поцелуй, давай же». И Попов не смеет перечить внутреннему омеге, это уже что-то на животном — разум отходит на задний план. Пока тот все старается открыть дверь, Арсений уже сам притирается к широкой спине, утыкаясь носом в загривок и глубоко вдыхая запах истинного — такой манящий и соблазнительный спектр феромонов, что оторваться просто невозможно. Наполняя легкие до отказа, мужчина чувствует, что возбуждение усиливается настолько, что впору было бы подумать — течка началась, но до той еще месяц как минимум. Да только это не отменяет того факта, что смазки чересчур много — брюки точно промокли окончательно. — Шасту-у-ун, скорее давай, иначе прямо здесь трахаться будем, — рычит омега в чужой загривок, слегка прикусывая кожу у линии роста волос. Тело под руками и губами напрягается мгновенно, а звук свистящего сквозь зубы вдоха разносится по всей лестничной клетке — возбуждает даже такая мелочь. А что, собственно, в Антоне может не возбуждать? — Не позволю соседям смотреть на это, им можно только слушать, — резко рыкает мужчина в подъездную тишину, распахивая дверь и вталкивая разомлевшего Арсения внутрь квартиры, рывком захлопывая входную дверь. Попов и пискнуть не успевает, когда его снова прижимают спиной к холодной стене, утягивая в тягучий и будоражащий все тело поцелуй. Шасту бы поаккуратнее быть, а то брюнет может и привыкнуть к таким выкрутасам. Дышать становится тяжелей с каждым рваным вздохом, хриплым стоном в чужой рот, а оторваться от этих губ невозможно — настолько хорошо и жарко, что уже плевать на спасительный кислород и жжение в легких. Омега вплетает пальцы в чужие волосы и слегка сжимает на затылке, проходится короткими ногтями по коже, оттягивая Шастуна от своих истерзанных губ, когда начинает по-настоящему задыхаться без нормального вздоха. Он слышит протестующее мычание, мгновенно сменяющееся на новую волну поцелуев в шею — ту часть, что источает феромоны. — Ар-р-рс, — тихо рычит мужчина, поднимая хмельной взгляд на омегу. — Я тебя наконец-то чувствую, — громкий шепот врезается в расплавленное сознание мужчины с такой силой, словно его обухом ударили по голове, а он вначале и не понял этого. Дыхание спирает на долю секунды, сердце пропускает несколько ударов, сбиваясь с ускоренного ритма, а мозг старается восстановить свою первоначальную форму из расплавленного состояние. — Чем… Как я… Что ты чувствуешь? — хрипит омега, откашливаясь и стараясь выстроить правильный вопрос. Он весь подбирается, группируясь в единое целое, а не нечто расщепленное на атомы, ведь Шастун все никак не прекращает с усердием вдыхать Арсеньевские феромоны и покусывать шею, крепче цепляясь пальцами за бока — сбивает с мысли жутко, мешая сосредоточиться на главном. — От тебя пахнет земляникой. Блять, как же ты блядски пахнешь! — он громко стонет и утыкается лбом в ключичную впадину, крепче сжимая зубы, не издавая ни единого звука. А Попов стоит — ни жив, ни мертв, в следующую секунду становясь бледным, как тот самый снег на улице, что выпал несколько часов назад. У омеги же из головы-то совершенно вылетело, что утром нужно было принять подавители — мысли были заняты совсем другим, не такой мелочью, как таблетки. Но сейчас он не жалеет об этом ни на грамм — Антон чувствует его, пропитывается феромонами и вдыхает так глубоко, что впору задуматься — не кружится ли у того голова от такого количества кислорода. Но Шастун только рычит утробно, да тычется ближе, сокращая последние миллиметры меж их тел. — Антон… — бесшумно шелестит губами, не добиваясь ответной реакции на свою мольбу. — Анто-о-он, сделай уже хоть что-нибудь, — до слуха альфы долетают обрывки этой крохотной просьбы, что была выдавлена из последних сил, и отрывается от чужой шеи, рывком тянет ослабевшее тело на себя, заворачивая направо, попадая точно в свою спальню.

