В нашем замке гаснет свет!

      Зима пришла в королевский замок. Холод пронизывал коридоры. Жители прятались в покоях и пристраивались поближе к огню, подносили к нему замёрзшие руки и старались говорить поменьше, чтобы беречь тепло.       Филипп хотел вывести всех из спячки, собрать вместе, устроить праздник на Новый год. Он попросил Элию исполнить что-нибудь на клавикорде. Сам он выступать, конечно, не будет. Слова Киссея и Лоренса всё ещё эхом отдавались в голове: «Ты король, а не шут. Они подданные, а не поклонники». Филипп теперь постоянно спрашивал себя, стоит ли делать то и говорить это. Что раньше ему давалось так естественно, сейчас стало сложным.       Элия согласилась выступить. Она знала, как придворные её недолюбливают, и надеялась хотя бы с помощью музыкальных талантов завоевать их расположение.       Во время праздника Филипп встал, чтобы объявить её выход. Все немедленно затихли, внимая его словам:       – В честь наступления Нового, 622, года я попросил Её Величество исполнить для вас её любимую композицию.       Зал залился аплодисментами, как будто ничего блистательнее и умнее придворные никогда не слышали. Элия, довольная тёплым приёмом, прошла к подготовленному для неё инструменту на импровизированную сцену и подождала, пока все соберутся на площадке перед ней. Она всё делала так, как её когда-то учили. Нужно правильно сесть. Держать спину прямо. Пальцы должны быть расслаблены. В гробовой тишине она коснулась клавиш. Клавикорд легко поддавался её пальцам. «Зимняя сказка» полилась плавно и нежно, как положено. К припеву Элия уже была уверена, что всё шло замечательно, так что, она наконец оторвала глаза от клавиш и… какой ужас! Женщина в первом ряду зевала. Кто-то в углу ёрзал на кресле. Ухо Элии уловило какие-то разговоры и смешки. В этот момент она сбилась, потеряла ритм. Но она умеет держать себя в руках! Она тут же направила всё внимание на музыку и выправила ошибку. Снова подняла глаза на зрителей. Они даже ничего не заметили. Они скучали. Они поглядывали на Филиппа, настоящего героя уходящего года, а её – просто терпели.       Закончив композицию, она опустила руки на колени. Несколько секунд тишины. Потом раздались скудные аплодисменты.       Весь вечер Элия с трудом сдерживала слёзы. Повторяла себе, что ничего плохого не произошло, жаловаться не на что (ей же поаплодировали). Но что бы она ни делала, как бы ни старалась, она встречала здесь только презрение.       Ковыряя ложкой консервированный персик, гладкий и блестящий, Элия изредка поднимала глаза на Филиппа. Но он как будто не замечал её расстройства. Он смеялся, делал многозначительные комментарии и в общем наслаждался вниманием (хотя, конечно, не как прежде, держа в уме обидные слова Лоренса).       Элия ушла с праздника чуть за полночь, оставив Филиппа в компании Йорена и сударыни Арли. По дороге она считала ступеньки, чтобы успокоиться. Раз-два-три. Раз-два-три-четыре. Она уже знала наизусть, где сколько ступенек будет по дороге в её покои, но всё равно считала.       Пусть покои её по-прежнему не обставлены и неуютны (оказалось, что любые значительные изменения там обойдутся казне в такие суммы, какие она не способна потянуть), по крайней мере, там теплее, чем в покоях Филиппа. Покои Филиппа находились в восточном крыле, в котором камины так и не привели в порядок.       У дверей её ждала девушка, молодая, небогато одетая, с огромными глазами и выдающимися вперёд зубами. Она поклонилась и представилась служанкой лорда-распорядителя, Вани.       – Я, Ваше Величество, ваше выступление была… то есть, наблюдала, – она говорила сбивчиво и, кажется, волновалась, так что Элии хотелось её обнять и успокоить. – И я… ну, прям расплакалась, Ваше Величество. Девчонки не дадут брехать.       – Правда? – Элия покраснела. – Ам… Эту композицию написал мой учитель, – она смущённо улыбалась и сжимала пальцами своё запястье. – Она основана на сказке об охотнике, который заблудился в лесу.       Девушка ничего не ответила. Элия не знала, что ещё сказать.       – Простите, Ваше Величество, я не должна была вас это самое. Беспокоить.       – Что вы, что вы…       Девушка тут же поклонилась и исчезла.       Этот маленький внезапный жест доброты служанки немного утешил Элию, и она спокойно уснула в последнюю ночь старого и такого важного для неё года.       Новый год не принёс никаких изменений. Январь выдался холодным и снежным. Элия целыми днями смотрела в окно на бесконечные белые пейзажи. Ничего кроме чувства одиночества они не навевали. Каждое утро приходилось сквозь метель пробираться к собору. Дома никто не принуждал Элию ходить на службы каждый день, да и её родители так тоже не делали. Но как супруга Бога Земного она теперь не может игнорировать свои священные обязанности.       