В нашем замке гаснет свет!

      Марселина любила истории о великих королях. О Иоганне Великодушном, который завоевал Вирляндию и освободил живших там рабов. Об Александре Защитнике, который покорил всё Берийское княжество. И конечно об Артуре Храбром, родном деде Филиппа, который в 16 лет собрал огромную армию и вернул в состав королевства княжество Мейское, да так, что пресёк поползновения прочих отделиться. Марселине нравилось представлять, как толпы немытых рабов приветствуют Иоганна со слезами на глазах. Как Александр прогуливается по чудесным садам Берии, полным павлинов, гранатов и лимонов, а коварный князь вынужден мириться с тем, что его прекрасная дочь теперь станет женой Александра. Как Артур кладёт венец Мейского княжества к ногам своей первой и единственной возлюбленной, которая подарит ему двух чудесных дочерей и умрёт совсем юной, не тронутая старостью, болезнью и уродством. Вот, что восхищало Марселину в истории – красота, отвага и власть. Поэтому как же она сопротивлялась, когда учитель заставлял её наизусть заучивать число убитых в каждой значимой битве. Пять тысяч – в битве за Вирляндию. Двенадцать тысяч – за Берию. Пять с половиной тысяч – в битве Артура Храброго. Марселина скучала, заучивая цифры, но учитель не давал послаблений: «Это цена, заплаченная за подвиги, которые вы так любите, миледи». А вот новый учитель не обращал внимание на такие мелочи.       Пока Марселина постепенно разочаровывалась в новом учителе, Филипп в военном лагере ломал голову над неразрешимой задачей. Что делать с войском Туадра? Сколько их? Насколько они обучены? Почему они не нападают, если их действительно так много?       Сколько бы их там ни было, армия Филиппа тоже выглядит вполне прилично. Очевидно, что ждать князя Лакрийского уже бессмысленно – он просто тянет время. Но даже без него, как уверен Киссей, у них есть все шансы на победу. Филипп не хочет рваться в бой в полном неведении. Они договариваются послать разведчика ещё раз.       Он вернулся спустя неделю с удивительными новостями: никаких войск Туадра у Давида нет и никогда не было. Все во вражеском лагере смотрели на разведчика как на полного идиота, когда он заводил речь о войсках Туадра. Это миф, созданный специально для Филиппа.       Какой же переполох случился в шатре короля в тот день.       – Сколько времени мы потеряли, – сетовал Киссей. – Я же говорил тебе!       – Ты сам слышал! Своими ушами слышал, что нам сказал предыдущий разведчик!       – Он завербован. Конечно, я так и думал. Вся история о войсках Туадра белыми нитками шита. У Давида нет денег на наёмников.       – Откуда ты знаешь, что этот разведчик не завербован? Откуда ты знаешь, что когда мы нападём, войска Туадра не выскочат нам на встречу?       – Я знаю. Пора бы тебе довериться моему чутью. Я не в первый раз воюю.       Филипп отказывался просто доверять. На кону будущее. На кону жизни. Он послал ещё одного разведчика, а двух предыдущих посадил под стражу. Когда третий вернулся, он подтвердил, что никаких войск Туадра никогда не было. Филипп несколько разочаровано передал первого разведчика Лоренсу под суд и позволил Киссею начать подготовку к атаке.       Обычно поначалу битва – это унылое занятие. Обе стороны выстраивают формации и постепенно наступают друг на друга. Как правило тот, у кого формация больше, побеждает. «Однако, – говорил Киссей, – мы значительно превосходим числом Давида. Нас больше десяти тысяч. Его, дай Бог, если пять наберётся. Поэтому мы с конницей сразу пойдём в открытый бой (мы втроём – в авангарде, безусловно). Им придётся ответить. Мы разобьём их в два счёта». Филипп мало что понимал в военном деле, поэтому безоговорочно доверился Киссею.       