***

Антон не церемонится долго — подталкивает Попова к кровати, заваливаясь сверху между призывно разведенных ног на желанное тело, да губами чужие находит быстро, впиваясь в них жадным, голодным поцелуем. Руками судорожно шарить по телу начинает, под рубашку залезает, да ребра, ходуном ходящие, пересчитывает, тихо постанывая в чужой рот. Он пальцами ниже спускается к вибрирующему животу омеги, судорожно втягивающемуся, одними фалангами проникая под ремень, легонько оглаживая нежную кожу. Антон уже и не удивляется тому, что его так тянет к этому мужчине перед собой, к чужим губам и телу, к чужой, такой родной душе, примагничивает к ярким, искрящимся голубым светом, омутам Арсения — истинность свои правила диктовать начинает. Хотя, думается мужчине, истинность не сыграла здесь такой уж великой роли — добавила лишь толику смелости и запала. И кто Шастун такой, чтобы препятствовать этому всему? Отрываясь от губ, Шастун плавно перетекает крошечными поцелуями на нежную кожу шеи, глубоко вдыхая и выдыхая горячий воздух сквозь зубы, завороженно следя за табуном мурашек, расползающийся в разные стороны по коже Арсения — красиво. Весь Арсений красивый. Каждый изгиб его тела под руками ощущается, как что-то правильное и самое настоящее, чего еще никогда не было в жизни Шастуна; манящий, слабо слышащийся флер феромона, покрывающий тонкую кожу шеи; тихие вздохи, срывающиеся с припухших от поцелуев губ возбуждением отдаются внизу живота альфы. Он снова утыкается в шею омеги втягивая этот манящий и будоражащий его внутреннего альфу аромат. Антону хотелось бы волком выть от того, как его кроет этот запах, как дурманит сознание и, в буквальном смысле, дает сигналы к более смелым, даже настойчивым, действиям для альфы: омега, истинный, мой. Антон в этом момент чувствует себя загипнотизированной ядовитой змей, что реагирует на своего заклинателя с пунгой в руках, тихо напевающий свою успокаивающую мелодию, под которую он неизменно будет извиваться, реагируя на каждую смену вибрации в воздухе. И ему, на удивление, это жутко нравится. Он готов даже к тому, что его этой самой эфемерной дудочкой будут бить, чтобы вернуть в строй. Дурак? Нет, Антон с уверенность заявит — идиот. Не зря же Арсений его так назвал еще в первую их встречу. Шастун настолько погружается в свои мысли, что не замечает, как перешел с теплых вздохов и ласковых поцелуев на горячечные покусывания по всей длине шеи, впиваясь и слабо царапая зубами тонкую кожу, усиленно вслушиваясь в скулеж сверху. Омега пальцами зарывается в копну волос альфы и настойчиво опускает его голову ниже, подсознательно выпрашивая больше ласки и более уверенных движений, а не детских игр. Он все же не маленький мальчик, а взрослый мужчина — ему мало. — Шаст, давай же! — шипит Попов и, опираясь на локоть, поднимается на постели, раздраженно поглядывая на альфу, который, по всей видимости, решил навечно уткнуться в его шею. — Это, конечно, приятно и заводит, но уже как-то хочется чего-то простого и человеческого… — он запинается, подбирая нужное слово. — Да потрахаться уже хочется! — другие слова не смогут описать того, чего он так страстно желает. — Не торопись, — фыркает Шастун и, запрокидывая голову, впивается взглядом в мутные голубые омуты. В чужих глазах отражается все, что Антон и сам испытает в моменте: азарт, напряжение, возбуждение, нежность и… альфа уверен, там, где-то в самой глубине, есть и любовь. Она теплится маленьким огоньком, что с каждым вздохом разгорается пуще прежнего. Альфа дерганным движением встряхивает головой, несколько раз моргая, стараясь вытеснить эти ненужные мысли. До слуха долетают изнывающие стоны, а аккуратные пальцы Арсения с усилием сжимают плечо, стараясь привести в чувство мужчину, что выпал из реальности на долгие секунды. Антон резко дергается ниже, скользя коленями по простыне, пальцами цепляясь за чужие брюки, и нервным движением расстегивает пряжку ремня и ширинку, тянет вниз к тонким щиколоткам, после уже отбрасывая куда-то в угол комнаты. В следующую секунду плотно прижимается к члену, что сокрыт тонкой тканью черных боксеров, — концентрированный запах феромона омеги заставляет его непроизвольно утробно прорычать, быстро пробегаясь языком по пересохшим от частых вдохов и выдохов губам. Шастун не замечает, как стягивает чужое нижнее белье, как