Всегда бойся моих револьверов

Ушедшая неделя принесла ещё большую жару, делая дорогу сложнее и противнее. Липкость кожи и влажная от пота одежда заставляли Луз всё чаще находиться без настроения или в раздражении. Обычно такая жара начинается месяцем позже, но изменчивый климат не захотел ждать. Револьверы выскальзывали из мокрых ладоней, бить кинжалом с прежней силой становилось сложнее. Количество мелких, но неприятных травм увеличилось. Луз чувствовала, как рвутся её нервы, как неистовая злость кипит внутри. Поэтому по возможности старалась вообще ни с кем не разговаривать, чтобы лишний раз не грубить друзьям из-за собственной эмоциональной неустойчивости. Ранее из-за чрезмерного тепла команда часто останавливалась для небольшого отдыха, но теперь было принято решение идти с передышками лишь для перекуса. Чем быстрее дойдут — тем лучше. И всё-таки к раздражению из-за жары примешивалась грусть из-за скорой разлуки, мысли о которой Носеда тщетно старалась отогнать. Из-за малого отдыха и куда более сильной сонливости, Августу практически не удавалось отвлечься на прочтение дневника, о чём он горестно упоминал слишком часто. Добраться в иногда сложно читаемом тексте до чего-то интересного у него получилось только этим вечером. Солнце уже зашло за горизонт, но желанная прохлада не спешила приходить. Тем не менее стало немного легче. Все приготовились слушать чтение Гаса, уже достаточно долго ожидая услышать сами записи, а не радость на тему, что он вообще что-то нашёл. — Ребят, слушаете? — возбуждению Портера, казалось, не было предела, в то время как лица остальных казались совсем незаинтересованными. Луз сидела неподалёку и могла видеть кривые чернильные линии, записанные на бумаге на скорую руку. Гас прокашлялся и начал зачитывать, не забывая упомянуть дату происходящего. — «Эти люди то ли врачи, то ли фармацевты, то ли странные бизнесмены из то ли Эплблада, то ли из Кипящего, то ли из Титана. Я не знаю. Они прибыли недавно и на меня появление кого-то чужого не произвело никакого впечатления. Даже не стал упоминать о них ранее. Насколько я понял из слов соседки, они разработали какое-то лекарство для улучшения тела. Мышцы крепче, ум яснее, нервы лучше. Что-то типа этого. Вроде как на животных препарат оказал хорошее воздействие, оставалось лишь проверить на людях. Так как мы поселение в основном шахтеров, физическая сила нам нужна, как никому. На этом основании они явились именно сюда и на этом основании многие согласились испытать таблетку на себе. Включая моего отца. На самом деле история кажется обычной, но с папой начинает твориться что-то странное. Первый день после препарата он не мог усидеть на месте, всё время чем-то занимался и говорил, что ничуть не устал. Разве что был немного раздраженным. Кажется он не спал ночь, а на утро стал совсем словно диким. Я спросил у него: — «Как дела?», — за что неоправданно получил оплеуху. Щека болит до сих пор. Кроме того, я заметил, что соседи, также принявшие препарат, тоже начали вести себя агрессивно и грубо. У некоторых чернеют белки глаз, у многих начали выпадать зубы и волосы. Окружающие меня люди словно превращаются в уродов. Люди, устроившие это, уже уехали, но я не сомневаюсь, что их нужно разыскать и спросить антидот. Это просто кошмарно…» На этом запись обрывалась и была последней в грязной книге. Гас ждал общего удивления, вопросов, что остались бы без ответа, но никто ничего не говорил. Сказать было нечего. — Пойдём спать? — обратилась Эмити к Луз, вызвав на лице Портера волну негодования — вопрос предназначен не ему и совсем не в тему. Такое безразличие со стороны товарищей Гаса чуть ли не оскорбляло. Луз хотела ответить, что пока спать не пойдёт, а подежурит на случай появления непрошенных гостей, но быстро передумала. После столь утомительного дня, из-за скорого достижения Титана, обнять Эмити хотелось куда сильнее, чем обычно. К тому же она и без того первая дежурила две ночи кряду.

