Это не...

Свет в рыжих волосах белит кончики и красит красным тени от ресниц. Он никогда не обращал внимания, что у его партнера настолько отвратительно длинные ресницы. Рассматривать Чую, пока тот спит — новое увлечение Дазая. Основное условие игры — не быть пойманным, награду Дазай пока не придумал; хотя — мягкий излом бровей и разгладившаяся морщинка в углу рта — вполне могут ее служить. Дазай считает веснушки, сбивается на 5-6-7-идесяти и упорно начинает с начала. Самая первая — на щеке под левым глазом. Особо яркая рыжая звездочка. Дальше — на сантиметр ниже, темная точка, Дазай поначалу думал, что это родинка. Накахара поводит плечом, сократительное движение, слабое трепыхание мышц шеи, — просто инерционное движение, эволюционная защита тела от неподвижности и смерти, — но сердце Дазая несвойственно сжимается ледяным предвкушением и тревогой. Он чувствует себя как этолог на расстоянии броска от особо опасного хищника, хотя и знает, что Чуя не проснется раньше чем через несколько часов. Смерть несущий божок в крохотном тельце — Юмор парадоксален, как и жизнь. Поэтому Дазай шутит, абсурдно и нелепо, сам смеясь над собственными шутками: не может же кто-то действительно поверить в беспомощность и хрупкость святилища хтонической сущности. У Чуи широкие плечи и шея совсем не похожая на длинную шею Дазая, которую кажется что может переломить слишком резкий вдох; у Чуи кинжал грудины надежно спрятан в упругом корсет мышц. Сила распирает Чую даже когда он спит. Сила видна в его загорелой коже, сбитых костяшках, в сильных округлых изгибах на руках и ногах, в ярких волосах, в здоровом румянце. Дазай двигает своими пальцами по ладони Чуи, бессмысленно сравнивая по сотому кругу. Весь Дазай — это нелепые наросты тонких мышц на переломанных ребрах; это щетинящиеся из-под кожи кости; это тонкая мембрана поверх выпирающих позвонков и никакой защиты нервных волокон спинного мозга; это набухающие измученные вены; это натянутые жесткие жилы. Игла, которая у Дазая уродливо топорщится в уродливом орнаменте чернеющих синяков и изгибов шрамов, У Чуи красиво входит в локтевой сгиб. Кровь у Дазая черная, густая, порченная, сгнившая еще в венах, но именно она сейчас удерживает Порчу от уничтожения своего вместилища. Запавшие тусклые глаза на осунувшемся лице с блеклой кожей отражаются в посудине на разделочном столе, и Дазай смещается в кресле, чтобы больше не встречаться взглядом с самим собой. Тело Дазая движется только его бесконечным упрямством и регулярными капельницами Мори. Витаминный заряд для оболочки его разума. Весь Дазай сплошной парадокс. Его интеллект — крылья возносящие Икара все выше к солнцу, чтобы насмерть разбить после падения. Дазай с маниакальной педантичностью вскидывается каждый час, стряхивает с себя дремотное наваждение, рассматривает Накахару занося в каталог памяти новые и новые детали. Следы от подростковых прыщей кажутся Дазаю такими же прекрасными мазками, как и те, которыми выполнена Мона Лиза. Дазай может сравнить — он видел непримечательную девчонку в Лувре, и не понимает как остальные не видят насколько Чуя бОльшее произведение искусства. Дазай заражён им, Дазай болен, Дазай опьянен мыслью что его способность, что этот приятный, но бессмысленный, довесок к его злобному хищному интеллекту, так идеально гладко дополняет способность Чуи, спасает его. Дазай чувствует странную ценность собственной жизни. Мори не глуп, он умеет увидеть преимущества, умеет распорядиться ресурсами в своих руках. Дазай только его вассал, интеллект без опыта всего лишь клубок нитей, Мори же творит из него ришелье. Но Мори ошибается, видя Смутную Печаль единственной значимостью, так удобно бесконтрольную, разрушительную, радиоактивную. Но, может, это и к лучшему. Его не обрадует что строгий ошейник, поводок от которого держит Дазая у его ног, и который потребовал от Мори много крови, Дазай добровольно готов переложить Чуе в руку. Способность Дазая — ледяная паутина под кожей. Способность Чуи — поток обжигающего тепло вокруг него. Аналитический ум Дазая трезво подсказывает тому держаться подальше, чтобы не обжечься. Психика Дазая истощена развитием и темпом его разума; психика Дазая — пучина нестабильности с тонкой корочкой безумия; это еще молодое безумие тянется к бесконечно старому бездушному божку, как замерзший бродяжка к огню. Святостная жаровня прижигает льдистые язвы чужого помешательства. Рядом с Чуей неистовство внутри Дазая притихает. — Дазай…? Дазай продолжает контролировать дыхание, притворяется спящим. Он забрался на кресло с ногами, вытянув руку с иглой в сторону — Мори зафиксировал нейлоновую трубку несколькими кусками пластыря. Не то, чтобы Дазаю она была нужна. По собственному мнению, он в полном порядке. Но Мори — босс и вроде как его опекун, устанавливает иглу и приказывает сидеть смирно, пока капельница не закончится, в составе — обычный изотонический раствор . Лучше бы морфий. Но он положен ему только в крайнем случае, а у Дазая случай не крайний — несколько сломанных ребер и ушибов. Удивительное везение, когда ты обрушился вместе с целым этажом, а затем еще и сверзился с нескольких метров в обнимку с напарником. Пальцы второй руки Дазай сжимает на голой щиколотке напарника. Для этого пришлось стянуть ему носок, который Дазай спрятал в карман. Помимо носка, у Дазая в карманах: чеки с прошлой недели, из аптеки и ларька, где он покупает сигареты, несколько разных бычков, жвачка, несколько сливочных карамелек, дохлая пчела, которую он нашел на подоконнике, розовый бантик, который парень стащил у Элис, пустые обертки, несколько патронов одного калибра, порванный плетеный браслетик из голубых и розовых ниток, зацепившийся за ветку и попавшийся ему на глаза. Настоящая мусорная сокровищница — когда вернется в свой контейнер, все равно все выкинет. Он не знает, зачем — просто засовывает в карман все интересное. Арахабаки, несущего Порчу, рядом больше нет — Дазай почти может это увидеть, особенно когда закрывает глаза. Способность Чуи — это приятное тепло-тепло-тепло, стабильное, уверенное, Порча — обжигающий пульсирующий взрыв, от соприкосновения с которым у Дазая сводит мышцы. Дазай видит, но молчит, продолжая касаться Чуи. Дазай неудобно согнул свое длинное тело, чтобы прижаться щекой к горячему бедру под тонкой простыней; ногти на пальцах болезненно синии, как и уголки губ, как и тени на запавших щеках, под закрытыми глазами. На коже мурашки, и острые коленки инстинктивно поджаты к груди; в помещении тепло, Мори позаботился об этом. В этот раз Арахабаки сопротивлялся долго, по настоящему долго, несколько часов, и Дазай знает, что ему холодно от использования его способности. Поэтому он просто размеренно дышит, притворяется спящим и ждет. Ему на затылок опускается тяжелая горячая ладонь, сгребает темные спутанные волосы и несильно тянет. Чуя снова зовет его по имени. — Я знаю, что ты не спишь. Чуя сипит; Дазаю приходится напрягать слух, чтобы его расслышать, но он упрямо продолжает сопеть. Рука разжимается, но продолжает греть затылок. Чуя длинно выдыхает. Дазай осторожно приоткрывает глаз, сталкивается с тяжелым, но ясным голубым взглядом; он преувеличенно кокетливо хлопает ресницами и дует губы, довольный ответным закатыванием глаз Чуи. — Сколько пострадавших? Дазай знает: Чуя ненавидит больницы, ненавидит собственную беспомощность. Ненавидит, но тошнотворно ответственно выполняет все врачебные рекомендации Мори и раздраженно ворчит на гримасы и нытье Дазая. Просто идеальный пациент. А Дазай ненавидит эту уродливую тоску и вину в голосе Чуи. Поэтому Дазай старательно гримасничает и тянет: — Дай-ка подумать. Кажется… Хм, примерно… А. Ни одного. Под «пострадавшими» Чуя имеет в виду «убитых не по плану», словно есть разница сколько людей умирает — десяток или несколько. Дазай видит безобразное облегчение в коротком выдохе и расслабленной линии рта, в разгладившейся морщинке