утыкается носом в паховую складку и начинает с усердием вылизывать, не притрагиваясь к члену, погруженный в некий транс. Феромоны истинного действуют, как кошачья мята на представителей семейства кошачьих — перед глазами меркнет реальность, вместо нее появляется какая-то параллельная вселенная, где есть только он и Арсений. Глаза закатываются сами собой, когда он чувствует уверенную хватку в собственных волосах и громкое дыхание омеги сверху. Самому хочется громко простонать от того, как же хорошо в этот самый момент, но это означает, что нужно оторваться от такого манящего тела, а это никак невозможно. — Анто-о-он… — скулит Попов на высокой ноте, дергая бедром, уже влажным от чужого вылизывания. — Пожалуйста, мой хороший, — стонет, выгибаясь в спине, когда альфа переводит фокус своего внимания на подрагивающий омежий член перед глазами, начиная вылизывать и посасывать аккуратную головку. Арсений начинает громче стонать, проталкивая свой член в чужой жаркий рот, который так идеально подходит, полностью обволакивая. Антон видит, как бедра омеги под его пальцами начинают трястись, пальцы на ногах поджимаются, а глаза закатываются — омега всем своим видом показывает, насколько же ему хорошо. И может Арсению и хочется посмотреть на эту бесстыдную картину, что развернулась ниже на кровати, но совладать со своим собственным телом он не может. Альфа глубоко насаживается на член и, упираясь кончиком носа в лобок, правой рукой приникает к кольцу мышц, что под легким давлением пальцев начинает податливо раскрываться, обволакивая их густой смазкой, принимая больше и глубже. Попов, который вцепился до этого мертвой хваткой в волосы альфы, начинает выпускать их из пальцев и плотно сжимает простынь, выгибая спину, и самостоятельно насаживается на пальцы в своей заднице. Его голос просел на пару тонов, поэтому из него вырываются уже не громогласные стоны, а свистящие хрипы. — Раздень меня-я… — дергая себя за рубашку, что изрядно намокла от пота и неприятно липля к телу. — И са-ам разденься уже! — фыркает мужчина, хмуря брови, раздувая ноздри в попытке глубоко вздохнуть — кислорода нещадно мало. Все пространство наполняется густым смешанным запахом феромонов истинных — это самый прекрасный аромат. Альфа поднимает томный, с поволокой взгляд снизу вверх, выпуская изо рта член, на бесстыдного омегу, что лежит на постели расхри́станный, и вглядывается в такие же мутные голубые омуты. Попову приходится снова вслух произнести свою просьбу, потому что Шастун никак не реагирует на его слова, продолжая вгонять свои пальцы глубже, тяжело вдыхая и выдыхая. Развернувшаяся перед глазами альфы картина заслуживает того, чтобы ее запомнили, запечатлели, отпечатали на внутренней стороне век и, когда они опускались бы на глаза, непременно показывали это жутко возбуждающее непотребство. Шастун смотрит на собственную кисть правой руки, что ритмично двигается в чужом теле, затем поднимает тяжелый взгляд на лицо Арсения. На нем быстро сменяются эмоции одна за другой — их там целый калейдоскоп: раздражение — ярость — восхищение — вожделение — похоть — гнев. Видя праведный гнев в голубых омутах, Антон решает не испытывать судьбу, поэтому, совершив еще несколько возвратно-поступательных движений, Антон медленно вытягивает пальцы, до боли прикусывая нижнюю губу, лишь бы не сорваться на писклявый вой от одного лишь вида на этого омегу, и погружает их в рот — слизывая каждую густую каплю, затем быстро облизывает губы, тянется дрожащими руками к чужой рубашке и, судорожно выдавливая пуговицы из петель, распахивает тонкую ткань, оставляя на теле несуразным комом. Такую же учесть ждёт и собственная рубашка, что стремительно расстегивается, отлетая к брюкам, в другой конец комнаты. Облегченный выдох доносится сверху и тонкие пальцы, что тянутся к плечам альфы, заставляют вскинуть голову, отрываясь от созерцания хрупкого тела на ворохе из подушек-одеял-простыней. Антон чувствует, что не владеет своим телом, иначе почему он, не задумываясь и на секунду, ныряет в крепкий захват чужих рук, приникая губами к омежьим, припухшим от предыдущих поцелуев. Руки вновь скользят по чужому оголенному телу начинают, по каждому изгибу его, шраму незначительному, растяжке на коже и родинке пробегаются, изучая и запоминая, словно слепой учится читать по системе Брайля.