Обществом самого Бога Земного она наслаждалась редко. Он всё время был занят какими-то делами: говорил, что пытается остановить войну и трудится ещё над несколькими важными задачами. В детали он никогда не вдавался. Элия ничего не могла с собой поделать и завидовала сударыне Арли, которая явно была посвящена в подробности. Иногда ей даже казалось, что между Филиппом и сударыней Арли что-то происходит. Но эти мысли она упорно отгоняла.       Элия постоянно получала письма от отца: он писал, что отругал Лоренса и убеждал его вернуться в столицу, но Лоренс непреклонен. Писал, что гордится Элией и все надежды о будущем своего рода возлагает на неё. Писал, что она большая молодец и отлично справляется со своим долгом. Если бы он только знал!       Элия не рассказывала отцу о проблемах, ведь как только облечёшь их в физическую форму, они обретут власть над тобой. Но и на вопросы о Филиппе она не могла ответить, потому что просто-напросто не знала ответов.       Окончательно измученная одиночеством, Элия отправилась к лорду-распорядителю, чтобы разузнать что-нибудь о Вани, его служанке, и, может быть, пригласить её на чай. Вроде бы она королева, но всё равно как-то неловко о чём-то просить лорда-распорядителя. И снова она считает ступеньки: раз-два-три, раз-два-три-четыре.       Лорд-распорядитель удивился, услышав имя той девушки. Сначала он подумал, что Элия хочет пожаловаться на неё, и не мог поверить, что Вани принесла кому-то хлопоты. Он описал её как услужливую, ловкую и вежливую девушку. Желание пригласить служанку на чай, однако, удивило его не меньше. Тогда он предложил Элии взять Вани к себе: она не личная служанка лорда-распорядителя, а просто находится в его подчинении, поэтому он легко может назначить её личной служанкой королевы, если та желает. Элия была очень довольна исходом и даже подготовила для Вани приветственное угощение.       С тех пор дни пошли веселее. Вани нельзя было назвать интересной собеседницей, но она была внимательной и услужливой и всегда улыбалась Элии. Этого оказалось достаточно для дружбы.       Так и тянулись короткие, но унылые зимние дни в Сарии. Элия развлекала себя вышивкой, от которой к началу февраля уже тошнило. С фрейлинами она так и не подружилась. Хуже того: увидев, как она сближается со служанкой, фрейлины ополчились против неё. Окончательно и бесповоротно пропасть между ними пролегла в один февральский день, когда она попросила проводить её к королю в зал, где в это время шла аудиенция.       Элия ещё плохо ориентировалась в замке, тем более этим залом Филипп стал пользоваться только недавно. Так что, ей нужна была помощь фрейлин: надо было попросить, чтобы они её сопроводили. В ванной она сама оделась в парадное светло-серое платье с высоким горлом, сама уложила волосы и, готовая к выходу, направилась к фрейлинам. Они, как всегда, все вместе бездельничали у неё в гостиной. Элия уже представляла, как они синхронно повернут головы, как презрительно на неё посмотрят, как будут закатывать глаза из-за того, что она их отвлекла. Но Элии повезло: у неё в комнате оказалась Триша. Триша была самой старшей из них. Коренастая, картавая и со слабым зрением, она не была похожа на лидера в кампании знатных и богатых красавиц.       Но Элия видела, что почему-то девушки относятся к Трише с огромным уважением. И правда, думала Элия, когда смотришь на Тришу, кажется, что, стоит только попросить, она возьмёт дело в свои руки и решит любую проблему.       – Я бы хотела вас попросить, Триша, – Элия робко приблизилась к фрейлине, та вопросительно подняла брови, – попросить сопроводить меня в зал на аудиенцию к королю. Я бы пошла сама, но, боюсь, я тут ещё не очень хорошо разбираюсь. А иначе я бы конечно…       – Хорошо, – по-хозяйски прервала её фрейлина. – Я позову остальных девочек и пойдём.       Элия шла в приподнятом настроении. Если удастся наладить отношения с Тришей, то она поможет и в общении с другими девушками. Расскажет им, что королева не такая уж отвратительная и высокомерная, как им показалось. Элия радовалась, что она идёт впереди, пока Триша даёт указания по маршруту. Так девушки не заметят её улыбки.       – Вот эта дверь, – уверенно сказала Триша.       Элия, погружённая в мечты о будущей дружбе, и подумать не успела, прежде чем зайти в распахнувшиеся перед ней двери.       Это точно был не зал Филиппа. Тут было мрачно. Не так много людей, но зато все собравшиеся здесь, судя по одежде, – чиновники или военные. Все эти седобородые, серьёзные лица смотрели на Элию с недоумением. Она стояла у входа, застыв.       Впервые после приезда она увидела Давида. В детстве она пару раз бывала в столице с родителями, но тогда её положение было совсем другим. Она была гостьей, дочерью не очень важного лорда. На неё тогда никто и не смотрел. А теперь она жена главного врага короля.       Рядом с Давидом на пьедестале сидела женщина. Немолодая, очень полная. Лицо у неё было некрасивое, но мягкое и доброе. Она единственная смотрела на Элию не свысока.       