В нашем замке гаснет свет!

      С тех пор, как не стало Елены, Марселину было не узнать. Она больше не бегала по дому, изливая фонтаны своей бесконечной энергии, не красовалась в маминых драгоценностях, не сидела часами за уроками с пламенным взглядом. С тех пор, как старому учителю пришлось уехать, а на его место пришёл новый, она вообще не проявляла интереса к учёбе. Уже к началу сентября лорд Гарлет понял, что пускает деньги на ветер, – внучка всё равно настойчиво игнорирует все задания – так что и нового учителя он разжаловал.       Хотя Марселина никогда не плакала, все видели, что она сама не своя. Она стала плохо спать и плохо есть. Взрослым было запрещено оставлять её одну. Но даже когда бабушка или папа сидели рядом, она с ними практически не разговаривала: и уж тем более не разговаривала о смерти мамы. Она не ходила к ней на могилу и не заглядывала к ней в комнату, как будто полностью отрицала, что что-то произошло. Оставалось только надеяться, что Марселина обсуждает свои чувства с местным священником – к нему она стала заходить каждый день, часами говорить с ним, наверное, о богах или ещё о чём-то (тайна исповеди не позволяла ему разглашать содержание этих разговоров). Леди Гарлет не раз находила внучку в церкви, на ступенях алтаря, в зелёных и розовых отблесках витражных окон.       Не похоже, что беседы о богах приносили ей покой, поэтому лорд Гарлет попросил Филиппа с ней поговорить (ещё давно, до ссоры). Всё-таки Филипп здесь единственный, кто прошёл через подобное. Но он наотрез отказался. Смотреть в глаза Марселине и врать? После того, как он стал соучастником в изгнании её матери? Такого его совесть не выдержала бы. Так что, он упорно избегал встреч с девочкой. Лорд Гарлет должен был бы его за это поблагодарить, потому что Филипп непременно выдал бы Марселине «страшную тайну», если бы только увидел её сейчас.       Но Марселина и Филипп не виделись. Независимо друг от друга, но одновременно они просыпались от кошмаров, и мучились головной болью, и учились молчать.       Филипп практиковал это умение в зимнем саду. В тишине и одиночестве он пытался разобраться в исписанной Еленой тетради. Он поливал, и окучивал, и подстригал, и пересаживал… Ковырялся в земле, брал голыми руками червей, подметал просыпанные удобрения и вытирал пот с лица. Одновременно это занятие и успокаивало его, и вызывало страдания, так необходимые, чтобы искупить вину перед Еленой. Он выходит её сад, он сохранит память о ней, он позаботится о том, что когда-то было её единственной отдушиной. Ему было невдомёк, что Елена предпочла бы, чтобы он так заботился о её единственном ребёнке. Нет, вместо этого Филипп исправно корпел над садом остаток лета и начало сентября, хотя растения никак не поддавались ему: они оказались слишком прихотливыми, слишком экзотичными, чтобы расти на земле Гарлетов без помощи профессионала. А у Филиппа уже просто не оставалось шансов обучиться так быстро: растения начали погибать. Так что, он передал их в руки слуг, которые после ухода Елены и до приезда Филиппа неплохо справлялись.       Филипп ещё занимался садом, когда пришли новости о том, что и Меридью, и Гарлет отозвали свои батальоны. Элия тогда принесла письма сама. Она вся светилась благодатью в этом молочном платье с атласной лентой, повязанной под грудь. Она слегка поправилась, щёчки у неё румяные, глаза блестят. Эту беременность она явно переносила легче, чем предыдущую. А в последние недели, уже убедившись, что малыш не родится преждевременно, она тем более ходила счастливая и спокойная.       Пока Филипп распечатывал и читал письма, она проходилась по саду, легонько касаясь листьев.       – Ну что там?       – Они отозвали своих людей.       – Замечательно! – улыбнулась Элия, она совсем не понимала, почему Филипп не выглядит довольным. – Мы же этого и хотели, да?       – Да-да, – говорил Филипп, покусывая щёку.       За следующие недели внутренняя сторона щёк превратится у него в лохмотья.       Письмо от Киссея пришло через пару дней. «Я не вижу причин оставаться на поле боя теперь, когда вас нет рядом. Мне часто приходится слышать речи о том, что я единолично мог бы добиться гораздо большего, чем с вами, но я решительно отвергаю эти предложения. Мой долг лежит на земле Зельдийской, и лишь её благополучие меня волнует. Я никогда не имел королевских амбиций. Я вступил в эту борьбу бок о бок с вами исключительно из чувства долга перед Вашим Величеством. Теперь я почитаю свой долг выполненным и исчерпанным. Оставаясь вашим верным другом, я тем не менее, считаю себя свободным от долга перед вами».       – Разве это не замечательно? – говорила Филиппу Элия. – Дружба, свободная от долга. И к тому же он наконец увёл людей.       – Да, замечательно.       Филипп хвалил себя, что так успешно сдерживается, как и просила Элия, что говорит не то, что чувствует, а то, что разумно сказать. Но правда в том, что он сам ещё с трудом различал, что чувствует.       Невысказанные, непонятые, непринятые чувства мешали Филиппу спать. Он вскакивал посреди ночи, бродил в исступлении, не помня собственных кошмаров. Посреди ночи, во втором-третьем часу, он стаскивал из погреба бутылки с коньяком, медовухой, настойками, выпивал понемногу и скоро погружался в дремоту, которая прерывалась ещё более жуткими кошмарами, смешанными с реальностью.       Элия быстро заметила, что с Филиппом что-то не так («Конечно, всё из-за жутких воспоминаний с войны»). Он признался, что плохо спит, и она стала оставаться с ним на ночь.       Стрекот сверчков доносился из открытого окна. Свет луны такой чистый, убаюкивающий, непритязательный. Элия прижималась к Филиппу, и перед тем, как она окончательно провалится в сон, они долго болтали. Ему уже сняли повязку с головы, и на лбу вырисовывался кривой шрам. Элия нежно проводила по нему подушечками пальцев.       – Теперь у меня будет уродство. Прямо на лице, – почти безразлично шептал Филипп. – Все говорили раньше, какое у меня красивое лицо. Шутили, что у меня лицо «как у принца».       – Я тебя вижу таким же, как раньше, – ласково отвечала Элия.       – А я больше не хочу быть таким, как раньше. И шрам пусть будет.       – Нет-нет, – покачала головой Элия и снова прижалась к Филиппу, – всё уже закончилось. Теперь мы будем такими, как раньше. Как будто ничего не случилось.       Филипп слабо в это верил.       Потом Элия говорила о том, как странно ждать ребёнка, когда Артур умер, – «мы как будто предаём его» – а Филипп говорил о битве и похоронах, о смерти и чувстве вины. Тогда ему казалось, что именно поэтому он не может спать.       Присутствие Элии не избавляло от кошмаров – в этом смысле ничего не менялось. Только вот бродить и пить он не мог, когда она засыпала, потому что боялся её разбудить. Оставалось лежать в тишине, смотреть в открытое окно, пальцем рисовать зигзаги у неё на плече. Интересно, малыш сейчас тоже спит? Он, наверное, уже большой и выглядит прямо как настоящий младенец.       Элия спит запрокинув голову, со слегка приоткрытыми губами. Такая смешная. Так приятно лежать рядом, когда она спит. Когда она не нервничает, ничего не говорит, не заглядывает в глаза, пытаясь понять, нужна ли мне поддержка. Так приятно, что она любит меня даже сейчас, что она любит меня всегда, что бы я ни сделал, как бы ни ошибся, как бы ни ненавидели меня все остальные, она всё равно будет меня любить. И я её.       