***

Арсений выгнулся дугой, когда почувствовал, как горячий рот выпустил его член, а три пальца резким движением проникли вглубь — до одури хорошо. Хорошо настолько, что он уже и сам забыл, что же такого просил у альфы, но воспоминание накатило быстрой волной — раздеться. Сорвать с себя одежду, прикоснуться горячей кожей к такой же огненной, громко простонав от ощущений. Мокрая от пота рубашка неприятно прилипала к горячечному телу, мерзко стягивая руки и грудь. А еще ему хотелось видеть перед собой голого мужчину, своего истинного альфу, а не капитана полиции — форма не возбуждает в эту самую минуту, если по-честному. Ему, безусловно, нравится альфа в форме, но не сейчас, когда хочется видеть его нагим. Вид Шастуна, собирающего языком с пальцев омежью, его собственную, Арсеньевскую, смазку, словно молотом ударило по голове омеги, заставляя его нетерпеливо со срывающимся рыком вдохнуть: — Давай же, я уже готов, — на выдохе шепчет Арсений, сжимая бедрами чужие, закидывая лодыжки на поясницу альфы. Пальцы крепко впиваются в лопатки, притягивая к себе еще ближе, чтобы кожа к коже, бешеный стук сердца напротив чувствовать своим телом, да губы мгновенно находить — без них совсем невозможно уже. Попову кажется, что он стал наркоманом, у которого ломка начинается только тогда, когда губы Антона чужие с его губ пропадают, а руки альфы перестают гладить-трогать-сжимать. Шастун так правильно и хорошо сжимает бедра, что омега молиться готов на него, да на язык умелый, что так уверенно узоры вырисовывать на коже начинает. Он уже не понимает — то ли стонет, то ли воет, когда видит, как член альфы в презерватив попадает, и чувствует, как медленно головкой тот проникает внутрь его тела. — Ар-р-рс… — рокочет Шастун тихо и, носом утыкаясь в висок омеги, плавно двигает бедрами вперед, проникая полностью внутрь. С каждым движением он начинает все резче и резче входить, переходя на грубые, неконтролируемые толчки, громкими шлепками разносящиеся по всей комнате. На долю секунды Арсений прикрывает глаза и глубоко вдыхает запах, что комнату окутал целиком и полностью, густым облаком повисая в комнате, — так пахнет секс. Грубые мускусные нотки переплетаются с нежным феромоном омеги и тяжелым лесным альфы. Шастун беглыми мазками языка проходится по вспотевшей шее Арсения, собирая каждую бисеринку, порыкивая от ощущения всепоглощающего наслаждения, а Попов может только вторить ему своим уже охрипшим, срывающимся на скулеж голосом. Арсений чувствует, как Антон перемещает свои руки на его бедра и фиксирует на месте, не позволяя самостоятельно двигаться. Альфа не сбиваясь с ритма, продолжает усиленно работать тазом, заметно подавляя в себе желание перейти на более жесткие толчки, распаляя омегу, заставляя все сильнее метаться из стороны в сторону, стонать громче, переходя на непрерывный вой и скулеж, шептать в бреду просьбы и мольбы. Шастун последний раз вгоняет член глубоко в истинного и, Арсений резко выдыхая весь воздух из