Напасть до рассвета. Чтобы солнце не слепило глаза. Войско Давида уже выстроилось. Их мало. Ничего сложного. Если всё так просто, то почему так страшно? Ком в горле. Голова гудит. Интересно, остальные чувствуют то же самое? Весь мир выглядит как-то иначе: трава какая-то плоская. Небо пустое. Как будто всё это происходит с кем-то другим. Несколько мгновений не слышно ничего, кроме крови, бьющей в висках. Потом Киссей: «Давай!» Филипп: «Вперёд!» – собственный голос он слышит как будто издалека. Белый конь под ним несётся как бешеный. Он вообще понимает, что происходит?       Войско Давида и не думало выстраиваться в формации. Они рвутся вперёд с топорами, мечами, с какими-то невиданными устройствами, усыпанными шипами. Люди вопят нечеловеческим голосом. Оружия кричат совсем как люди. Кони несутся куда-то в другую сторону. Не туда! Формации Филиппа стоят на месте? Почему они стоят? Лоренс промелькнул мимо. «Вперёд!» – кричит он так, что даже Филипп слышит.       Филипп размахивает мечом направо и налево. Меч скользит по человеческим телам, как нож по маслу. Неправильный повар готовит неправильный завтрак.       Конь Филиппа издаёт вопль и, раненный, валится в грязь. Филипп приземляется на чей-то труп. А нет, не труп. Бедняга кряхтит. У него вспорот живот. Запах испражнений и потрохов. Филипп едва успевает заглянуть ему в глаза: он видел этого парня у себя в лагере, среди тех «лучших из лучших», рыжеволосого, веснушчатого. Тут же Гектор подхватывает его за локоть: «Ваше Величество», – и усаживает на своего коня. Откуда он взялся? Перед началом битвы Киссей ему сказал: «Защищай короля любой ценой». Значит, он всё время был где-то рядом.       Но это тогда, а что сейчас? Сейчас Филипп в грязи смотрит в глаза веснушчатому солдату. А нет, это уже было. Сейчас Лоренс кричит формации: «Вперёд!» Нет, это тоже было. Сейчас Филипп на коне Гектора не может двинуться, чтобы не наступить на чей-то труп. Нет-нет. Сейчас он с Элией скачет по одуванчиковому полю в замок Гарлетов. Нет, подождите-ка. Это что-то совсем другое. Сейчас… Когда сейчас?       В какой-то из этих моментов они отступают. Кто дал приказ отступать? Сколько людей, столько и версий. Может быть, Филипп – но он бы не вспомнил. Может быть, Киссей – но он бы не признался. А может быть, приказа не было: люди сами побежали.       Не было конкретного момента, когда Филипп понял, что мир снова встал с головы на ноги. Нет, ему иногда казалось, что он осознаёт всё происходящее, но потом случалось что-то из ряда вон.       «Ничего, отыграемся», – говорил Киссей. Только когда? Они уже отступили к тому моменту? Или он говорил это ещё на Новый год? Грязь, грязь, бесконечная грязь… Где мы сейчас? У этих Гарлетов всё одинаковое: поля, поля и поля. Сколько времени прошло? Или оно окончательно сломалось?       «Нет, они перестали нас преследовать, – Филипп не помнил, чтобы задавал вопрос, но, видимо, задавал, раз Киссей отвечает. – Останемся здесь на день-другой, переведём дух». Лекарь чем-то смазывал Филиппу рассечённый лоб. Когда его ранили, Филипп не помнил. Видимо, во время битвы – той, что была век назад; той, что была вчера. Лоренс глядел как-то странно: «Ты в норме?» Я ответил? Не помню.       Филипп спал, и ему снилась вонь, снились крики, плач. Снилось лицо веснушчатого солдата. Он схватил Филиппа за грудки. Правда или только во сне?       Проснувшись с горящим от боли лбом, он сказал Лоренсу:       – Надо их всех похоронить.       – Как ты себе это представляешь? – Лоренс весь покрыт ссадинами и синяками: похоже в какой-то момент он дрался врукопашную. – Нас не подпустят к полю.       – Я напишу Давиду. Договорюсь с ним, чтобы мы только забрали павших. Никто не посмеет нас тронуть.       – Во-первых, Давида там нет, – говорил Киссей. – Вы не заметили?       – Это даже к лучшему, – сказал Лоренс. – Давид бы точно разрешил прийти за погибшими и потом напал.       – Возможно, и к лучшему. Но во-вторых, и что важнее всего: нет никакой необходимости рисковать оставшимися почти шестью тысячами солдат ради трупов. Какая разница где они будут лежать?       – Большая, – сказал Филипп. – Под землёй они проведут больше времени, чем на земле. Надо воздать им должное. Надо похоронить их… правильно.       Лоренс написал письмо за Филиппа, послал гонца. Ответ вернулся (скоро или нет – кто знает). Войско Давида отступит подальше и позволит забрать павших. «Я в этом участвую только если мы устроим засаду и нападём». «Нет». «Филипп!» «Киссей!»       Киссей и Лоренс остались с основной частью армии, пока Филипп повёл особый отряд забирать павших. Гектор продолжал его охранять. Филипп своими руками грузил тела в повозки. Они скользкие. Мерзкие. Но это же люди. Кто виноват, что они стали такими? У некоторых живых слёзы на глазах. У мёртвых – тоже. Когда мрачная работа была закончена, Филипп и его отряд снова отступили, не тронутые людьми Давида. В благодарность Филипп махнул белым платком.       Сколько ещё времени прошло прежде, чем отряд добрался до своего лагеря? Прежде чем они дошли до обозначенного для захоронения места? Сложно сказать. Филипп не поднимал горящей головы, и не знал, когда утро сменялось днём, а день – ночью. Он тащил повозки, как будто только труд, только физические страдания могут избавить его от чувства вины. Они и правда помогали, но стоило прилечь на ночь, как муки снова обступали его. Сколько жизней оборвалось по его вине? Жизнь. Единственное, что королевский приказ может отнять, но не может вернуть.       Филипп удивился, увидев Элию. В тёмном дорожном платье она подошла и молча положила руку ему на плечо. Точно, ему говорили, что при захоронении будет вся семья. С Давидом пока заключено негласное перемирие, так что все наконец могут собраться и спокойно проститься с павшими. Тут и лорд, и леди Гарлет. И Марта.       Огромная яма для кургана уже вырыта. Филипп стоит на её краю и смотрит, как сотни, тысячи тел укладывают на самое дно. Сбоку выставлены закрытые гробы с погибшими дворянами. В одном из них – Агний Адмет, несостоявшийся жених Элии. Ему было всего четырнадцать. Его отправили на войну, только чтобы он поддерживал боевой дух и завоёвывал уважение будущих подданных. Он не должен был участвовать в битве. Но всё пошло не по плану. И вот Филипп уже своими руками грузит тело Агния на повозки. Сейчас он не замечал, как Элия, оцепенев от ужаса, поглядывает в сторону гробов, зная, что Агний где-то там, и прижимает к лицу носовой платок, сдерживая рвотные позывы.       Сейчас Филипп стоит на краю ямы, погружённый в собственные мысли. Вонь из ямы сводит с ума. Какая же жара. Мухи. Невыносимо. Голова раскалывается. Солнце слепит глаза. Все эти люди за его спиной – те, кто служат ему. Люди, уложенные рядами перед ним – те, кто служили ему. А он – механизм, который перерабатывает живых в мёртвых. И ради чего? Ради бесплотной мечты!       «Мы собрались почтить память ваших сыновей, мужей, отцов и братьев, – начал Филипп, повернувшись к народу, – тех храбрецов, которые выбрали рискнуть жизнью ради данного мной обещания. И тех несчастных, у которых не было выбора, – множество скорбных лиц одобрительно кивают. – Я обещал им новый мир, но что сделал в итоге? Я вывел их в шторм. Я вернулся живым, а их унесли волны. И если в чём-то я могу быть уверен, то только в том, что дальше не будет легче. Буря только началась. Оглянитесь. Посмотрите на отряд, который пришёл с нами. Большинство из них умрёт в муках в ближайшее время. Посмотрите им в глаза! – скорбящие неловко косятся на солдат. – Вы можете им объяснить, почему они обречены вернуться домой