В эту секунду Филипп вдруг почувствовал порыв доказать свою любовь. Убить всех, кто её обижал. Наказать тех, кто принёс ей страдания. Но она-то этого не хочет, и она много раз это повторяла. И только лорд Гарлет может найти в себе достаточно высокомерия, чтобы сказать, что она сама не знает, чего хочет. Нет, я не такой, как лорд Гарлет.       Однажды днём Филипп и Элия проводили время в саду, в медовом сентябрьском свете, среди кустов шиповника. Филипп сидел на плетёном кресле, разморённый солнцем после очередной бессонной ночи. Элия устроилась на пледе со стаканом холодного молока и книжкой. Она медленно перелистывала страницы, время от времени оглашая какое-нибудь имя. «Карл, с древнедорелийского: крепкий». Филипп зажмурившись качал головой, когда имя ему не нравилось.       – Яков, с древнеперийского: под защитой.       – Яков, – Филипп попробовал имя на вкус. – Как тебе?       – Мне нравится. Краткое. Мягкое, – секунду подумав, Элия заключила. – Да, мне нравится.       – Мне тоже. Так что, значит, Яков?       Элия заулыбалась и погладила живот. Так странно представлять, что ещё немного и рядом с ними будет настоящий живой человек, и они будут звать его именем, которое сами выбрали.       – Хорошо. Теперь для девочки.       Филипп снова запрокинул голову и закрыл глаза. Элия перевернула несколько страниц и нашла список с женскими именами, но тут же закрыла книгу.       – Знаешь, я хочу выбрать для девочки какое-нибудь цветочное имя.       – Хм, хорошая идея, – кивнул Филипп. – Какое например?       – Может быть, Роза, или Жасмин, или Лилия…       – «Жасмин» – слишком по-южному. А «Лилия» – как у твоей мамы.       – А почему бы и нет? Почему бы не назвать её в честь мамы?       Филипп глубоко вздохнул.       – Не хочу называть ребёнка в честь кого-то. Дадим новое имя. В королевской семье же не было Розы? Никакие спятившие родственники не запятнали имя нашей дочери?       – Насколько я знаю, нет, – неуверенно проговорила Элия.       – Хорошо. Тебя нравится «Роза»?       Только Элия успела кивнуть, как на дорожке, ведущей к их импровизированному гнёздышку, появилась Марта. Она шагала решительно, высоко подняв голову.       – Я пришла сообщить, что переезжаю.       Новость ударила Филиппа обухом по голове. Куда она может переехать? Как Марта так может? Она же его придворная, его друг, его советник. Как… всё это Филипп пока не мог сформулировать, так что он сидел и молча смотрел на неё. Марта восприняла молчание как упрёк.       – А что мне остаётся? Я не знаю, сколько времени мне отведено, и я трачу его тут впустую. Я с ноября сижу тут без дела. Я зарываю свои способности. Ваше Величество, – она обращалась к Элии, – скажите ему, что у меня есть способности. Вы же читали мои эссе, – Элия кивнула сначала Марте, потом Филиппу. – И я ждала. Честно слово, ждала. Но сейчас ты тоже тут засел и, кажется, не собираешься выбираться…       – Так, хватит! – резко оборвал её Филипп. – Ты не знаешь ничего о моих планах и стратегиях.       – Я знаю достаточно, – умудренно сказала Марта. – Знаю, что у тебя их нет.       – Да куда ты пойдёшь? – Филипп наконец сорвался. – Ты же ничего не умеешь. И никаких знакомств у тебя нет кроме меня. Ты за пределами моего двора никому не нужна!       – Неправда. У меня есть способности, и цели, и я быстро учусь.       – И куда же ты пойдёшь со своими целями? В поле? Или кухаркой?       – Не надо меня оскорблять только потому, что мне не так много дано от рождения, как тебе. Я, как видишь, приумножила то, что у меня было. Ты всё только развалил!       – Я развалил? – Филипп вскочил со стула, Элия опустила глаза: опять он не сдерживается. – Ты не знаешь, какие решения я принимаю и почему. Не знаешь, какая на мне ответственность. Это у вас одна забота: приумножать, копить, богатеть, строить безвкусные дома. А предел мечтаний – умереть заплывшими жиром.       – Если ты думаешь, что у меня такая мечта, ты плохо меня знаешь, – обиженно проговорила Марта, Филипп пропустил её слова мимо ушей.       – А мне приходится жертвовать… жертвовать «приумноженным» ради высшей цели.       – Ну, вместе с жертвой ты выплеснул и цель, – безапелляционно сказала Марта. – Никаких целей ты здесь не добьёшься. И я тоже.       – Так куда вы уезжаете? – сказала наконец Элия, поднявшись на ноги. Пора было прерывать эту ссору.       – Ваш брат пообещал, что найдёт мне место помощницы при адвокате.       – Так это всё Лоренс придумал? – опять завёлся Филипп. Элия положила руку ему на плечо, безмолвно напомнив правило: не ругать родных.       – Нет. Я попросила его о помощи, и он пообещал.       – Тогда можете не сомневаться, – улыбнулась Элия, – Лоренс всегда верен слову. Он точно найдёт для вас место. А чем вы будете заниматься?       – Ну, мастер Гарлет мне прямо сказал, что ничего важного мне пока не доверят, – Марта уже растаяла, представляя будущую службу. – Буду переписывать что-нибудь, выполнять мелкие поручения. Но там я смогу изучать закон.       – Такое полезное умение. Вы в любом городе будете на вес золота, когда обучитесь. Знаете, там, где не хватает законников, людям уже не важно, женщина вы или мужчина. Главное, чтобы помогли, так ведь?       Как она может? Филипп стоял молча, кусая щёку. В конце концов терпение у него сдало, и он ушёл прочь, оставив Марту и Элию разговаривать.       Сначала Киссей, теперь Марта. Они оба дали понять, что останутся ему друзьями, хоть и уйдут у него из подчинения. Тогда почему же казалось, что он теряет их навсегда, что они его предают?       Этими мыслями Филипп был увлечен тем же вечером за ужином. «Предательница! Пригрел на груди предательницу!» – повторял он про себя, не слушая застольный разговор. Элия в это время рассказывала отцу, что они выбрали имена для ребёнка.       – Яков? Неплохое имя, да. Правда встречается редко. Могу припомнить только одного короля Якова. Не уточнишь, солнышко? – обратился он к Марселине. Она полностью проигнорировала его вопрос, как всегда поступала со всеми в последнее время. Лорд Гарлет понимающе не стал её отчитывать. – А для девочки, конечно, имя давно определено, – заговорщически улыбнулся лорд Гарлет.       – Мы выбрали имя «Роза», – спокойно сказала Элия.       – Как это? – лицо лорда Гарлета застыло.       – Мы хотели новое имя… – начала было Элия.       – У вас нет выбора. Ещё родятся дочери, назовёте их как захотите. Но старшую вы просто обязаны назвать в честь Люсиль.       – Ничего мы вам не обязаны, – очнулся Филипп.       – Не мне. Вашей матери. Я был уверен, что вы захотите назвать дочь в её честь.       – Я ничего не хочу в её честь делать.       – Почему же?       – Вы знали про Общество рубинов, да? Я долго думал, что вы скрывали эту историю от меня, чтобы… чтобы мной манипулировать. Но нет. Сейчас я всё понял. Вы знали, но не считали это особым прегрешением. Потому и не рассказывали, да?       – Монархам, к несчастью, иногда приходится приносить жертвы, – лорд Гарлет покраснел, но говорил спокойно.       – Почему-то они приносят в жертвы только других. Не себя.       – Вы, Ваше Величество, принесли в жертву себя. И свою семью. Это куда хуже, чем убить нескольких приспешников узурпатора.       – Пожалуйста, перестаньте! – леди Гарлет сжала голову руками. В последнее время у неё случались приступы мигрени, и все знали, что в этот момент нужно оставить её в тишине и темноте.       – Опять случилось? – спросил лорд Гарлет.       – Нет. Но если вы будете кричать, то случится.       Ужин доедали в тишине.       