между бровями и в дрогнувшей руке в его волосах. От этого Дазаю становится тошнотворно хорошо, от этого вязкое тепло мурашками стекает по загривку. Дазай усердно весело хмыкает и хвастается, слегка преувеличивая. — Ты уронил на меня целый дом! На самом деле, Чуя не позволил кускам бетона, кирпича и стекла превратить Дазая в фарш. Это была бы не самая приятная смерть. Но чувство вины Чуи никак не зависят от слов Дазая, поэтому тот мстительно его поддразнивает. Это уже третий раз, когда во время миссии Арахабаки прорвался и перехватил управление, и Дазай знает, что скоро будет четвертый. Мори требует от Чуи контроля над своими способностями, над Арахабаки. А Чуя — Чуя хороший мальчик, послушно открывает сознание и внутренности разъедающей мощи чертового божка, и снова-снова-снова оказывается на этой кровати, с капельницей в руке, с кровью Дазая в венах. — Сам виноват. Чуя, морщась, сдвигается к краю кровати и тянет Дазая за волосы следом. Дазай послушно разгибается, кряхтит, трясет освободившейся рукой, оставив вторую забавно оттопыренной из-за капельницы; он неловко закидывает ногу на койку, задевая каблуком ботинка светлую простыню, оставляя грязный след, переносит свое нелепое тело следом. Накахара ниже, на кровати еще полно места, достаточно, чтобы Дазай мог вытянуться в полный рост, но тот сворачивается голодным пауком вокруг него, утыкается носом в подмышку, жмурится от терпкого запаха пота, трясется от контрастного жара, в который хочется провалиться, чтобы хотя бы ненадолго ушел этот ненавистный холод. Сломанным ребрам нравится новое положение больше предыдущего, но боль полностью не утихает, а давление на легкие словно усиливается, и Дазай сбивается на несколько резких коротких вдохов. Чуя переносит ладонь с волос на шею, потом на спину, царапает через рубашку выступающие позвонки, нащупывает сложенный плед. Шлепает им на вихрастую голову, и Дазай жалобно театрально скулит: — Ай-ай-ай! Ты такой жестокий. — Заткнись. Чуя хлопает ладонью по гениальной голове через плед, и ворчит: — Идиотина. Разверни. Мне неудобно. Дазай демонстративно сопит, но благодарно укрывается пледом, накидывая свободный кусок на забавно торчащие из-под простыни стопы Чуи — одна голая, вторая в носке. — Я же не такая кисейная барышня, как ты. Я в порядке. Чуя прикрываясь усталость, не отвечает, а снова возвращает пальцы в волосы Дазая и тянет, но тому хочется укутаться в это тепло, остаться в нем навсегда, поэтому молчит. Он напоминает Чуе кота, наглого уличного кота, — фыркает, ноет и ершится, иногда болезненно кусается, но тянется к ласке. Через тонкую кофту холод от пальцев Дазая заставляет Чую поежится, а потом и вздрогнуть, когда тот мстительно засовывает их под ткань и прижимает к обнаженной коже. Скребет короткими ногтями по напрягшемуся животу, цепляясь за темные жесткие волоски на животе ближе к паху, ведет раскрытой ладонью, располагает пальцы вдоль ребер. Острая коленка врезается Чуе в бедро, пока Дазай крутится, каблук проезжается по икре, и Чуя оказывается в костлявом капкане. Чуя терпит, только шипит: — Куда ты в обуви лезешь? Но не мешает ему укладываться, поскольку у него под пальцами — напряжение и натянутые подрагивающие мышцы, а выдыхает Дазай ему в бок слишком часто. Чуя знает этого изворотливого угря, чтобы разбирать, когда тому больно. В этот раз Дазай успел достаточно быстро. Чуя смутно помнит, словно со стороны, как тот прыгает на него с третьего, бывшего пятым, этажа, повисает на плечах, тянет к земле, сжимает пальцы на загривке, и они оба летят вниз. Чуя отключился до того, как они оказались на земле. В тот момент Чуе показалось, он почувствовал грань между собственным сознанием и тем, что представляет собой Арахабаки. Ему показалось, в следующий раз у него получится продержаться дольше; в один день ему, возможно, даже не понадобится капельница, суточное отлеживание и переливание. Но сейчас — кровь Дазая и распирающая пустота. В течение