***

Луз очередной раз быстро провела ладонями по лицу, делая его совершенно грязным, но менее потным. Секундами ранее пот струился из-под вымокшей, прилипшей ко лбу чёлки, неприятно попадая в глаза и заставляя щуриться. Луз проделывала это на протяжении всего дня, когда сражалась с Падальщиками, не всегда находя после ручей, чтобы умыться. Грязная поверхность перчаток и липшие к поту мелкие насекомые делали лик Носеды по-смешному чумазым. Проникнуть в Титан оказалось даже сложнее, чем в Колено, но, пройдя ряд тщательного досмотра (сумки выворачивали наизнанку, проверяя вещи; одежду просили снять почти полностью для проверки тела; настаивали показать документы; детально расспрашивали о причине посещения) ступить за ворота всё же удалось. Красивые здания, поддавшиеся реставрации и ремонту наверняка не более пяти лет назад светили подозрительной чистотой и некоторым величием. В Кипящем и в Колене можно было заметить отпечаток Вспышки — словно некая тень нависла над городом, влияя на людей и строения, делая их мрачнее и грубее. Словно с разрушением сёл, деревень и многих городов что-то надломилось и в уцелевших фундаментах даже самые новых и крепких домов, также надломилось и в самых крепких людях. Атмосфера неприятных перемен, полупаники и липкого, словно карамель, отчаяния витала в воздухе во все времена года, в любое время суток, везде и всегда — ощутимая и до тошноты давящая на мозг мрачность, поселившаяся глубоко в черепной коробке. Но здесь, — в великом Титане, — было не так. Луз не могла понять, — от чего мысленно мучилась, — почему в городе так легко дышать, легко смотреть в безмятежные лица людей и при этом не задыхаться. Не могла понять, от чего над городом не весит тень, почему ходить, слушать и в принципе функционировать настолько приятно. Рассматривала эти вопросы со стороны жизни самого города, но спустя пройденные в молчании киллометры догадалась, что дело в ней самой, в психике и восприятии. Не секрет, что эта дорога, знакомство с Эмити (пускай оно и приняло неожиданный поворот), желание выжить и добраться до города — сложная, но приятная проблема, средство, что принесет деньги, — что тоже являются средством, — в то время, как спустя несколько проблем-средств уже удастся достичь цели. И с каждым завершением средства, понятно, цель всё ближе. Но каждое средство по мере исполнения делится на маленькие средства, а само исполнение главного средства становится целью на пути к цели. Поэтому желание достичь Титана хоть и является частью дороги до покупки «Совиного Дома», конкретно сейчас это ощущалось, как самое настоящее достижение — цель. При чём достижение не просто какое-то, а окончательное и завершающее. В Колене ощутимо давила на голову мысль, что нужно отправляться дальше, что это не конечная станция. В Титане, на этот момент, такая мысль ещё не пришла. Была понятна и логична, но не давила, не заставляла, не мешала легкости дыхания. Пока что не мешала. От этого и было настолько приятно находиться здесь и сейчас. Луз была рада таким ощущениям и не скрывала этого, незамысловато улыбаясь уголками губ. Но все-таки была уставшей. Крупное количество царапин, укусы мелких животных и насекомых, незажившая окончательно рана — всё это болело, пекло или чесалось. Напоминало сколько всего нужно было перетерпеть, чтобы сейчас идти по этому асфальтированному тротуару и безучастно глядеть на ровные ряды трехэтажных домов, напротив которых росло по идеально подстриженному дереву. Если бы Титан был человеком — это был бы крупный мужчина, педантичный, всегда чисто-чисто вымытый и одетый по последним прихотям моды. Волосы