Находиться в одном доме с лордом Гарлетом становится всё сложнее. Он позволяет себе слишком многое, говорит, что вздумается. А как он это говорит! Раньше он был учтивым, внимательным, ласковым – даже чересчур. И Филипп никогда бы не подумал, что лорд Гарлет заискивает ради каких-то корыстных целей. Нет, он просто такой человек: он же и с Элией такой, и с Марселиной. Теперь он как-то переменился.       На следующей неделе, почти в самом конце сентября из столицы пришло письмо с королевской печатью. Никаких хороших новостей никто уже не ждёт. Но что Давид может писать? Предлагать мир? Но зачем, если предыдущую битву он выиграл? Филипп принял письмо лично из рук гонца, поднялся в свою спальню и задумчиво вскрыл печать.       – Лоренс! Лоренс! – ни прошло и минуты, как он сбегал по лестнице. – Лоренс, ты где?       Лоренс вышел ему на встречу из столовой.       – Вот ты где! Мне пришло письмо от Давида. Но я не понимаю, разве он так может?       Лоренс взял письмо из рук Филиппа, вместе они прошли в столовую, где сидела Элия.       – Он вместе с Пресвятым Отцом лишает Филиппа титула короля, – Лоренс поднял глаза на сестру.       – Разве…       – Разве он так может? – закончил Филипп.       – Вообще-то… – Лоренс продолжал переворачивать и перечитывать страницы, – не знаю.       Элия подошла и заглянула в письмо.       – Я думала, коронация – это точка невозврата. Нельзя бунтовать против коронованного, нельзя оспаривать его право. Значит, нельзя и лишить титула.       – Видишь, Давид ссылается на то, что он дал позволение на присуждение титула, значит, он может и лишить его, но… не знаю. Так никто никогда не делал. Но до Иоганна и со-королей не бывало. Так что…       – Так что… что?! – Филипп уставился на Лоренса, ему нужен ответ, а не правоведческие рассуждения.       – Ну, раз уж он живёт в столице, он носит корону, он управляет Советом… Значит, ему решать, а не нам.       У Филиппа из-под ног ушла земля. Успокойся, Филипп, возьми себя в руки! Он прошёлся к окну, чтобы отдышаться. Поворачиваясь, он заметил лорда Гарлета в дверном проёме. Тот стоял и молчал. Сейчас не до него.       Филипп стоял у окна. Видно было, как тяжело он дышит. Никто не произносил ни слова. Свет, который прежде его окружал, вдруг замерцал и погас.       – Теперь нам придётся уладить некоторые вопросы, – наконец заговорил лорд Гарлет. – Наша жизнь теперь неизбежно изменится в некотором роде.       Видя, что Филипп сейчас не в состоянии вести беседу, Элия сама решила уточнить, что именно изменится. Лорд Гарлет совершенно спокойно ответил, что придётся распустить королевский двор.       Поражённый, Филипп резко повернулся к лорду Гарлету – даже рот у него слегка приоткрылся, – потом со всей силы он стукнул кулаком по подоконнику и вынесся из комнаты. Элия пошла за ним.       Его не было ни в коридоре, ни в холле. Только на улице Элия наконец заметила его фигуру вдалеке. Он быстро шагал вдоль реки, спрятав руки в карманы. Пришлось поторопиться, чтобы его нагнать.       – Это не из-за титула, правда, – объяснялась она. – Папа вынужден распустить двор только из-за денег. Он все сбережения потратил на Новый год, а потом ещё и война была. Мы не голодаем, конечно. Но двор – это очень, очень дорого. Сейчас слишком дорого.       – Я не поэтому разозлился, – Филипп шёл с опущенной головой, всё ещё тяжело дыша.       – Ладно, – сказала Элия после долгой паузы.       Следующие несколько минут они шли в тишине: у Элии было время попробовать отгадать, что же всё-таки чувствует Филипп. Но к её счастью, он начал сам.       – У меня больше нет ни Киссея, ни Марты, ни Совета, ни армии. Ни даже, мать его, титула.       – Марта и Киссей всё ещё твои друзья.       – Это другое. Ты не поймёшь. Мне не обязательно, чтобы они мне кланялись. Я от них никогда и не требовал лизоблюдства. Но раньше… ты не поймёшь.       – Давай помедленнее, пожалуйста, – у Элии уже сбилось дыхание, и начинало тянуть живот. – Я понимаю, тебе тяжело потерять титул. Ты всю жизнь готовился стать королём…       – Даже не в этом дело. Понимаешь, все мои поступки, решения, мысли, мои ценности – всё продиктовано тем, что я король. А теперь я никто.       Элия тяжело вздохнула. Он снова начал идти слишком быстро. Живот заболел ещё сильнее. Она замедлила шаг, и действительно Филипп подстроился под неё.       – Если честно, мне тоже так показалось, когда мы только встретились. Мне показалось, что ты наследный принц… и всё. Ни то что бы этого мало, но я подумала, что в тебе больше ничего нет. Но с тех пор… не знаю, ты изменился или я тебя лучше узнала, но с тех пор я увидела в тебе совершенно другого человека. Ты всегда говоришь правду. Ты рискуешь собой ради других. Ты заботливый. У тебя огромное сердце. Ты отвернулся от Люсиль из-за того, что она убила нескольких незнатных людей. Да большинство королей даже не обратили бы на такое внимание. Ты борешься за правду и не задумываешься, чем эта борьба для тебя закончится.       Остановившись, Филипп посмотрел на Элию исподлобья.       – Знаешь, кому все эти качества отлично подойдут? – продолжила она. – Отцу. Ты станешь замечательным отцом. Идеалом для нашего ребёнка.       Она протянула руку и коснулась его щеки.       – А теперь пошли домой. Мне нужно присесть.       Дома Элии не стало легче. Боли продолжались, и в них она узнала знакомое чувство – схватки.       Она не хотела, чтобы на родах присутствовал кто-то кроме лекаря и мамы. Но лорд Гарлет настаивал, что, если Филипп вернет себе титул, и если сегодня родится мальчик, то его потом всю жизнь будут окружать неприятные слухи. Ведь если никто кроме членов семьи не может подтвердить, что королева сама его родила, то он вполне может оказаться подкидышем. Элия была слишком занята родами, чтобы спорить, так что она просто понадеялась, что губернаторша, вызванная отцом из города, не успеет приехать.       Нет, всё-таки успела. В замке Гарлет она оказалась спустя полтора часа после того, как к ней отправили гонца. Она явно неслась на всех парусах, чтобы поприсутствовать при рождении королевского ребёнка. О том, что Филиппа лишили титула, ей не сообщили. А поскольку на таких событиях она раньше не бывала, она и не заметила, что всё шло не так как положено. Мало свидетельниц. Нет посланниц, которые ходили бы в мужскую комнату и сообщали новости. Да и мужская комната слишком близко. Рядом с роженицей была мама: держала её за руку и подбадривала. Элии даже разрешали пройтись, когда захочется. Она держалась молодцом и совсем не жаловалась.       А когда лекарь положил ей на грудь новорождённого ребёнка (просто немыслимое нарушение протокола), она светилась от счастья: всё прошло идеально, так, как она хотела, а не так, как обязывали правила. День ещё был в самом разгаре, лучи солнца падали на ребёнка, он жмурился, плакал и неловко дёргал крошечными ручками.       – Девочка, – расплакавшись от счастья, говорила леди Гарлет.       Элия, всё ещё дрожа от напряжения, прижимала малышку к себе. Её она никогда не отпустит. Никому не отдаст. Она не разожмёт объятья пока жива. Как-то тут оказался Филипп. Он что-то ей говорил, трогал её и их девочку, улыбался, потом снова говорил. Элию просили отдать малышку лекарю, чтобы он её обмыл. Но Элия вцепилась в неё мёртвой хваткой. Она мотала головой. Сударь Эвандер уверял, что не навредит ребёнку, но Элия была непреклонна. Эта небольшая неурядица быстро разрешилась: Филипп пообещал Элии, что сам омоет дочку, и тогда она передала малышку ему в руки.       