суток это ощущение будет ослабевать, пока не исчезнет полностью, пока Чуя снова не сможет чувствовать. Сможет чувствовать ту силу, с которой воздух давит на кожу, с которой гравитация удерживает объекты на поверхности земли, с которой каждая капля воды падает на землю, с которой многотонные облака движутся по небу. Чуя шевелит пальцами босой ноги. Чертов клептоман. Накахара снова вздрагивает, когда подмышкой становится влажно и горячо. Пока Чуя задумался, Дазай под пледом ухитрился задрать ему кофту, носом уткнулся в волосы в подмышке, а ртом — к чувствительной коже ниже. Он даже успел просунуть руку под поясницу, а из второй выдернул иглу — хорошо, что Мори предусмотрительно устанавливает Дазаю тонкие бабочки, — и теперь мял его косые мышцы. — Эй. Дазай откликается неразборчивым мычанием и щиплет Чую за бок. Тот в ответ царапает ногтями кожу головы и сжимает кулак с намотанными на пальцы волосами. — Что сказал Мори? Чуя может узнать это и сам с утра, но ему слишком неуютно в стерильных амбулаторных условиях медицинского кабинета. К тому же, он не чувствует себя настолько плохо. По шкале хуевости даже до двойки не дотягивает, особенно, когда этот мудак с таким неприкрытым удовольствием щупает его живот и бока, а его язык теперь широко и горячо вылизывает его грудь, иногда задевая сосок. Чуя наугад лупил Дазая по голове, требуя ответить на вопрос. Дазая звучит глухо и недовольно, а каждое слово остается на коже влажным дыханием. — Бухтел по поводу сигарет. Сказал, что если будешь столько курить, то не вырастишь. Значит, он в порядке. Иначе бы Дазай дословно передал предписания босса, а не язвил. Чуя толкается коленкой в ногу Дазая несколько раз, пока тот не сдвигает ее в сторону, но продолжая вжиматься в Чую. — Тогда какого хрена ты тут развалился? Свали нахуй. Дазай тихо смеется и прижимается губами прямо к солнечному сплетению, затем поворачивает голову, вжимая ухо во влажную кожу, чтобы чужое сердцебиение отдавалось почти в самую барабанную перепонку. Чуя знает, что Дазай от него не отойдет ближайшие сутки. Будет придумывать нелепые и глупые причины для этого, но не отлипнет. Без своих способностей Чуя не остается безоружным, может, он стреляет и хуже Дазая, но он быстрее и сильнее. Даже в более худшие времена он не опирался только на Гравитацию, а сейчас в его распоряжении целый отряд, навыки ножевого боя, деньги, в конце концов. Чуя никогда не обсуждал это с Дазаем, да и чертов ублюдок с несмешными шутками, портативной приставкой, сырными чипсами и подпиской на Netflix был хорошей компанией. Чуя не знает, кому на самом деле это нужнее — ему или Дазаю. Чертов ублюдок с его навязчивой тактильностью, который забирался к нему под одеяло, лез в душ, лип, несмотря на брань и тумаки; у которого, с его неуместной гиперсексуальностью, вставало даже на хмурый взгляд; у которого полностью отсутствовала брезгливость, иначе как объяснить, его желание облизывать, обсасывать, обнюхивать каждый участок тела Чуи, даже когда тот еще не был в душе. Вот и сейчас — вжался лицом в живот, едва ли не пуская слюни, а ногтями скребет по пояснице, хотя Чуя буквально каждым сантиметром кожи чувствует, насколько он потный и грязный; и можно даже не пытаться оттащить бинтованого идиота. Дазай сползает еще ниже, похожий на кузнечика своими неловко согнутыми ногами, торчащими из-под пледа, и скулит Чуе в пупок, вызывая волнительные мурашки от загривка по позвоночнику вниз. — У меня постельный режим! На меня упал дом. Чуя отругивается вяло, почти неохотно. Дазая приятной тяжестью прижимает его бедра к кровати. — Вот и вали в свою постель. — Ты что, прогонишь напарника, в холод и темноту?.. Чуя чувствует усталость и перенапряжение каждой мышцы в собственном теле. И он видел насколько помят Дазай. — …После всего, что я перенес? У меня все сломано, я сам не дойду. И он, хоть убей, не понимает, где тот находит силы так активно елозить на нем. И еще большее недоумение