В нашем замке гаснет свет!

      Лорд Гарлет оказался прав. Как только князь Зельдийский дошёл до столицы, дело разрешилось быстро: король Давид принял требования. Сопротивление для него значило бы верную смерть.       Когда пришло письмо князя с хорошими вестями, они никого не удивили.       – Я ведь говорил, просто вопрос времени, – радостно потирал руки лорд Гарлет. – Запомните этот день, Ваше Высочество! Его вы ждали всю жизнь!       И правда, момент настал. Ждать теперь нечего. Филипп спешно собирается в дорогу.       – Это правда, что я не еду? – за обедом Элия робко прерывает молчание.       – Мы это уже обсудили, доча, – вздыхает лорд Гарлет.       – Я просто не понимаю, почему вы так решили, – Элия смотрит на Филиппа.       – Я… я не знал, что поеду один, – у Филиппа пересохло во рту.       – Не один конечно, Ваше Высочество. С вами поедет Лоренс.       – А, кхм, – Филипп отложил вилку и постарался принять спокойный вид, – а почему Элия не едет?       – Она присоединится к вам позже, после коронации.       Филипп прекрасно понял, что это значит только одно: победа ещё не одержана, в столице всё ещё опасно. Пока Филиппа не коронуют, у него нет никакой власти против Давида. Именно поэтому лорд Гарлет не решается отправить в замок свою дочь.       Филипп даже не подозревал, с каким трудом лорд Гарлет несколькими днями ранее выторговал ему Лоренса в качестве компаньона. Леди Гарлет твёрдо отказывалась отпускать даже его теперь, когда они стали открытыми врагами короля Давида.       – В самом крайнем случае мы попросим мира и скажем, что у Лоренса просто взыграла кровь, – успокаивал её муж. – Молодые мужчины сплошь и рядом бунтари. И только когда они становятся лордами, их считают бунтовщиками.       Уговорами и запугиванием лорд Гарлет выбил этот компромисс. Так или иначе, он бы всё сделал по-своему, но он всё же постарался договориться с женой по-хорошему. Она умела, не произнося ни слова, сделать так, чтобы он не смог даже спать спокойно. А поскольку лорд Гарлет ещё ничего не знал о грядущей катастрофе, он прилагал титанические усилия, чтобы всё уладить мирно. Так человек бережно и нежно окучивает, поливает, удобряет скромную цветочную клумбу, выставляя колышки, чтобы цветы не погнулись, и накрывая их навесом, чтобы солнце не сожгло хрупкие лепестки. А за его спиной тем временем уже бушует ураган, который уничтожит и клумбу, и дом, и его самого.       На следующее утро после прибытия письма принц с Лоренсом и всей своей стражей двинулся в столицу.       Войдя в эти ворота несколько недель назад, Филипп думал, что начинает длинный путь, на котором он узнает свою мать, поймёт каким человеком она была и каким монархом. А поняв это, он поймёт что-то важное и о себе. Что-то, что как будто виднеется в темноте. Время от времени его глаз цепляется за это что-то. Как в тот первый вечер здесь, когда он говорил с лордом Гарлетом о матери. Или ночью, когда он заглянул в глаза Елены и увидел в них нечто, но так и не понял что.       Кажется, он так торопился разобраться с этим, чтобы стать хорошим королём. Ну что ж, тогда на это у него остаётся чуть больше недели.       За время дороги Филипп дважды пытался заговорить с Лоренсом о матери.       – Я был маленьким, когда Давид её похитил, – оправдывался Лоренс. – Я её не очень хорошо помню.       Но Филипп не оставлял его в покое. Однажды за ужином они остались наедине в одной очень дорогой таверне. Там, как в любом порядочном заведении, по полу были рассыпаны лепестки цветов, которые почти полностью заглушали вонь с первого этажа.       Прохладный ночной ветерок доносил снизу звуки весёлых голосов постояльцев. Филипп и Лоренс только что прикончили ужин из трёх блюд. Пока они ждали, когда им наполнят ванны, делать было нечего, и Филипп снова стал расспрашивать о Люсиль.       – Ох, что помню… – вздыхал Лоренс. – Больше всего мне запомнилось, что она была настоящей королевой, величавой. Рядом с ней нельзя было сидеть вот так просто, как мы с тобой сидим. Забавно, вроде бы надо было привыкнуть к ней, раз уж мы жили в одном доме. Причём, когда я родился, она уже жила там. То есть, она не была для меня чужой, не была гостем, не появилась внезапно из ниоткуда. Но всё равно привыкнуть было невозможно. Воздух вокруг неё был другой. Искрящийся. Наверное, потому, что она родилась королевой, – пожал плечами Лоренс.       Филипп тоже родился королём. Почему же он подобного не чувствовал? Может быть, и она не чувствовала, просто никто её об этом не спрашивал.       Вот день её коронации он точно представлял не так, как в итоге прошёл его день.       По старой традиции короля должны обязательно короновать под лучом солнца, который бьёт через небольшое окошко в крыше Великого собора. Так Бог Небесный выказывает своё расположение Богу Земному. Однако не всем везёт на безоблачную погоду. Королю Давиду пришлось ждать погожего дня целых два месяца! А королеве Люсиль – меньше суток. Её короновали на следующий день после Давида. В прошлый раз Бог Небесный ясно выразил своё отношение к новым монархам.       Филипп не раз представлял, как она идёт к алтарю по выложенной ромбами каменной дорожке, по которой он потом проходил столько раз на службах. На королеве вышитая золотом мантия. Её волосы сияют. Её кожа светится. Кругом поют оду «Царице». На алтаре она преклоняет колено в первый и последний раз. Преклоняет колено перед Богом Небесным, как теперь весь людской род будет преклоняться перед ней. Это момент абсолютного благоговения, абсолютной чистой радости.       Бог Небесный оказался невероятно благосклонен и к Филиппу. Астролог предсказал, что следующий солнечный день, пригодный для коронации, настанет через двое суток после приезда принца в столицу. Эти двое суток были непростыми. Не так уж и легко жить во дворце и не видеться с королём. Причём так, чтобы не было очевидно, что ты его избегаешь.       С отцом принц виделся только раз, по приезде. Среди встречающих его тогда не было. Вместо него мероприятием руководил Киссей, князь Зельдийский. Он стоял во главе группы придворных с высоко поднятой головой в кафтане насыщенного красного цвета (цвета победы, как он сказал бы, если бы кто-то спросил). Филипп обычно подшучивал над Киссем за то, что он одевается как павлин. «Ты бы одевался так же, если бы у тебя был вкус», – невозмутимо отвечал Киссей в таких случаях.       Когда Филипп подошёл, Киссей похлопал его по спине и сказал: «Да здравствует, мать его, король Филипп». Пока все считали брань низостью, Киссей считал её своей особой привилегией. Он всегда так поступал: делал что вздумается и убеждал себя, что это его законная привилегия.       В тронном зале толпились придворные, рыцари и стражники. В дальнем конце зала – пьедестал. Вокруг – члены Королевского совета, все пожилые бывшие воины. Смотрят на Филиппа волком. На пьедестале – трон. На нём – Давид в своём лучшем облачении. Засаленные каштановые волосы почти касаются плеч. На голове – корона из старого, потемневшего золота.       Филипп всегда видел в отце недалёкого, ограниченного и трусливого человека. Так что, ему казалось, что выступить против него – естественное, давно назревшее решение. Но он не предвидел, что, сделав этот шаг, он лишится усыпляющего спокойствия, которое дарил ему статус-кво.       Приветствуя сына, Давид поджал губы, посмотрел исподлобья. В его взгляде как будто не гнев, а недовольство. Тихое, контролируемое. Как будто он не особо рад, но готов мириться с происходящим. И вдруг Филипп вспомнил, через сколько трупов переступил этот трусливый, недалёкий, тщедушный человек, чтобы прийти к власти. Вспомнил, что так же, как на него сейчас, Давид смотрел и на его воспитателя, господина Жоффруа, и на его мать. Их казнили в один день. А Давид всё ещё здесь.       