легких, смотрит своими потемневшими глазами в почерневшие омуты напротив себя. — Да-а, так хорошо-о-о, — проглатывая окончание слова, выстанывает омега и сжимает простынь в руках, комкая ее и натягивая до скрипа ткани. Дышит глубоко, прерывисто, не нарушая зрительного контакта, завороженно вглядываясь в чужое лицо, находящееся в паре сантиметров от своего. — Схватись покрепче за меня, — выдыхает в чужие губы Шастун. — Ноги за спиной скрести, вот так, да, а теперь руками за шею крепче… Умница, — фырчит довольно альфа, когда омега, ничего непонимающий, выполняет безукоризненно чужую просьбу. Альфа усаживается на свои икры, фиксируя сверху омегу за талию, вгоняя член глубже, на что омега не может сдержать резкий выдох через нос; на пробу приподнимает бедра Арсения и, опускает обратно на свои. Он разводит ягодицы Арсения в стороны, чтобы проникать еще глубже по самые яйца, не оставляя и сантиметра. Громкие стоны разносятся по всей спальне, а громкие шлепки тел друг о друга сводят с ума — хорошо. Арсению так хорошо, что Шастун начинает все грубее насаживает его на свой член, зубами чувствительно цепляется за челюсть, а пальцы жестче сжимает на тазовых костях. Быстрые толчки, утробное рычание и тихие поскуливания стрелой сплетаются воедино, и Антон окончательно теряет здравый смысл, срываясь-таки на грубые, жесткие, животные движения. Арсений чувствует, как чужие клыки начинают сильнее царапать кожу, и на грани бессознательного состояния, в которое его втрахивает Антон, высоко скулит: — Только посмей поставить мне метку-у… — омега крепче цепляется за чужие плечи. — Придушу тебя-я-я, — утыкаясь носом в кудрявую макушку, шепчет он. Альфа останавливает все движения, опуская Попова на свой член, и, выпрямляя спину, перемещает руки на чужие щиколотки. Разомкнув крепкий замок на пояснице, укладывается спиной на постель, прижимая к груди сверху омегу. Он ничего не отвечает на недоуменный взгляд, коим одарил его Арсений, а вновь возобновляет движение бедрами. Упирается пятками в постель, вгоняя член по основание. Ощущение приближающегося оргазма настигает столь стремительно, что Антон крепко сжимает чужие бедра в пальцах, несколько раз жестко проникает внутрь. Тело Арсения сначала напрягается, сжимаясь в размерах, а затем он издает протяжный стон и содрогается от оргазма, накатившего на него яркой вспышкой. Омега ощущает, что член альфы начинает пульсировать глубоко внутри него, и Антон, еще раз совершив движение бедрами, выходит из размякшего тела, кончая в презерватив с громким выдохом сквозь зубы. Антон утыкается носом под подборок омеги, поднимает его голову выше, прикасаясь губами к сонной артерии, и Арсений чувствует, как сильно бьется его собственное сердце, теперь это чувствует и альфа. Он высвобождает руку и обнимает Антона за шею, касаясь пульсирующей венки — его сердце бьется так же, а возможно и быстрее. Оба их сердца колотятся так быстро, что, кажется, вырвутся скоро, пробивая ребра, стремясь к чужому.