вызывает собственный стояк. Чуя хрипло материться, сдаваясь. Откидывает плед, смотря в раскрасневшееся смешливое лицо Дазая. Он прижимается к низу живота Чуи щекой, так что бугор на боксерах Чуи прижимается ему к шее, на палец Дазай наматывает темные волосы лобка, стянув резинку боксеров пониже. — Засранец, — цедит Чуя. Сжимает рубашку Дазая и дергает его на себя; стукается зубами о его челюсть, утыкается носом в острую гладкую щеку; стискивает пальцами загривок Дазая, находит наконец его широкий улыбающийся рот и целует. Толкается языком в его рот; Дазай на вкус как кислый кофе и сладкая карамель, тот охотно лижется в ответ, одной рукой упираясь в живот Чуи, почти в кость бедра, на локте предплечия второй руки удерживает вес своего тела. Внизу живота плавно приятно теплеет, Чуя пытается быть мягче и медленнее, ему хочется нежиться под этим легким давлением тела сверху, и он притормаживает напор Дазая. Мягко прикусывает его язык, проводит кончиком своего по внутренней стороне нижней губы, втягивает ее в рот и посасывает. Двигает бедром и удачно упирается в пах Дазая. Тот в брюках, и давление через плотную ткань усиливает ощущения. Дазай стонет ему в рот и отстраняется с чмокающим звуком, облизывает собственные мокрые припухшие губы. Чуя отпускает его загривок и перекладывает ладони на бедра, плавно ведет вверх и просовывает большие пальца под рубашку. — Почему ты ее до сих пор не снял? Она грязная. — Я замерзну, — ноет Дазай. Чуя ведет ладонями вверх, задирая рубашку сразу до сосков, и Дазаю приходится задрать локти вверх, чтобы складки ткани не давили подмышками. — Снимай, кому сказано. И брюки. Дазай специально елозит у Чуи на паху, переминается своей костлявой задницей, стягивая брюки и нижнее белье, и от этого больно и хорошо. Чуя подцепляет пальцами бинты и дерет их. Они, грязные и потрепанные, легко расходятся под крепкими ногтями. Под бинтами — черные синяки на боках и несколько свежих рубцов под ключицами. Чуя мстительно сминает между пальцами соски парня, массирует до чувственной припухлости. Тело у Дазая, со всеми этими шрамами, синяками и порезами, возмутительно чувствительное. Дазая стонет и нелепо зажимается, по-собачьи прижимает локоть к синяку, пытаясь его прикрыть. Чуя обратил бы на это внимание, но Дазай бдительно отвлекает, ведя по животу Накахары вниз, не останавливаясь на резинке трусов, а дергая ее вниз. У Чуи стоит — влажно и крепко. Тот рассеянно думает — чтобы он весь так стоял, как у него стоит. А потом уже не думает ни о чем, потому что Дазай сжимает его член под головой в сухой ладони и ведет вниз. И это опять-таки больно и хорошо. Два слова, которые описывают любой контакт с Осаму — больно и хорошо одновременно. У Чуи от прилива крови вниз и отлива от голова, шумит в ушах и горит внизу живота. Он переносит руки на бедра Дазая, мнет ягодицы, чувствуя под сильными пальцами острые кости и мягкие мышцы. Чуя оттягивает их в сторону, проводит средними пальцами по межъягодичной складке, давит на колечко мышц ануса, до дрожи в мышцах сдерживая себя от того, чтобы проникнуть сразу обоими пальцами внутрь. Дазай прижимается к Чуе, громко сопит ему в ухо в предвкушении, снова переносит вес тела на локти предплечий; его трясет от напряжения и возбуждения, а член трется о живот Чуи. От него пахнет потом, порохом, кровью и чертовой сливочной карамелью, зрачки ненормально огромные, на висках и верхней губе выступили капли пота, паршивые бинты щекочут подбородок и лоб; Чуя не удерживается — прижимается губами к обнаженной коже рядом с порезами, слизывает соленую пленку пота и крови, прикусывает и всасывает, оставляя темные засос. Дазай стонет, прогибаясь, и задевает головку члена Чуи своим, тот стонет ругательство, толкается бедрами вверх, пропихивает сразу оба пальца на сухую внутрь Дазая на две фаланги, снова матерится; Осаму вторит ему высокой нотой. — Бляяять! — Блять! Чуя влажно рычит Дазаю в кожу, злясь на собственное