Ужаснувшись этой мысли, Филипп сделал всё, чтобы больше не видеться с отцом. Все два дня он провёл с Лоренсом и торжествующим, практически правящим в замке князем Зельдийским. Киссей сам подбирал Филиппу новых служащих, сам составлял списки приглашённых на мероприятия, сам руководил аудиенциями. «На чай приглашай не больше десяти человек, – советовал он Филиппу. – Ужины – для создания связей. Чай – для их укрепления». Все эти обязанности он выполнял с такой непринуждённостью и элегантностью, что скоро Филипп совсем расслабился и начал просто наслаждаться происходящим. Он впервые чувствовал, что он там, где должен быть, делает то, что должен. По крайней мере, пока вокруг были люди, сомнений у него не возникало.       Вместе с Лоренсом и Киссеем он принимал посетителей с поздравлениями и служащих с документами. «Да здравствует король Филипп», – повторяли все, закрывая глаза на маленькую формальность: Филиппа ещё не короновали.       – Как же долго мы вас ждали, – крепко пожимая руку Филиппа, шептал посол князя Лакрийского, пожилой мужчина с морщинистым лицом и слезящимися глазами.       Предполагалось, что это будет самая обычная аудиенция в большой гостиной. Но посол, только появившись, начал раскланиваться, целовать перстень Филиппа, благословлять его матушку, и Филипп даже слова не успел сказать, как посол уже вёл его вместе с Лоренсом в библиотеку.       Там, у входа в подземелье, их уже ждал королевский библиотекарь, господин Бенций. Филипп с Бенцием почти не виделся, потому что не любил читать. Но была и другая причина. Филипп ему не доверял. Бенций смотрел на него так, как будто знает о нём что-то, о чём сам Филипп не догадывается. С другой стороны, Бенций на всех так смотрел.       – Мы сохранили для вас кое-что ценное. Мы знали… – повторял посол дрожащим голосом, пока библиотекарь молча отпирал дверь в подземелье, – я знал… Я говорил господину Бенцию, что однажды вы восстанете. Что всё пройдёт, всё проходит когда-то.       – Но мы не знали, доживём ли до этого славного момента, – пояснил господин Бенций, не меняя выражения своего просветлённого лица.       Они с послом вели Филиппа и Лоренса по подземелью под библиотекой. Здесь, вдали от лучей солнца хранились реликвии. Одна маленькая комнатка сменялась другой. Их соединяли узкие и тёмные коридоры. Карт подземелья не существовало. Только библиотекарь знал дороги и тайные проходы.       В крошечной комнате библиотекарь наощупь нашёл канделябры и зажёг в них свечи. Он пригласил всех войти. Четыре человека едва могли свободно здесь расположиться. У стены стоял металлический шкаф. Библиотекарь подозвал к себе Филиппа, отпёр дверцу шкафа ключом и достал оттуда картину.       Бенций стоял и молча смотрел на Филиппа. Глаза принца ещё привыкали к темноте. Тогда посол придвинулся поближе, поднёс свою свечу к картине. Ещё пара секунд.       – Это моя мать? – Филипп вглядывался в черты лица женщины на полотне. За годы они почти расплылись в его памяти, изгладились, потеряли все свои отличительные признаки.       – Да, Её Величество, – с придыханием ответил посол.       У женщины на портрете широкий лоб, острые скулы, тонкие губы. Сейчас Филипп с трудом мог поверить, что увидел её в мягком личике Элии.       – Я думал, что все портреты уничтожили.       – Король приказывал уничтожить, – говорил библиотекарь; он стоял так близко, что Филипп чувствовал свежий запах шалфея у него изо рта. – Но знал бы король, как мало его приказов выполняют подданные, если к ним не приставить личного палача. Он убедил себя, что твёрдой руки ему достаточно, чтобы править. И забыл, насколько важна власть над умами, понимаете?       – Вот чего у него никогда не было и не будет, – кивнул посол; у него изо рта пахло беконом, который подавали на завтрак. – У королевы Люсиль было гораздо больше сторонников, тех кто был предан ей сердцем. Когда приказали уничтожить её портреты и вещи, столько удалось спасти! Вы бы знали! Поверьте, к вам скоро польются реки подарков со всех концов королевства. Вам вернут столько её вещей!       