Все молчали. Лицо Элии горело. Она не знала, что сказать. Стоит ли поклониться? Или так она докажет превосходство Давида над Филиппом? Эти несколько секунд тянулись невероятно долго. В конце концов, не найдясь, Элия развернулась и вышла. Раз-два-три. Раз-два-три-четыре. Ей показалось, что фрейлины хихикали у неё за спиной. Но она не решилась бы их в чём-то обвинять. Она даже не требовала объяснений.       Только когда они все оказались у неё в покоях, Триша заговорила сама. «Я просто перепутала». На её лице ни тени раскаяния. Да, она тут главная. Это очевидно. И теперь очевидно, как она стала главной: девушки за её спиной ухмылялись и прятали лица, а она жёстко и решительно смотрела на Элию. Прямо сейчас она показывала фрейлинам, что, что бы они ни сделали, им ничего за это не будет. Элия кивнула и ушла к себе в спальню, чтобы выплакаться в одиночестве.       Спустя пару часов к ней прибежала Вани и, как будто не замечая её заплаканного лица, начала пересказывать Элии эту же самую историю.       – Они смелись над Вашим Величеством! Какой стыд! Над Вашим Величеством-то!       Элия почувствовала приступ тошноты. Слёзы подступали. Она никогда не плакала перед чужими, но сейчас была на грани. Она с благодарностями выпроводила Вани, заперла дверь и пролежала у себя до самого утра. На следующий день она попросила фрейлин больше не приходить к ней в покои, пока она их не позовёт, и не сопровождать её на мероприятиях.       Это её решение встретило чуть ли не больше возмущений, чем решение Давида вести войну с племенами. По замку стали ходить разговоры, что Элия держится высокомерно, считает даже благородных девушек не четой себе, прогоняет их, лишая законных, данных королём привилегий. Фрейлины стали практически мученицами. Все с ними разговаривали ласково и сочувственно, а с Элией некоторые вообще перестали общаться. Так она и осталась наедине с Вани, которая то ли по глупости, то ли из услужливости не упускала случая пересказать Элии всё, что о ней говорят при дворе.       Так, однажды утром Элия сидела за столом у себя в комнате. Недавно Герция прислала ей новую пьесу, и Элия изо всех сил пыталась на ней сосредоточиться. Почему-то ей не удавалось даже дочитать первый акт. К концу страницы она забывала, что произошло в начале, а запомнить имена героев оказалось совершенно немыслимой задачей. Раньше она легко жонглировала десятками героев из разных пьес, даже придумывала как связывать их в единую историю, как делать отсылки, как добавлять скрытые смыслы. А сейчас… что сейчас-то произошло? Элия подумала, что ум её может дремать из-за недостатка света: за окном валил снег, поэтому ставни закрыли, и свет пробивался только едва-едва. Так что, она попросила Вани, сидящую напротив, зажечь свечи. Только подняв глаза, Элия заметила, что с Вани что-то не так.       – Ты сегодня сама не своя.       – Да как ж мне, Ваше Величество, собою быть, коли о Вашем Величестве такое говорят, – Вани нервно дёргала руками и переминалась на кресле.       – Что говорят? – у Элии пересохло в горле. Она одновременно не хотела это слышать и знала, что должна.       – Я не могу, Ваше Величество, такую чепуху повторять.       – Продолжай, если начала.       – Ой! Они Ваше Величество теперь зовут так. Ну, помните, Ваше Величество вчерашнего дня подавились? – Элия отлично помнила, как вчера за ужином поперхнулась, пока ела похлёбку, и помнила, как на неё все посмотрели. – Ну вот, они теперь… полоротой вас зовут.       – И что это значит? – даже без объяснений было прекрасно понятно, что это нечто обидное.       – Ну значит, растяпа, разиня, рот полый. Вот так.       Элия только кивнула. Ей никогда прежде не давали обидные прозвища. Будь они детьми, она бы легко стерпела. Всё можно списать на детскую глупость. Но её называли «полоротой» (что вообще за слово такое?) взрослые люди, люди намного старше неё. А значит, они это делают не по глупости. Значит, она действительно производит такое впечатление. Элия закусила губу. На страницу пьесы упала одна только слеза.       За ужином в тот вечер она старалась держаться как можно приличнее. Она вспомнила всё, чему её учила мама. Брала еду маленькими кусочками, не притрагивалась первая к свежему блюду. Остальные присутствующие и половины всех этих правил не знали. Но Элия всё равно слышала смешки, ловила на себе взгляды. Она бы не смогла утверждать с уверенностью, но ей казалось, что она тут и там слышит «полоротая королева», «полоротая королева». Ей хотелось провалиться на месте.       