нетерпение и на жадную горячность Дазая, — желание насадить того на собственный член без подготовки и смазки почти немыслимо. — Замри, еб твою мать… Дазай тяжело дышит с хриплыми всхлипами, и Чуя отрешенным отчаянием решает что все, хватит, — наигрались. — Я сейчас вытащу. Дазай мотает своей дурной башкой, от чертового неясного трения член у Чуи горячо пульсирует и думать становится почти больно. Осаму зажимается, и умоляюще выстанывает: — Нет, нет, нет, стой! Тут есть мазь! Мори синяки мазал… Дазая буквально трясет, и Чуя поражается, как тот умудряется нащупать на медицинском столике тюбик, сжимает в кулак и слепо толкает себе за спину. Чуя медленно вытягивает пальцы, видя как от этого рука Дазая содрогается, и только со второй попытке забирает крем. Быстро смазывает указательный и средний пальцы одной руки и снова проталкивает их внутрь упругих мышц, второй — зажимает тюбик и одновременно оттягивает ею ягодицу в сторону. Мазь жирная, пахнет чем-то травяным, и пальцы по ней приятно скользят. Дазай прижимается грудью к груди Чуи и одобрительно мычит, когда тот смазывает и разминает мышцы ануса. Между ними горячо и влажно, если бы не шум в ушах и дробный стук собственного кровообращения, Чуя чувствовал бы как колотится сердце Дазая. Тот уже полностью лежит на нем, царапая обломанными короткими ногтями плечи, и тихо постанывает, слюнявя подушку. Накахара сгибает пальцы, нащупывая комок простаты, и ему приходится обхватить Дазая поперек спины и вжать обратно в свое тело, чтобы тот не свалился нахрен с неудобной медицинской кровати. Наволочка трещит в зубах Дазая, и Чуя отстраненно радуется, что тот кусает подушку, а не его плечо. Чуя вытаскивает пальцы, и Дазай влажно скулит ему в щеку. Тюбик в мазью Чуя раздавил в кулаке еще когда пытался удержать Дазая неподвижно, поэтому он просто собирает пальцами свободной руки размазанную по всему кулаку жижу, как может быстро наносит на свой член и, придерживая под головкой, проталкивает внутрь Дазая. Больно и хорошо. Они стонут одновременно. Чуя тяжело сглатывает, заставляя себя удерживать бедра неподвижно, осторожными движениями разжимает руки и укладывает ладони на бока Дазая. Хрипит: — Ты как? Дазай хрипло хихикает, опирается ладонями в кровать и толкается назад, до влажного пошлого хлопка, полностью насаживается на член Чуи, вырывая у того гортанный звук, между стоном и матом. Рот и подбородок у Дазая влажный, на щеках мокрые следы слез, но губы сложены в ухмылку. Чуя ведет скользкими ладонями вниз, укладывает пальцы на выпирающие кости таза любовника, мягко массирует их по кругу. У Чуи руки по запястья перепачканы жирной мазью с пахучей отдушкой, в которой ему чудится мята и что-то луговое; пальцы — ватные и плохо гнутся, а на нижней губе — красный развод от капель крови выступивших из порезов Дазая. Дазай упирается ладонями в спинку кровати, и Чуя видит, как сильно дрожат обе руки. И черный синяк на боку не кажется просто ссадиной. Дазай тяжело дышит, почти задыхается, и жмурится, но упорно двигается — поднимается и опускается с тихими сдавленными стонами. — Какого хуя...? Чуя крепко сжимает Дазая за талию и резко поднимает бедра, вбиваясь в того, нарушая бешенный ритм, вырывая у Дазая длинный высокий вой. А затем резко его переворачивает, под невнятный всхлип полностью выходит. Дазай неправильно-сломано дергается, протестующе отрывисто вскрикивает, и Чуя слышит в этом звуке боль. Накахара материться и пихает Дазаю под спину подушку, и только после этого снова входит слитным толчком. Собственные яйца кажутся непорно тяжелыми, а член пульсирует, так что ему приходится до судорожной дрожи напрячь живот, чтобы не продолжить дальше вбиваться в упругую горячую тесноту. Чуя раздраженно рычит, наотмашь шлепает ладонью по бедру пытающегося елозить Дазая и наконец делает то, что было нужно сделать намного раньше — ощупывает его ребра. Тот стонет и продолжает елозить, пытаясь вывернуться из-под осмотра, но, чтобы