Всё ещё не сводя глаз с картины, Филипп молча сделал шаг в сторону от библиотекаря и посла. У него в голове крутился вопрос. Он никогда прежде не решался его задать. Как о таком спрашивать милых людей, восхваляющих его мать? И сейчас спрашивать неуместно. Они ведь так его любят, так поддерживают…       – Как вы позволили Давиду её убить?       Посол ожидал услышать слова благодарности, а не упрёк. Он хотел было повернуться к библиотекарю, ища поддержки. Но Филипп тут же взглядом пригвоздил его к месту. Ещё секунду назад он казался озадаченным ребёнком, а сейчас – разгневанным королём. Посол не ожидал таких резких изменений.       – Ваше Высочество… – вздохнул посол, Филипп молча ждал ответа. – Что мы могли? Мы всего лишь маленькие люди.       – Вас много. Мне постоянно говорят, что матери было предано всё королевство.       Почему никто ничего не сделал?       – Суд прошёл быстро, – устало объяснял посол. – Ни один князь не успел бы привести войско. А мы… мы никто, у нас тут нет никакой защиты от короля.       – Приговор выносили десять человек, – Лоренс подал голос, все обернулись на него; он всё ещё стоял у двери, свет едва касался его лица. – Я наизусть помню их имена. «Десять дворян вынесли смертельный приговор, а ещё тысяча промолчала». Так говорит лорд Гарлет.       – Король сам выбирал судей, – размеренно отвечал библиотекарь, – и даже при этом трое подали в отставку. Для них это закончилось лишением званий и изгнанием. А для одного из них – смертью. Никто до сих пор не знает, умер он случайно или был убит, но Давид ясно дал понять остальным судьям, что с ними будет, если они не вынесут нужный приговор. И конечно, ушедшим он быстро нашёл замену.       – И поэтому они отправили на эшафот невиновного человека? Королеву? – Филипп сделал угрожающий шаг в сторону библиотекаря.       – Я не оправдываю их. Но я прошу встать на их место. Да, они поступили малодушно, но это всего лишь люди, понимаете? Не ждите от них слишком многого.       – Они все заплатили за своё преступление, Ваше Высочество, – утешающе сказал посол. – Если вы помните все имена, мастер Гарлет, то вы, быть может, помните, что с ними всеми случилось? Это вам отец рассказал?       – Да, – Лоренс с призрением посмотрел на посла. – Он считает, что их всех настиг рок, – Лоренс повернулся к Филиппу. – Одного повесили неизвестные в переулке. У другого кровь ртом пошла, и он захлебнулся. Третий напился, полез в драку, и ему голову разбили. Но я не верю, что это рок. Потому что семеро живут припеваючи. Двое состоят в Королевском совете. Ни за какие преступления они не заплатили.       Всю ночь Филипп ворочался в постели. «Куда ты влез?» – спрашивал он себя. Он мог бы сейчас вести свою обычную жизнь. Может быть, путешествовать, может быть, играть в карты с Киссеем. Что он знал точно – это то, что сегодня ночью он мог бы спать спокойно.       Но какое право он имеет спать спокойно, когда в его королевстве такое происходит? Когда казнят королеву, дворян, других честных людей, которые к своему несчастью достаточно разумны и храбры, чтобы выступать против Давида.       Но станут ли эти люди защищать его? Или бросят умирать, как его мать? «Это всего лишь люди, не ждите от них слишком многого», – сказал господин Бенций. Филипп никогда бы не подумал, что защита своего монарха (пусть даже ценой собственной жизни) – это «слишком много». Если он не может положиться на их верность, то почему он должен рисковать собой ради них?       Но не уподобится ли он им, «всего лишь людям», если не проявит храбрость и самоотверженность?       Но, но, но… Сомнения не давали Филиппу уснуть. Ему в любом случае с утра идти на коронацию. Вопрос только в том, пойдёт он как на закланье или как на торжество.       Филиппу казалось, что он совсем не спал. Но как только его разбудили с утра, он понял, что всё-таки забылся ненадолго. Голова была свинцовой. Руки холодели. Во время одевания его вырвало. К счастью, на церемониальную мантию ничего не попало. Филипп посмотрелся в зеркало. Золото на мантии торжественно сияло. А в лице Филиппа как будто не осталось ни капли крови. К нему в покои заходили и Киссей, и Лоренс, и посол князя Лакрийского. Все что-то говорили, и он даже что-то отвечал. Но через несколько минут уже не вспомнил бы, что именно.       