не людьми с сердцем и разумом, а разрезанными кусками мяса? Разложенные по ящикам! Сброшенные в братскую могилу, – люди в ужасе смотрят на Филиппа. Что он несёт? – Я – нет! Я не могу этого объяснить. Могу всучить вам чушь о долге перед знаменем. Но правда в том, что нет на свете знамени достаточно широкого, чтобы скрыть мой позор, – в толпе слышны всхлипывания, люди захвачены чувством средним между глубокой горечью и глубокой яростью. – И с этим позором мне жить до тех пор, пока я сам не сойду в землю. Я себя никогда не прощу. И вы, – Филипп ещё раз оглядывает народ, – вы не вздумайте меня прощать».       Филипп кивает священнику, и тот начинает петь заупокойную. Филипп снова поворачивается к яме и встаёт перед ней на колени. В глазах туманится от слёз. Никто не должен их видеть. Боковым зрением он замечает рядом с собой тень. Это Элия подходит и опускается на колени возле него. Их тёмные фигуры вырисовываются на фоне синего-синего неба, освещённые ярким-ярким июльским солнцем. Филипп обращает к жене взгляд, полный боли. Она в ответ склоняет голову. Когда песнь заканчивается, Филипп поднимается и говорит: «Война окончена».       Всё. Хватит. Я больше ничего не хочу слышать. Ни советов, ни наставлений. Наслушался уже. Лорд Гарлет, лорд Меридью, Давид, Люсиль и вся их армия чертей могут хоть перегрызть друг другу глотки. Я больше в этом не участвую.       Как только земля поглотила солдат, Филипп развернулся и ушёл прочь.       Лорд Гарлет ещё долго стоял на месте, переваривая услышанное. Филипп и раньше делал глупости, но лорд Гарлет, исключительно из любви к Люсиль, великодушно объяснял эти глупости неопытностью. Чем можно объяснить то, что произошло сейчас? Чем оправдать? Филипп уже управлял двором, воевал, Филипп был отцом и принимал ответственность за важные решения. В конце концов, он уже почти два года слушает бесценные советы лорда Гарлета. Какой ещё ему нужен жизненный опыт, чтобы наконец поумнеть? Лорд Гарлет не хотел этого признавать, но кажется, он глубоко заблуждался. Любовь к Люсиль ослепила его и заставила принять за Золотого мальчика обыкновенную посредственность. Люсиль была гением. Люсиль была героем. А ребёнок, которого она вытолкнула из своего чрева имеет с ней мало общего. «Какой же я неисправимый идеалист, если думал иначе».       – Какая глупость. Какая непроходимая глупость. Он не понимает, что творит, – повторял он Элии.       – Неправда, – жёстко отвечала она. – Он всё прекрасно понимает. Он сознательно принял решение.       – Глупое! Глупое решение!       – Ты его считаешь глупым, только потому что сам поступил бы иначе.       – Не только я поступил бы иначе, – горячо возражал лорд Гарлет. – Люсиль. Король Артур. Все уважаемые монархи прошлого поступили бы иначе!       – И куда они нас привели? – наконец вспыхнула Элия. Она пыталась скрыть гнев за широко распахнутыми глазами и улыбкой, но улыбка выходила какой-то натянутой. – Они построили мир, в котором мы вынуждены хоронить тысячи зверски убитых людей в братской могиле, а потом заставлять их друзей вернуться на войну, как будто… как будто ничего особенного не произошло. Мир, – голос у Элии дрогнул, – в котором король может задушить ребёнка, и ничего ему за это не будет, – леди Гарлет хотела обнять дочь, но та отмахнулась.       – Мы… наши родители и мы… остановили гражданскую войну, – медленно и настойчиво говорил лорд Гарлет. – Откуда тебе знать, в каком хаосе была страна, когда я был маленьким? Нет, ты росла под нашим крылом, наслаждалась достатком и спокойствием в мире, который построили мы и наши родители. Покойный князь Зельдийский, мой отец, князь Лакрийский…       – Я благодарна. Правда, я благодарна вам с мамой за всё, – уверяла Элия. – И я люблю вас так сильно, как только могу. Но безопасность, мир, достаток… всё, о чём ты говоришь, ограничивается стенами нашего дома.       – Раньше и этого нельзя было гарантировать.       – Я понимаю. Опять же, я ценю всё, что сделано вами. Но так дальше продолжаться не может. Я не знаю, можем… можем мы остановить всё зло, которое творится в королевстве, или нет, но мы, по крайней мере, может сами его не творить. Это Филипп и пытается сделать. Не творить зло своими руками.       Лорд Гарлет снисходительно посмотрел на дочь и закачал головой.       – Ты слишком молода, доча. Ты не понимаешь, как устроен мир.       Лорд Гарлет не разговаривал с Филиппом до самого прибытия в замок. Он слишком злился, слишком негодовал и боялся, что не сможет говорить конструктивно и контролировать свои речи.       Только дома, после хорошего отдыха, плотного завтрака и прогулки у реки с леди Гарлет под руку, лорд Гарлет навестил Филиппа, чтобы побеседовать. Он нарядился в вышитый золотом жилет и уложил волосы. Лицо его снова обрело спокойствие, а речи – елейность.       – Филипп, сынок, вы на всех произвели неизгладимое впечатление там, на кургане, – Филипп бросил недоверчивый взгляд и продолжил раскладывать письма на столе. – Я понимаю, чем ваш поступок продиктован: вы хотите остановить цепь насилия, круговорот зла, так сказать. Достойная цель для короля. Однажды вас прозовут Филиппом Милостивым, и мы все будем гордиться тем, что присутствовали при той речи. Но… мне кажется, вы не вполне понимаете, как вашу благородную цель достичь, – Филипп раздражённо вздохнул, поняв наконец, к чему лорд Гарлет ведёт. – Если вы отдадите победу в руки Давида, тогда все жертвы несчастных солдат будут напрасны…       – Не смейте! – Филипп вспыхнул мгновенно, как будто за прошедшие сутки он не просто не успокоился, но только сильнее себя накрутил. Он подлетел к лорду Гарлету и ткнул ему пальцем в лицо. – Хватит мной играть! Хватит!       – Я бы и не подумал вами играть…       – Если я ещё хоть что-то услышу о солдатах…       – Сынок…       – Я вам не сынок! Или об Артуре…       – Я переживаю все эти потери, как и вы. Я молюсь денно и нощно об упокоении…       – Хватит молиться! Заткнитесь наконец!       Лорд Гарлет молчал. Что ж, раз так, больше он с Филиппом разговаривать не будет. Он элегантно развернулся и вышел.       Филипп снова посмотрел на письма. Лорду Меридью, лорду Беррейту, Адмет, Гектору и наконец Киссею. Письма, которые освободят их всех. Письма с приказом возвращаться домой.       Филипп ещё не знал, что не все захотят такой свободы. Только Беррейт и Адмет уйдут сразу же, едва получив приказ. Их более чем скромные батальоны понесли непоправимые потери. Им сейчас не до войны: только бы вернуться домой и зализать раны. Остальные же командующие прислушались к Киссею, который сказал, что Филиппу нужно ещё раз обдумать решение. Незачем торопиться. Сам Киссей писал и писал Филиппу. «Генерал не бросает своё войско ни при каких условиях», «Воинская честь требует вашего возвращения», «Лорд Гарлет также совершенно уверен в необходимости продолжать войну. И я уповаю на то, что вы прислушаетесь к тестю в том редком случае, когда он несомненно прав».       Тут Филипп понял, что лорд Гарлет пишет Киссею, а значит, может писать и другим лордами, другим командирам. Потому-то они и не уходят: он уверяет их, что король перебесится и вернётся. Ну уж нет. Так не пойдёт!       – Прекратите переписку с моими подданными! Сейчас же!       Филипп подбежал к лорду Гарлету, который с Элией и Лоренсом расположился за столиком в саду в тени винограда.       – Вы запрещаете мне переписываться с друзьями, Ваше Величество? – подчёркнуто удивлённо спросил лорд Гарлет.       – Вы подстрекаете их не подчиняться мне! – рана на лбу ещё не зажила, так что голова у Филиппа перевязана, и лорд Гарлет разговаривает с ним как с выжившим из ума больным.       – Полагаю, вы всё-таки не будете мне запрещать вести переписку с друзьями. В конечном счёте, у вас нет никаких оснований заключать меня под стражу, да и стражи у вас тоже нет.       – Прекратите насмехаться!       – Полегче, – предупредил Лоренс.       – Я запрещаю обсуждать военные вопросы с моими подданными, – уточнил Филипп, не обращая на Лоренса внимание.       – Пока я в своём доме и в своём праве, я буду обсуждать что считаю нужным и с кем считаю нужным, Ваше Величество, – вежливо проговорил лорд Гарлет.       – Тогда я, – Филипп опёрся на стол, ему на лоб упали пряди волос, – я посчитаю нужным обсудить с кем-нибудь то, что случилось с Еленой.       Все замерли, не веря в происходящее. У Лоренса непроизвольно открылся рот. Филипп не понял, что он такого сказал. Да, он им немного пригрозил, но это даже не шантаж, скорее сделка. Так в чём проблема?       Элия первая пришла в себя. Она поспешно встала, взяла Филиппа под локоть, сказав: «Можно тебя украсть на минутку?» – и повела его в сторону дома по выложенной камнем дорожке.       – Я знаю, ты не имел в виду, что правда кому-то расскажешь, – деликатно начала Элия, – но не стоит вообще поднимать эту тему.       – Почему?       – Лоренс женится снова. У него родится ребёнок. И если кто-то узнает, что Елена всё это время была жива, ребёнок станет незаконным. Не говоря уже о том, как эту историю вообще воспримут.       – Вот поэтому-то я и пригрозил ему.       – Не надо вообще угрожать моей семье, – Элия остановилась. Формально она улыбалась, но от её улыбки веяло крайним раздражением и даже некоторой опасностью. – Я знаю, что ты поссорился с папой и наговорил ему грубостей. Не надо так общаться с моим отцом.       – Мы ссорились. Он тоже много чего сказал.       – Даже если так. Даже если он неправ, пожалуйста, больше никогда не груби ни папе, ни маме, ни Лоренсу. Нельзя так общаться с родителями. Ладно?       – Но если они неправы! Когда Давид неправ, мы идём с ним воевать!       – Мой папа – не Давид. Он нас любит и заботится о нас. Ты прав, не все родители заслуживают уважения. Но мои – да. Я не могу от тебя ничего требовать, но прошу, будь сдержанней. Научись держать себя в руках. И никогда не обижай нашу семью. Договорились?       Филипп, похоже, прямо в эту секунду начал учиться держать себя в руках. Он глубоко вздохнул. Потом резко закачал головой, как будто передумал. Но потом кивнул.       – Спасибо, – Элия ласково улыбнулась и снова взяла его за руки. – Я тоже думаю, что папа неправ. Я на твоей стороне.       – Ты в меньшинстве, – грустно ответил Филипп. – Все говорят, что я должен продолжить войну. Но знаешь, – он снова воспрянул, – я уверен, что поступил верно. Возможно, это единственное решение в жизни, которое я принял сам, но оно верное.       – Не единственное, – они подошли к дому, и Элия пригласила Филиппа присесть на крыльцо. – Когда все тебе говорили осаждать столицу и воевать с Давидом, ты решил отвезти меня домой, чтобы я выздоровела. Хотя все говорили, что это глупость. Но тогда ты спас нашу семью, – Элия положила руку Филиппа себе на живот, напоминая, что так он уберёг не только её, но и их будущего ребёнка, – А теперь ты спас свой народ. Люди, которые могли бы уже лежать в земле, вернулись домой живыми и здоровыми. И их ждёт, возможно, долгая жизнь, столько впечатлений, столько возможностей. Любви. Может быть, и нет. Но у них хотя бы появился шанс. Как у нас троих.       Элия и Филипп сидели на крыльце, увитом плющом, смотрели вдаль. Мимо проходили придворные. Пеночки перелетали с ветки на ветку, перекликаясь нежными песнями. Пахло бархатцами и вербеной. В саду зрели персики. В Элии зрела жизнь.