не упираться макушкой в спинку кровати, приходится упираться локтями в матрас, Чуя одной рукой крепко сжимает его бедро, да и сама поза не дает Дазаю особо простора для движения. — Блять, Осаму. С чуиной интонацией имя Дазая звучит как мат. Накахара останавливает ладонь прямо поверх ноющего синяка и намеренно медленно давит, ощупывая ребра. Те послушно продавливаются, Дазай вскрикивает, прикусывает кончик языка и ноюще мычит. Он сжимается у Чуи на члене, пытаясь отвлечь внимание, второй рукой вцепившись в запястье Чуи, тянет вниз, от синяков. Это не так уж и больно, ему бывало куда больнее, но они, вообще-то, в процессе и немного заняты. И Дазаю совершенно не нравится, что Чуя смеет на что-то отвлекаться, когда его член так охуенно глубоко внутри Дазая. Дазай всхлипывает и умоляет, противореча сам себе. — Отвали, Чиби! Ты можешь просто начать уже двигаться! У Чуи окончательно отключает голову, когда он слышит такую интонацию от Дазая, и тот нагло этим пользуется. Он громко и показушно стонет, когда Чуя несдержанно толкается в него; но тот переходит на ритмичные, глубокие движения, и театральные постанывая сменяются бессвязными бормотаниями и всхлипываниями. Осаму в постели отвратительно честный. Накахара ускоряется, давит пальцами на свежие синяки, сжимает чужой член в кулаке, надавливает большим пальцем на уретру и по вискам Дазая катятся свежие предоргазменные слезы. Он резко сжимается, так что Чуе приходится остановиться, и кончает почти с рыданиями. Чуя наклоняется и, хотя у него мучительно ноют яйца и пульсирует член, нежно целует зажмуренные веки Осаму. Тот всегда плачет во время оргазма, и от чего-то Чуя находит это болезненно милым. Чуя медленно вынимает собственный член под сдавленный вздох, и делает несколько резких движений рукой по стволу, рассматривая мокрое, раскрасневшееся лицо Дазая под собой. Отрывисто надрачивая, Чуя кончает ему на живот. Несколько секунд еще бездумно сидит на коленях — в одной руке собственный еще твердый член, под пальцами другой — чернота синяка на переломах Дазая. У Дазая такой же пустой взгляд, направленный в потолок, левой рукой он бестолково ведет от живота к груди, размазывая чужую сперму. Чуя медленно восстанавливает дыхание и, наконец, несильно хлопает по еще влажному бедру Дазая. — Пошли в душ. Тот куксится, хмурит брови и ноюще давит, продолжая возить перепачканными пальцами по груди. — Не хочу. Я тяжело ранен, избит и оттрахан. Меня ножки не держат. Чуя молчит, стараясь контролировать дыхание, чтобы не спихнуть идиота на пол. Дазай слышит сопение, которое обычно предшествует удару, довольно лыбится и добивает Чую: — Отнеси меня на руках. — Ладно. Неожиданно соглашается Чуя, и садится, свесив ноги с постели, — поднимает собственный вес и вес Дазая, прижимает того одной рукой к груди. Дазая прикусывает кончик языка, чтобы не ойкнуть — он почти слышит, как скрипят треснувшие ребра. А Накахара встает на пол с Дазаем на руках, чуть пошатывается, но выравнивается; Дазай старательно обвисает у него на руках. Чуя дожидается, когда тот устроится удобнее и разжимает руки, аккуратно роняя придурка на пол. — Сам, блять, иди. Разожрался, как конь! — Это ты слабак, малыш мафиози! Дразнится Дазай, поднимается на колени. Бедра у него красные, со следами рук Чуи, по животу размазана сперма, и когда Дазай уворачивается от вялого пинка, то оставляет на полу влажный след, умудряясь размазать семя по собственной ноге до самого колена. Во рту у Чуи неожиданно сухо, а в паху почти болезненно тянет. Зрелище обнаженного грязного оттраханного Дазая, который ползет на карачках вперед, должно вызывать хотя бы брезгливость, но Чуя чувствует, что у него снова судорожно встает. Дазай наконец поднимается на ноги, хихикая; собственной наготы он даже и не собирается стесняться. Чуя думает, что им обоим необходимо сейчас же в душ, они, блять, грязные. К тому же, это прекрасное место, где он сможет трахнуть Дазая еще раз.