Филипп почувствовал, как у него поднимается температура. Он отказался от завтрака. На улице было прохладно, но солнце слепило глаза. На балконе ему стало только хуже, и он вернулся в комнату.       Лоренс что-то говорил ему. Наверное, пытался успокоить. Но Филипп не мог осознать ни слова. Как было бы замечательно, если бы ему было за кого держаться. Он подумал, что Элия хорошо подошла бы на эту роль, но она так далеко. В последнее время казалось, что её никогда и не было, что она ему приснилась. Тогда ему в голову пришла дурацкая мысль. Но он сделал бы что угодно, чтобы хоть немного прийти в себя. Он вернулся в свою спальню и достал портрет матери. Ещё никогда он не нуждался в ней так, как сейчас. Если бы только она была жива!       Он осторожно коснулся портрета рукой, как бы боясь побеспокоить королеву. Но она не шелохнулась. Тогда он провёл по её лицу ладонью. Он так надеялся получить хоть какие-нибудь ответы в последний момент. Что делать? Как быть королём? Ради чего он сейчас рискует жизнью? Чтобы что-то изменить? Но как? Что она пыталась сделать в последние месяцы? Как вышло, что её казнили?       Портрет молчал.       – Ваше Величество, – Лоренс заглянул в комнату.       Филипп как будто очнулся. Он не знал, сколько так просидел.       – Лорд Меридью только что приехал, он хочет аудиенции. Но боюсь, что мы опоздаем, если ты останешься.       Филипп кивнул.       – Я его приму после.       – Тогда нам пора.       Весь путь от дворца до собора король должен проделать пешком. Босиком он идёт по промёрзшей тропинке в лесу: от ворот замка до алтаря. За ним – шлейф из сотни людей: вся гвардия короля, члены совета, ближайшие родственники (из всех родных к Филиппу приехали только две сестры: двенадцатилетняя Елизавета, жена Киссея, и десятилетняя Екатерина).       Воздух кажется таким чистым, пустым. За спиной слышны разговоры. Они доносятся как будто издалека. Филипп делает шаг за шагом. Всё дальше от прежнего себя. От мальчика, который каждый день после обеда гулял с мамой по саду. От мальчика, который учил грамматику с господином Жоффруа, скучал на занятиях и всё посматривал в окно. От мальчика, который любил говядину в сливках, любил игры в карты с Киссеем, любил, когда Диан, его первая возлюбленная, повязывала ему на запястье свою ленту. Он любил спать допоздна, любил дурачиться, пить крепкое и кормить лошадей с руки.       Филипп чувствует, что всё это должен оставить позади. Пока он идёт, этот мальчик должен испустить дыхание, чтобы кто-то новый пришёл на его место.       За деревьями показывается купол собора. Филипп вдруг понимает, что совсем не помнит, как прошёл весь путь. Но ноги его окоченели. На пороге его ждёт Пресвятой Отец. Филипп никогда не любил этого старика. Тот вечно лезет в душу со своими наставлениями.       Священник вводит Филиппа в зал. Тут всё как раньше. Филипп мог бы пройти с закрытыми глазами. Только вот сейчас всё в совершенно другом свете. Как будто смотришь на знакомое место через цветное стекло.       Филипп проходит к алтарю. Все занимают свои места вокруг. Он не поднимает голову. Скорее бы всё закончилось. Раздаётся пение. Филипп догадывается, что священник, видимо, подал знак, и теперь все присутствующие поют оду «Царю». На словах «сольются воедино» он должен преклонить колено. Он пропускает мимо ушей всё, что не похоже на нужные строчки. «Сольются воедино». Ну наконец-то. Филипп встаёт на одно колено. На голове чувствует горячий луч. Затем тяжёлая корона. Голова и так горит от лихорадки. Лучше не становится. Куплет подходит к концу. Филипп должен встать. Поднимаясь, он чувствует, как снова подступает рвота. Сдерживает её. Поворачивается по кругу. Подданные впервые видят своего нового короля. Начинается последний куплет. К его концу все преклоняют колени. Король рождён.