Торжественного объявления имени тоже не было: все и так знали, какое молодые родители приняли решение. Когда всех пустили в родильную, родственники и теперь уже бывшие придворные столпились вокруг младенца, пока Лоренс сидел возле кровати сестры. Измотанная, она улыбалась ему.       Элия попросила, чтобы колыбельку перенесли в её спальню, и с этих пор не спускала с дочери глаз. Она отказалась от кормилицы и попросила Филиппа перебраться к ней в комнату, чтобы кто-то из близких постоянно приглядывал за Розой. Первые несколько суток Филипп и Элия и правда сами несли дежурство. Но на шестой день, окончательно вымотанная, Элия согласилась на несколько часов передать Розу сначала маме, а потом и Лоренсу. Выспавшись и наконец отойдя от шока, она согласилась принять помощь нянечки. Из города лорд Гарлет выписал Элии помощницу – дочь их старой служанки Мейв.       Впервые проспав всю ночь напролёт и приняв горячую ванну, Элия посмеялась над своей глупостью. Стоило бы так следить за ребёнком в прошлый раз, в столице. Но здесь её дочку все любят. Здесь нет чужих, тем более теперь, когда двор распущен. Злой, агрессивный мир остался за стенами дома.       Ещё с мокрой головой Элия подошла к колыбельке дочери. Нянечка только что её подмыла, так что Роза, чистенькая и свежая, лежала, открыв глаза и перебирая ножками, как будто уже собралась куда-то идти. Все волнения отступили. Любовь в очередной раз окончательно победила страх в сердце Элии.       На пороге появился Филипп с кувшином молока и тарелкой булочек с маслом. Они устроились на кровати. Кто бы мог подумать, что он станет таким? Всю первую неделю, пока Элия отвергала чужую помощь, он исправно просыпался по ночам, и по утрам, и по вечерам. Он укачивал, купал, убаюкивал. Разве что кормить он не мог. Но пока Элия кормила, он сидел рядом, развлекал её, помогал не уснуть. Кто бы мог подумать, что он станет таким? Или он всегда был таким, просто пока ему не о ком было заботиться? На самом деле, всё это уже не важно. Элия ещё никогда не была так влюблена в него, как сейчас, так что детали её не интересовали.       В тёплый октябрьский день они вместе сидели в гостиной. Роза, только что укачанная Филиппом, уснула в колыбельке. Тут в комнату вошёл Лоренс и, как бы между делом, сказал, что Марта уже уезжает. Она только что заходила к нему попрощаться. Филипп опустил глаза. Он как будто обдумывал решение по крайней мере вселенской важности. Потом он встал, одёрнул рубашку и уверенно направился к выходу. Доверив Розу брату, Элия пошла за ним.       Марта уже спускалась с парадного крыльца. Слуга нёс её скромную поклажу. Она обернулась, услышав за собой шаги.       Элия заметила, что Филипп ещё медлит, и потому подошла попрощаться первой. Она крепко обняла Марту. Вспомнила их первую встречу. Какие глупости она тогда думала, ревновала Филиппа к ней!       – Когда-нибудь я совершу что-то великое, и вы будете гордиться, что дружили со мной, – сказала Марта, отпустив Элию из объятий.       – Я уже горжусь, – и это чистая правда. – Пожалуйста, пишите почаще. Не забывайте нас.       – Ни за что не забуду, – Марта ещё раз сжала руку Элии, когда увидела, что та прослезилась.       Отступив от Элии, Марта жёстко посмотрела на Филиппа. Он так и стоял на пару ступенек выше. Она хотела быть на его стороне. Хотела служить ему. Он сам всё разрушил. Он сам оттолкнул её, когда объявил о конце войны, другими словами, объявил, что не будет сражаться на её стороне.       Наконец Филипп подошёл ближе. Он посмотрел Марте в глаза и – внезапно – протянул ей руку. Не ладонью вверх, чтобы она положила свою руку сверху для поцелуя. Нет, он просил рукопожатия.       Удивлённая, но полная гордости, Марта решительно пожала ему руку.       – Когда решишь вернуться, мои двери будут для тебя открыты.       Марта кивает. Только бы не расплакаться. Кто бы что ни говорил, это её король.