По ночам Элии стали сниться кошмары. То приснится, что она голая стоит посреди зала и не может ни шагу ступить, а все бродят вокруг и смеются. То приснится, что её преследуют придворные с ножами в обеих руках. Среди них и фрейлины, и чиновники из зала Давида, а во главе процессии – Триша. Они двигаются медленно, а Элия бежит от них стремглав, постоянно поворачивая за углы, путая следы. А они всё равно настигают её снова и снова: они-то лучше знают замок. И в конце концов она бежит по галерее над пропастью, которая ведёт в восточное крыло. Элия видит, что они приближаются. Видит, что они уже ступили на дорожку галереи. Тогда она поднимается на бортик, смотрит вниз, на острые скалы, припорошённые снегом. Ещё один взгляд на придворных. Они близко. С ножами. С каменными лицами. Смотрит на небо и делает шаг вперёд.       Этот сон стал повторяться слишком часто. Элия просыпалась после него разбитой и на утренних службах, в холоде и темноте, окруженная врагами, едва держалась на ногах. На ужины Элия перестала ходить и просила теперь приносить ей еду прямо в покои. Элия почти стала затворницей, пытаясь оградить себя от тревог, но они просачивались сквозь щель под дверью. Шёпот, насмешки, зависть и ненависть наполняли её комнату и забирались в душу. Ей всё время хотелось плакать, и однажды вечером она решила перестать изображать спокойствие и довольство жизнью. Вместо этого она передала Филиппу сообщение, что она не придёт к нему ночью из-за плохого самочувствия.       Элия уже устроилась в постели. Ещё было рано ложиться, но она спешила в объятия сна. Он приносил успокоение, отдых от реальности: кошмары ведь снились не каждую ночь, а жизнь каждый день была одна и та же. Она укрылась толстым одеялом и слегка шевелила ногами, ждала, пока ледяная постель согреется теплом её же тела. Вани одну за другой тушила свечи. Тут в соседней комнате послышались шаги, и в спальню вошёл Филипп. Он выглядел уставшим.       – Ты заболела?       – Не совсем. Просто плохо себя чувствую.       – Неудивительно, с такой погодой, – Филипп устало тёр лоб. – Я пришлю к тебе лекаря, хорошо?       – Не надо. Мне не нужен лекарь. Я не болею.       Филипп недовольно вздохнул.       – Тогда что тебе нужно?       Элия молча уставилась на свои ноги. Она не хотела жаловаться. Но с другой стороны, откуда ему знать, как ей плохо. Он ведь может просто не подозревать.       – Ты обещал, что мы будем ездить к родителям.       Элия уже давно грезила о доме. Там вот-вот начнёт теплеть, запоют птицы и зашумит река возле дома. А в Сарии зиме ни конца ни краю не видно.       Филипп недовольно повёл головой. Элия встала с кровати и подошла к нему.       – Я не хочу давить. Просто я думала, что тебе тоже у них нравится.       – Конечно, нравится. Но у меня есть долг.       – Я не предлагаю переехать и всё бросить. Просто навестить их.       – Сейчас неподходящее время.       – Сейчас самое подходящее время, – голос Элии звучал жёстко и нетерпеливо. – Я так долго не выдержу. У меня тут никого нет. С тобой я почти не вижусь. И меня здесь все ненавидят. Я ни за что на свете не поверю, что ты этого не замечаешь.       – Не преувеличивай, никто тебя не ненавидит.       Он так отмахивается или утешает?       – А мои фрейлины? Они нарочно меня подставили.       – Ты говорила они ошиблись.       – Я так сказала, чтобы тебя не волновать.       – Ну и как я мог догадаться? – Филипп всплеснул руками.       – Ты мог заметить, что мне плохо.       – Слушай, – Филипп устало закачал головой, – я не могу гадать, что с тобой происходит. Я сейчас занят очень важным делом…       – Каким? Расскажи. Ты же совсем со мной перестал разговаривать с тех пор, как Лоренс уехал.       – Даже не упоминай о нём.       – Я не понимаю, почему с ним ты мог всё обсуждать, а со мной не можешь.       – Именно поэтому! Наобсуждался уже, – Филипп повысил голос. Он сам осёкся и отошёл к окну.       – Не надо меня винить в вашей ссоре. Я пыталась вас остановить.       – Я знаю, – в интонации Филиппа звучало почти извинение.  – Я пытаюсь договориться о прекращении войны. Это сложно, потому что Давид никогда не пойдёт на уступки. Но я пытаюсь сделать это через Йорена. Он возвращается в горы в первых числах апреля, и до этого мне нужно убедить его поговорить с другими генералами. И я не могу сейчас уехать. Если я договорюсь с ним, скажем, через неделю или две, а потом уеду, его могут переубедить. И все труды пройдут зря.       Элия понимающе кивнула.       – Значит, ещё месяц?       Он положил руку ей на плечо. Совсем как раньше. Совсем как будто ему не всё равно.       – Да, только месяц.       Один месяц – это совсем недолго. Тем более, когда знаешь, что этот месяц точно подойдёт к концу. Тем более, когда знаешь, что хотя бы пару человек в замке тебя не ненавидят: Филипп и, как ни странно, сударыня Арли. Она пришла к Элии на следующий день после разговора с Филиппом.       Она объяснила, что Филипп рассказал ей о вчерашней ссоре (так значит, Филипп обсуждает с ней свои душевные переживания? интересно), и она не смогла остаться в стороне.       – Я давно хотела к уам подойти, ещё когда уам придумали то обидное прозвище. Но я усё не решалась. Вдруг, уам моё сочувствие и не нужно уовсе. Мы же, если честно, никогда подругами не были.       – Я думала, что вы не хотите со мной общаться. И думала… – Элия засомневалась на секунду: стоит ли такое говорить, – что вы меня ненавидите.       – За что мне уас ненауидеть? – искренне удивилась сударыня Арли.       – Не знаю. За что все остальные ненавидят.       – Это усё из-за то-о, что уы уышли замуж за Филиппа. Мать тоже никогда не быает даольна неуесткой. Нет достаточно хорошей избранницы для её сыночка.       Элия улыбнулась впервые за долгое время.       – Не обижайтесь на Филиппа. Он плохо разбирается в чело-еческих чуст-ах. Не умеет он улауливать, что люди уокруг переживают. Поэтому он быает так… невнимателен, – осторожно произнесла она, старательно выговаривая каждый звук. – Но уы ему дороги. Пойерьте, я вам это точно го-орю. Я-то еуо тоже пыталася соблазнить. Не получилося.       Элия поражённо взглянула на Марту, не веря, что та говорит ей всё это в лицо.       – И хорошо, что не получилося, то есть, не получилось. Сейчас бы я так не делала. Я уж другой чело-ек. Так уот, ни я, ни другие ему не нужны. Я с ним постоянно рядом, так что точно уам могу сказать. Никаких других де-ушек у него нет.       – Тогда почему он от меня что-то скрывает? Я же вижу!       – А это уы у не-о спросите.       Дружба Элии и Марты после этого разговора не особо продолжилась, но приятно было просто знать, что есть кто-то на твоей стороне.       Элия собрала вещи и отправила родителям письмо с новостью о скором приезде. До выезда оставалось чуть меньше недели, когда Филипп посоветовал Элии сходить к лекарю и рассказать ему и о плохом аппетите, и о недавно напавшей на неё ломоте в костях: не хотелось бы, чтобы в дороге вдруг себя проявила какая-то болезнь.       После беседы лекарь пригласил к себе Филиппа и сообщил, что королева почти наверняка на сносях. Стоило подождать месяц-другой, чтобы убедиться: к тому сроку ребёнок уже начнёт толкаться, если он там есть. До тех пор – и до рождения ребёнка, соответственно, – конечно, не стоит отправляться в дорогу. Женщины часто не донашивают в первый раз, предупреждал лекарь, так что, лучше поберечься.       Эта новость подкосила Элию. Изо дня в день она с замиранием сердца наблюдала, как всё ближе становятся лодочки на тихой реке, подоконник на башне, который она облюбовала ещё в детстве, до боли знакомая дорожка к оплетённой плющом беседке – по ней Элия прошла бы и с закрытыми глазами. Она засыпала и просыпалась с мыслью о дне, когда эти виденья станут реальностью. И вдруг всё это вырывают у неё прямо из рук. Её опять запирают в пустых покоях мёртвой, во всём совершенной королевы, которая осуждающе смотрит на неё со стены, как бы говоря: «И ты пришла мне на смену?»       Из жизни Элии теперь выжата вся надежда. Старую рутину стали разбавлять только визиты лекаря. У него всегда одни и те же вопросы: была ли кровь и есть ли жалобы. Жалоб с каждым разом становилось всё больше: к слабому аппетиту и ломоте в костях добавились тошнота и боли в боках. У Элии время от времени кружилась голова. Постоянно хотелось спать, но стоило уснуть, как виделись кошмары. В них Элия находила трупы недоношенных младенцев у себя в ванне. Все они были синими. Их было так много, что их ручки и ножки перепутывались. Элия бежала прочь из комнаты, но потом останавливалась, понимая, что один из тех детей – её, и ей нужно его забрать. Она возвращалась и, пересиливая отвращение, начинала перебирать тела. Она просыпалась посреди ночи в слезах. Руки дрожали. Она боялась снова засыпать и выходила на балкон, на холод, подальше от постели, пропитанной потом.       Элия пыталась аккуратно узнать у лекаря, есть ли средства от всех этих недугов, в особенности от кошмаров. Она точно знала, что Елене давали какие-то травы, от которых ей становилось легче. Но лекарь отвечал, что королеве никакие средства не полагаются, потому что так можно навредить ребёнку.       Филипп заметил, что Элия не выходит на ужин, и поэтому начал сам навещать её время от времени, раз в пару-тройку дней. Он опять стал отстранённым и холодным. Опять лишил её малейшей радости – верить в его любовь. Элия злилась на себя ужасно, ведь он проделывал один и тот же трюк снова и снова; и она прекрасно знала, чем всё закончится, когда он становился нежным и заботливым, и знала, зачем он бывает таким безразличным. Это чтобы она скучала по счастливым моментам с ним. Чтобы думала только о нём, чтобы вся её жизнь вертелась вокруг него. Если она так хорошо это знала, то почему не могла перестать поддаваться ему?       Хотя что на самом деле она знала? Может быть, он правда бывал слишком занят. Может быть, он и не думал о ней вовсе, а она сама себя накрутила? У него ведь действительно были проблемы. В начале мая он получил известия от Йорена, что генералы не намерены прекращать войну, и что Йорен ничего не может с этим сделать. Филипп зашёл в тупик. Другие его «дела» тоже, кажется, не ладились, но о них он даже не рассказывал Элии. Ему было чем заняться, кроме как выдумывать, как бы помучить её.       