его всегда были бы идеально уложенные дорогим гелем, придающим потрясающий блеск, а приталенный пиджак содержал в кармане золотые часы на тонкой стильной цепочке. Его, вполне оправданно, считали бы идеальным во всех отношениях, непорочным красавцем с огромным добрым сердцем и порядком в доме. Человек-Титан нравился бы всем, как и сам город многим нравится. Но Луз, пусть и испытывала мягкую лёгкость, от самого вида города чувствовала отторжение. Идеальные виды её смущали, создаваясь в голове будто бы фальшивыми, от чего враждебными. Эмити шла чуть опережая других. Точно знала, куда завернуть, куда наступить и сколько ещё километров осталось. Остальные шли за ней, повинуясь дороге и повторяя маршрут, но ничего не спрашивали и не уточняли, сначала идя пешком, а после усевшись в транспорт. Не спрашивали до тех пор, пока Блайт не остановилась напротив мрачноватого особняка, неуместно торчавшего между типичных трёхэтажных домов. — Я думал мы первым делом зайдём в твой университет или что там, — сказал Гас в тот момент, как Эмити постучала в огромную дверь. — Нет никакого университета, — Блайт замолчала и оценила реакцию на лицах, говорящую об остром непонимании. Лицо того же Августа сделалось таким, будто его грубо обманули и всю дорогу со всеми её испытаниями он прошёл зря. Блайт звонко рассмеялась, прикрыв глаза от удовольствия эффекта, что вызвали слова. — Учебного заведения действительно нет, но зато есть учитель.

***

Эмити сидела на прекрасном диване, тонкими пальцами удерживая бокал красного вина. Читала книгу и лицо её находилось настолько сосредоточенным, что она даже не видела, каким взглядом на неё смотрят — заинтересованным, размышляющим. В дорогой обстановке огромной спальни, обладая поистине аристократической бледностью слабо поддающейся загару, Эмити Блайт казалась слишком величественной и слишком чужой. Луз неосознанно вспомнила весёлое, подчиненное детской гордости лицо Эмити, когда она предоставила ей тушу зайца. Вспомнила Эмити с сосредоточенным при сражениях лицом, вспомнила пистолет в неумелых руках и лук, которым обладали очень хорошо. Вспомнила лук, сделанный ее, — Луз, — руками и снова взглянула на Эмити, чей комфорт от богатства и молчаливая фамильная высокомерность незримыми волнами исходили от облаченного в чёрный шёлк тела. Эмити точно не стала бы пользоваться самодельным чем-то. Практически сразу по приходу в город Эмити перестала казаться весёлой озорницей. Вернулась в состояние "Блайт" или придумала его только сегодня — Луз не знала и надеялась, что ей просто кажется или это пройдёт. Но ласковой с ней Эмити сегодня не была и, помимо просьбы перед хозяевами дома поселить их в одной комнате, не проявляла к Носеде никакого интереса. Не улыбалась, часто хмурилась, и будто бы постоянно о чем-то размышляла. Носеда могла догадаться о чём она думает — о разлуке, о неверии в обещание скорой встречи, о том, что они расстаются навсегда и совсем скоро забудутся в мыслях друг друга, привязав рядом других людей. Луз этим мучилась в самом начале чувств, понимала, что в любом случае будет больно. Периодически терзалась данными размышлениями на протяжении всего времени, но для себя твёрдо решила, что их последние (крайние) вместе дни не должны проходить грустно или холодно. Потому что иначе в этом не будет смысла. Потому что иначе будет лишь хуже. Конечно, отрицать скорую разлуку нельзя, её фантомная горькая пыль всё равно будет летать в воздухе. Но вдыхать пыль лучше, чем замешивать вязкую грязь. Поэтому нужно всё обсудить. Луз переместилась с кровати на диван, обвив талию Эмити руками и прижимаясь