***

Бережными движениями Антон поглаживает расслабленную спину Арсения, громко дыша, стараясь восстановить сбившееся дыхание. Во всем теле чувствуется расслабление, словно после спортзала каждая мышца горит приятной истомой, принося вместе с усталостью и удовольствие. Быстро облизывая пересохшие губы, альфа мягко перекладывает разомлевшее тело рядом с собой на соседнюю подушку, а сам, с титаническим трудом, поднимается с кровати и направляется в сторону кухни — нужно выбросить презерватив и захватить воды, организм обезвожен до невозможности. Его бы воля — он бы выпил несколько литров воды за раз, но, кажется, не осилит. — Держи, — протягивает стакан с прохладной водой омеге, а когда тот его принимает все еще трясущими руками, аккуратно проходится влажными салфетками, которые успел захватить из коридора, по расслабленному животу и стирает сперму. — Ты как? — задает вопрос, перенимая пустой стакан обратно, оставляя его на тумбочку. — В норме, — хрипит мужчина, хмуря брови. — Даже лучше, — фырчит и щурит свои голубые глаза, заискивающе заглядывая в чужие. Антон кивает болванчиком несколько раз, только после опускаясь обратно на кровать. На плечо в ту же минуту приземляется темная макушка с растрепавшимися локонами, приятно заземляя. Хочется прикрыть глаза и погрузиться в сон, но Антон и сам понимает, что нужно все же поговорить и решить все, а не замалчивать и затрахивать все проблемы. Ни к чему хорошему это не приведет. Секс — это хорошо, но не тогда, когда с его помощью забивают на разговоры. Они лежат в приятной тишине неизвестное количество времени, понемногу приходя в себя и восстанавливая нормальное состояние тел. Арсений пальцами скользит по чужому торсу, ниже к косым мышцам, изредка целуя в грудь альфу, урчит что-то тихо, потираясь кончиком носа. Шастун же перебирает прядки, оставляя мимолетные поцелуи на чужой голове и думает. Думает, как же правильно начать разговор, чтобы не с головой и в омут, а постепенно. — Арсений, ты не спишь? — отрицательное мычание и поднятые голубые глаза служат ему ответом. — Может быть, поговорим? — да, именно так он и не бросается в омут с головой. — Давай, конечно, — тихо вздыхает омега, поднимаясь с теплого места, усаживаясь в позу лотоса, прикрывая свою наготу концом одеяла. — Давай так — сначала говорю я, ты слушаешь, а потом говоришь ты? — Антон кивает утвердительно — согласен. Арсений вновь выдыхает, собираясь с мыслями и старается взять себя в руки, но пока получается только крепко сжать край одеяла, нервно перебирая меж пальцев. Он, конечно, понимал, что того, что было в кабинете, не хватит и нужно будет решать проблемы, но он малодушно надеялся оттянуть этот разговор или отложить на дальнюю полку, забывая о нем. Но и Антона он понимает хорошо — ему такое не нравится, ему бы на берегу, так сказать, понять все, а не слепым котенком тыкаться в каждый угол. — Мне жаль, что я так себя вел по отношению к тебе, — тихо начинает. Он даже не уверен, что его слышно, но Шастун подбирается весь, внимательно вслушиваясь в чужой шепот. — Да, я не должен был придумывать какой-то там план мести или как это вообще назвать? Просто… Понимаешь, когда я тебя снова увидел, то испугался сильно, а потом хотел сделать больнее… Обмануть судьбу, дурак какой, — фырчит насмешливо. — С каждым днем, с каждой нашей встречей и твоей улыбкой я понимал, что обманываю только себя, потому что, ну, любовь-то, оказывается, никуда не делась. На месте была все это время, дремала только, если так можно сказать. А когда Ирку-то увидел рядом с тобой, то мне вообще тормоза сорвало — она снова была с тобой, а ты от меня опять далеко, вне зоны досягаемости, — он крепко зажмуривает глаза, стараясь стать меньше в размерах. Крупная ладонь альфы накрывает нервно сжимающие одеяло руки Арсения, и тот поднимает свой благодарный взгляд. Несмелая улыбка расцветает на лице, а на глаза набегает непрошенная влага. Хочется фыркнуть от того, сколько драмы он нагоняет, но получается лишь жалобно булькнуть себе под нос что-то невнятное. — Ты не представляешь, как мне было больно в школе, я уже молился практически, чтобы родители поскорее уехали из Воронежа, чтобы