Элия поражалась, как она позволила себе связать жизнь с человеком, которого так плохо знала. Сколько они были знакомы перед помолвкой? Несколько недель? Она всегда считала себя умнее, практичнее. Она даже считала, что не умеет влюбляться. Кузины всё рассказывали, как влюблялись то в одного, то в другого, но с ней подобного никогда не происходило. А потом появляется Филипп, и вот она уже целуется с ним в первый же вечер, а вот меньше, чем через месяц, идёт к алтарю. Может быть, она всё-таки не умеет влюбляться, а чувства к нему – это не любовь вовсе? Может быть, она просто поддалась на его уловку? И теперь она носит его ребёнка.       Это маленькое, ещё не появившееся на свет создание превратило её жизнь в кошмар. Элия мучилась страхом, что он родится мёртвым. Но не меньше её пугало то, что он может родиться живым. Её ребёнок. Созданный ею. На её совести будет всё, что с ним произойдёт. Он может заболеть. Может пораниться. Может стать плохим человеком. Все его страдания и все его преступления будут на её совести. «Ведь не ведомо женщине, что во чреве у неё спрятано», – говорится в одном старом сказании. Что может быть страшнее? Потом эта женщина из сказания рожает прекраснейшую девочку, которую будут делить как шкуру медведя прежде, чем она научится ходить. Потом, когда она вырастет, храбрые и славные мужи убьют её единственную любовь, и девочка бросится на скалы. Если бы женщина знала заранее, что мир сотворит с её дочерью, как бы она поступила? Как бы она уберегла девочку от этих страданий? Решила бы она никогда не приводить её в этот мир? Может быть, это и не худший выход. Но для него уже слишком поздно.       Элия каждый день засыпала и просыпалась в таком ужасе, что новые сплетни от Вани не произвели на неё большого эффекта. Вани рассказала, что теперь об Элии говорят, что она прелюбодействовала с собственным братом и ждёт ребёнка от него. Это был первый слух, который действительно мог ей навредить, – ребёнка могли назвать незаконным, а её саму отправить на эшафот – но на этот раз ей было совершенно неважно, что о ней говорят.       Однажды июньским днём, когда Элия лежала в постели и внимательно прислушивалась к ощущениям, – потому что ей показалось, что ребёнок толкнулся – Вани принесла ей новость, которая её вправду взволновала. Вани слышала от слуг, что король Давид готовит казнь своей фаворитки, Халы, за предательство.       Элия сразу же поспешила к Филиппу. Раз-два-три. Раз-два-три-четыре. Он сидел в своих покоях, в красном кабинете с парой чиновников, которые ему служили. Элия вряд ли бы вспомнила их имена, да и не до них было. Она попросила оставить их с Филиппом наедине и поделилась новостью. Филипп ничего об этом не знал. Он сразу же послал за сударыней Арли. Она явилась всего через несколько минут.       – Понятно, что это связано с нами. Давид думает, что она служит нам, что она подслушивала для нас всё это время, – говорил Филипп. – Она была твоим ухом? – он исподлобья посмотрел на Марту, она покачала головой. – Точно?       – Если бы моё ухо собирались казнить, я бы уже не скры-ала от тебя его имя.       – Значит, её казнят ни за что? – спросила Элия.       – Получается так. Но она знала, на что шла, когда связалась с цареубийцей.       – Это не значит, что она заслуживает смерти. Если её убьют, это будет на нашей совести. Мы использовали ухо, мы заставили Давида подозревать кого-то в предательстве.       – И что же уы предлагаете, сдать моё ухо? – удивилась Марта. – Я ни за что этого не сделаю.       Филипп закачал головой, как бы говоря, что этот путь даже не рассматривается.       – Ты сама мне говорила: это взрослые люди, они сами принимают решения.       – Тогда всё было иначе.       – Полгода прошло.       – Мы стали монархами. Всё, что с ними происходит – теперь наша ответственность. Её смерть – на нашей совести.       – Подданные иногда умирают. И мы ничего с этим не можем сделать.       – И мы просто будем на это смотреть?       – Если мы будем её защищать, Давид только убедится в том, что она служит нам.       Мы ничем не можем ей помочь.       Элия готова была расплакаться. Вдруг она почувствовала – на этот раз точно – толчок изнутри. От удивления она ахнула и схватилась за живот.       – Что такое? – Филипп нахмурил брови.       – Всё в порядке.       Элия с удивлением осознала, что она впервые забыла о ребёнке. И он тут же о себе напомнил.       – Уаше Уеличество, – Марта аккуратно взяла Элию за локоть, – можно я отведу Уас в Уаши покои?       Элия кивнула. Следующие пару недель она никому не говорила, что ребёнок толкнулся. Невинного человека собираются казнить. Сейчас не время для радости.       – Я понимаю, как тяжело просто сидеть и наблюдать за чем-то страшным, – по дороге Марта пыталась утешить Элию. – Этим летом моего младшего брата отправили на войну, у горы. И это у сыновей лордов есть право выбирать, ехать или нет. А у моего братика такого шанса не было, – голос Марты дрожал. – Ему было шестнадцать. Я уже прекрасно знала, что там происходит, у горах. За месяц до этого мне вернули тело мужа, и оно… Он уже совсем не был похож на себя. Так что, я знала, что там ждёт моего Ганса. Но я ничего не могла сделать. Не с кем было договориться. Не у кого было просить помощи. Да у меня и не было права просить помощи. Усё, на что у меня есть право – это хоронить своих любимых. Я не хотела уас расстраивать, Уаше Уеличество, – девушки уже подошли к покоям королевы. – Я хотела другое сказать: радуйтесь, что казнят не кого-то из уаших близких.       Причин для радости, однако, было мало. Элия не могла избавиться от чувства вины. Она думала о жизни Халы, женщины, о которой ничего не знала. Вряд ли она была из благородной семьи. Как она оказалась при дворе? Почему стала фавориткой? Только из-за содержания и титула? Или она любила Давида? И любил ли он её? Раз посылал на казнь, то вряд ли любил. Или он с тяжёлым сердцем отдавал приказ только потому, что считал её предательницей? Хала была единственным человеком, которого Давид держал при себе. У него не было друзей. Не было близких. С детьми он не общался. Последние семь лет рядом была только Хала. Все говорили, что Перия не знала фавориток уродливее, а значит, Давид ценил в ней не красоту, а преданность – то, чего он не нашёл ни у жены, ни у детей. И Хала ни разу его не предала.       Сейчас Элия впервые подумала, что она не единственный одинокий и напуганный человек в замке. Но она, в отличие от Давида, никогда бы не убила ради того, чтобы избавиться от своего страха. С другой стороны, Халу казнят потому, что они с Филиппом хотели переиграть Давида, унизить его, показать, что теперь он даже собрания не может проводить без их ведома. Так чем они лучше «старого короля»?       О суде объявили в тот же вечер, провели его на следующее утро, а казнь назначили на полдень следующего дня.       – Не иди туда, – убеждал Элию Филипп. – Никому не станет легче от того, что ты придёшь.       – Это мой долг. Мы виноваты в её смерти. Взять теперь и отвернуться – это трусость. Мы должны нести ответственность.       – Ты не выдержишь эту ответственность.       – Это не повод от неё отказываться.       Филипп так и не переубедил Элию. Утром 19 июня она присоединилась к нему на балконе над площадью Справедливости, как официально было принято её называть. Она находилась на территории замка и со всех сторон была окружена высокими башнями. Сейчас ворота башен были открыты, и люд наполнял площадь. Тут и жители замка, которые обязаны появляться на казнях (для чьего устрашения, в конце концов, это представление устроено), и горожане, жадные до зрелищ.       Посреди площади стоял каменный эшафот, а на нём деревянная плаха. Палач – высокий и крепкий, с покрытым лицом – ждал своего часа. У него на правой руке большое родимое пятно. Филипп сказал: «Как глупо прятать лицо, когда у тебя на руке такой отличительный знак». Видимо, все и так прекрасно знают кто он, подумала Элия, а маска на голове – дань традиции.       Люди уже толпились у эшафота, осторожно обходя другие орудия казни. Хале за её преступление полагалась смерть в железной деве. Но за годы службы королю её наградили самым безболезненным способом казни – обезглавливанием. Хотя благородного орудия – меча – она, конечно, не удостоилась, как простолюдинка. Палач стоял с топором в руках.       Башни вокруг были серыми, мрачными, с редкими маленькими оконцами, такими высокими, что в любое время, кроме полудня, тут было сумрачно. На паре башен на вторых этажах располагались длинные балконы. Отсюда члены королевской семьи и другие благородные люди могли наблюдать за действом. Сейчас здесь стояли Элия, Филипп, пара его чиновников и Плутон, сын лорда Авис (он был мужем кузины Элии и очень поддерживал Филиппа, чего нельзя сказать о самом лорде Авис). На балконе напротив стоял Давид с членами Совета. Элия была почти уверена, что ухо Марты – кто-то из них. Какого ему сейчас стоять там и наблюдать, как за его преступление казнят невинную женщину?       Наконец вывели Халу. Она одета в грубую тёмную одежду: никто не старался наряжать смертников. После казни их одежду стирали и надевали на нового обречённого.       Она шла к эшафоту не как королева, не как шла Люсиль. Люсиль ступала медленно, с высоко поднятой головой, уверенная в своей правоте. Хала шла как человек. Она уже не пыталась оправдаться: этот этап был пройден вчера. Теперь она плакала и выла, её колени подкашивались. Она знала, что смерть неизбежна, но просто не могла смотреть ей в глаза. Хала выглядела жалко, и её вид только раззадоривал толпу. Они кричали и улюлюкали. Вряд ли она их слышала или видела.       