мокрой после душа головой к плечу. Она слишком привыкла к ласке и вниманию, чтобы так просто терпеть равнодушие. Раз уж Блайт сделала её нрав мягче, пусть не заставляет новоявленную мягкость страдать. Носеда чувствовала как тело Эмити напряглось и уже приготовилась услышать просьбу отсесть или ощутить резкие отпихивающие движения, но Блайт отложила книгу и запустила в волосы Луз освободившуюся руку. По-прежнему молчала ещё какое-то время, а после впилась горящими неким беспокойством глазами, будто решаясь что-то сказать. — Что с тобой? — голос Луз звучал тихо и заботливо, от чего смягчился и взгляд Эмити. Алые губы дрогнули, но Эмити так и не проронила слов, вместо этого поцеловав Носеду со всей имеющейся нежностью. Закатное солнце проникло в комнату через распахнутое окно, озаряя картины пейзажей на стенах и огромный гобелен, изображающий герб чужой семьи. Мебель, шикарная и изрезанная золотыми нитями красиво заблестела, создавая впечатление, будто лучи солнца льются прямо из неё. Пахло мятой и свежестью моря, возле которого Луз стояла чуть больше месяца назад и ждала людей, что, как оказалось, изменят её жизнь, вселив в неё любовь. Ещё пахло чем-то горьковатым. Носеда почувствовала возникшую на щеках влагу и мягко отстранилась от Эмити, обеспокоенно заглядывая в блестящие слезами глаза. — Что с тобой? — опять просила Луз, подсознательно ощущая, что снова не услышит ответ. Блайт резким движением размазала слезы по лицу и в глазах мелькнул огонь будто бы жадности и безудержного желания уйти от темы. — До слёз хочу тебя, — вымолвила Эмити и действительно с жадным желанием вжалась в губы Луз, не оставляя возможности даже ответить. Луз не могла и не хотела смиряться с таким положением дел, не хотела заниматься сексом в подобной атмосфере, со знанием, что что-то не так. Поэтому постаралась изречь просьбу прекратить, но на сбитое мычание Эмити обратила мало внимания. Пришлось её оттолкнуть, неумышленно сделав это излишне грубо. Глаза Эмити, сперва ошарашенные, а после виноватые, растерялись, судорожно забегав по комнате, словно ища что-то спасительное. Луз смотрела с тревогой, уже совсем не понимая, что происходит. Теперь казалось, что состояние Эмити с грядущей разлукой совершенно не связано, и Носеда на секунду ощутила себя совсем беспомощной. Спрашивать снова не имело смысла, от чего Луз просто ждала, вдыхая тяжёлую тишину. Смогла лишь погладить Эмити по руке, стараясь успокоить ураган неизвестных мыслей. — Я дура. Прости меня, — слабый дрожащий голос, словно блеяние напуганной овечки, трогал до глубины души, подталкивая Луз продолжать гладить. Какое-то время выражение лица Эмити выдавало волнение, а после стало решимым настолько, будто само понятие решимости — и есть Эмити. Но стоило ей открыть рот, чтобы наконец-то начать говорить, как дверь стремительно распахнулась. Дочь хозяев дома не утруждала себя постучать и, влетев в комнату порывом сильного ветра, горящим взором уставилась на Эмити. — Пойдём прогуляемся? Дом, в котором они сейчас находились, принадлежал тому самому "доверенному лицу", что руководил блайтовской частью завода и, как оказалось, обладал второй его частью. Будучи знакомым с четой Блайт долго и находясь с ними в дружеских отношениях, он ещё давно обмолвился, что всегда готов принять в своем доме как Аладора и Одалию, так и их детей. Девушка со странным именем — Боша, — глазела на Эмити в ожидании ответа, кажется, совсем не замечая, что в комнате есть ещё один человек. Луз хотела бы сказать, что Эмити плохо себя чувствует, но Блайт просто согласилась и, извинившись перед Луз, вышла из комнаты.