больше не видеть тебя и… ее рядом с тобой. Переехал, но каждый гребанный день вспоминал тебя, ты мне снился постоянно, и меня это до жути бесило. Я старался вытравить тебя из своей головы любыми способами, но куда уж там — ты буквально прописался в моих мыслях, совершенно не собираясь покидать жилплощадь. Да я в прохожих видел тебя, как больной какой-то… Плакал постоянно, а потом, думал, всё, вытравил, а тут снова ты, когда я, вроде как, забыл, вылечился, — судорожно выдыхая воздух изо рта, опускает глаза на сцепленные в единый замок руки. — Мне стыдно за свое недавнее поведение, но я теперь-то понимаю, что таким образом хотел обратить твое внимание на себя, чтобы ты видел только меня, а не других. Наверное, именно в этом и был мой план, который я понял только недавно. Судорожный всхлип вырывается против воли, но он быстро тонет в крепких объятиях альфы, что крепко прижимает его к своей голой груди, аккуратно поглаживая по трясущейся спине. В этом безопасном местечке, в теплых руках Антона, Арсений наконец-то может отпустить себя — горячие слезы стекают по холодным щекам, падая прямиком на плечо мужчины. Ему стыдно, правда стыдно за все, что он сделал, но, как бы там ни было, сделанного не воротишь. — Тихо-тихо, все хорошо, чего же ты так разволновался, родной… — нашептывает мужчина в чужое ухо, мягко проходясь поцелуями по виску. — Я не могу представить себе, что ты испытал тогда, еще в школе. Но, мне очень жаль, что тебе пришлось проходить через это одному… Я ведь тоже хорош, что уж греха таить, нужно признавать свои ошибки. Ира — это не ошибка, я бы так никогда не сказал, но, если бы только знал, что рядом, буквально под боком, был истинный, то никогда бы не начал те отношения. Все сделал бы для того, чтобы счастливы мы с тобой оба были. Конечно, мне неприятно, что у тебя вообще возник какой-то там план, но… Наверное, я понимаю тебя и твои чувства, — прижимая крепче содрогающееся тело, разжевывая каждое слово, проговаривает он, не прекращая поглаживать чужую спину. В голове каким-то комком формируются мысли, каждая из которых перебивает другую. Ему больно видеть, что тот человек, который постоянно светил своей хитрой улыбкой и фырчал смешливо, сейчас поник головой и слезы роняет, сдерживая начинающуюся истерику. Антон поднимает чужую голову, вкладывая ее в чашу из рук, и заглядывает в покрасневшие голубые глаза, проходясь бережно большими пальцами по щекам, стирая слезы. — Мне жаль, что это было, но это теперь в прошлом… Если ты все еще хочешь иметь такого истинного, как я, то я был бы только счастлив начать все заново, открыть новую страницу нашей истории, чистую и не запятнанную, — несмело улыбаясь, говорит Антон, а глаза его мечутся по чужому лицу, следя за любой сменой эмоции. Арсений неверящим взглядом смотрит в чужие глаза, безмолвно уточняя — правда ли. На что получает едва заметный, но твердый кивок головой — правда. Омега прикрывает веки, и с ресниц в ту же секунду скатываются крупные капли слез, он ластится к чужим рукам, что так трепетно поглаживают щеки. — Я очень хочу, Антон, очень-очень хочу начать все сначала с тобой. Такой истинный мне нужен, — тихо шепчет мужчина, слепо тянется к губам альфы и находит их на полпути. Он мягко впечатывается в пухлые губы Антона, переплетаясь своим языком с его. Поцелуй не похож на те, что были раньше. Этот поцелуй он бы назвал «по любви». Укладываясь на теплую грудь Антона, Арсений понимает — это именно то, чего ему не хватало всю жизнь. Теперь он чувствует себя полноценным, а не поломанным и неправильным. Теперь-то он наконец-то вылечился. И все те эмоции, вся та боль, что сопровождала его долгие годы, — в одну секунду испарились, словно подкроватный монстр с восходом солнца. Антон и есть солнце, думает мужчина. Пальцы альфы бережно поглаживают его по спине, но он уже не чувствует, глубоко погрузившись в сонное царство со слабой улыбкой на устах. — Я счастлив, что у меня такой истинный, — тихий шепот тонет в комнате, а за окном крупными хлопьями летит снег, разлетаясь по каждой улице, заметая дороги и покрывая машины. Антон прикрывает глаза, крепко прижимая свое счастье к груди. Вот так — хорошо.