Когда её практически силком затащили на эшафот, глашатай произнёс приговор, палач силой поставил Халу на колени и уложил её голову на плаху. Её губы шевелились, но издали невозможно было разглядеть, молится она или просто дрожит. Палач занёс топор и с размаху рубанул. Раздался истошный крик. Хала всё ещё была жива.       Когда видишь такую сцену, теряешься, невольно замираешь. Так Элия и стояла, не шевелясь. Филипп увидел ужас на её лице, полуоткрытый рот, скрюченные пальцы. Он крепко сжал её руку.       Палач рубанул второй раз, и крик прекратился. Рубанул третий, и голова отделилась от тела. За волосы он поднял то, что минуту назад было головой Халы. Толпа закричала и захлопала. Концерт Элии на Новый год не вызвал и половины этого восторга.       Когда всё было кончено, Филипп за руку повёл Элию подальше от площади Справедливости. Он что-то рассказывал про свою первую казнь, видимо, пытаясь её утешить. «Я же говорил, что тебе не надо идти». Говорил. Элия понимала, что на её глазах убьют человека. Она понимала, что видеть это будет нелегко. Но понимать – одно дело. Чувствовать – другое.       Филипп довёл её до покоев. Элия ещё не пришла в себя, у неё ещё дрожали руки, и она не могла говорить. Филипп беспомощно покружил вокруг неё, пару раз безуспешно попытался завести разговор, а потом просто ушёл. Будь Элия в здравом уме, она бы заметила и оценила его попытки её поддержать, но не сейчас. Сейчас ей показалось, что её снова оставили одну.       Когда прошёл первый ужас, Элия обнаружила, что даже прежняя тяжесть – ответственность за жизнь ребёнка – была не такой страшной, как нынешняя. Теперь на её совести кровь невинной женщины. И ей никогда не избавиться от этой ноши. Изо дня в день ей просыпаться, завтракать, гулять, вести беседы – всё с мыслями о Хале. Как будто теперь Хала – её личный призрак, который медленно, но верно высасывает из неё отнятую жизнь.       На третий день Элия поняла, что Филипп точно был прав: она не вынесет такую ответственность. Не сможет так дальше жить. И она начала продумывать план ухода от страданий.       Всё чаще она стала выходить одна на прогулку по замку и доходить до галереи, ведущей в восточное крыло. Оттуда ей представлялся прямой путь. Снег на скалах давно растаял. Теперь они смотрелись серыми, унылыми, но не такими острыми, как раньше. Иногда на них сверкали солнечные блики. Элия просто приходила и смотрела. Как легко всё решить. Избавить от жизни и себя, и малыша.       Но потом она думала о Лоренсе, о маме, папе и Елене, о Марселине. Она не может просто взять и уйти, как будто её никогда не было. Даже когда её не станет, она будет влиять на их жизни. Что, если мама этого не переживёт? Или Лоренс замкнётся в себе. Какого ему будет жить, если его сестра покончит с собой?       Тем сложнее было ждать рождения ребёнка. Она обрекает его на годы и годы борьбы, страданий, одиночества. Его жизнь может сложиться удачно. А может и нет. Тогда он будет заперт в своих страданиях, потому что уйти из жизни – эгоистично.       Порой Элия мучилась бессонницей и бродила по покоям ночь напролёт. А порой спала сутками. Кошмары не оставляли её. Теперь ей снилась то Хала (она ничего не делала, просто смотрела на неё спокойно и добродушно, как тогда в зале), то ребёнок. Иногда в снах Элия сама его убивала, а потом не понимала зачем это сделала. Иногда она позволяла кому-то его убить, а потом жалела.       Из-за странного режима дня с Филиппом она почти не виделась. Вани она тоже отдалила от себя: ей надоело слушать гадости о себе, приправленные комментариями: «Как же они могут так о Вашем Величестве говорить?» или «Как у них язык не отсыхает?» Элии казалось, что Вани её страдания доставляют удовольствие. Так что, она лишила служанку этой радости.       Однажды ночью, в самом конце июня, в замке стало почти душно. Элия не могла заснуть и решила вместо того, чтобы довольствоваться балконом, выйти во внутренний двор и там подышать свежим воздухом. Поверх ночной сорочки и халата она накинула плащ, скрепила его первым попавшимся аграфом и вышла из покоев. Тут было темно. Прежде чем Элия поняла, что вышла не в тот коридор, она заметила в десятке метров от себя фигуру.       В этом коридоре не бывает стражников. Он объединяет только покои короля (где живёт Давид), королевы (где живёт Элия) и фаворитки, где теперь никто не живёт. Элия поправила аграф и продолжила в нерешительности стоять, думая, стоит ли поздороваться или, может быть, её не заметят. В свете луны из окна над потолком можно было различить лицо Давида. При таком освещении оно казалось морщинистым, старым и волосатым. Глаза у него недобро блестели. Элия поняла, что он точно её видит, и её охватил страх. В глазах у неё начало темнеть, в ушах – шуметь. Думая, что приступ сейчас пройдёт, она придерживалась плана, разработанного после предыдущей неловкой встречи. Она решила склонить голову. Но только она позволила голове опуститься, как всё тело обмякло, и Элия рухнула на пол.