Что нам та Вселенная? (18+)

Слишком жарко... Почему закрыто окно? Намджун никогда не закрывал окно на ночь, так как любил от прохлады, царившей в его спальне, прятаться под одеялом. Была у него такая маленькая слабость... Но почему-то сейчас он чувствовал, как по его виску стекает капля пота, а шея вся мокрая. А ещё он, кажется, накрылся с головой... О, бля-я... Голова... Голова, как только он её почувствовал, громко стала намекать на то, что так пить в его возрасте — жестоко и глупо по отношению к своему тельцу, хоть и тренированному, но уже не, как говорится, новому. Намджун прорычал проклятье, повернувшись на спину, откинул с себя одеяло и замер, моргая с изумлением. Белый отштукатуренный потолок... Где это он?! Скосив глаза вправо, он с облегчением выдохнул: рядом с ним было пустое место, на подушке не было ничьей незнакомой головы, а значит, это была не та история, что он напился — забылся — подцепил — трахнул — и теперь надо вспоминать, как зовут и почему они не поехали в приличный мотель, а трахались в квартире омеги. Ну, то есть иных вариантов у него не было, потому что — а где ещё, если это точно не его дом. Но и омеги рядом не было, а значит... А нихера это не значит. Он мучительно сжал разламывающиеся виски пальцами и промычал: он не помнил ничего, начиная с того момента, как позвонил Юнги, и тот... Юнги! Намджун распахнул глаза и снова уставился в белёный потолок. Чёрт, Юнги! Это точно не была и его квартира тоже, так как и там были вполне себе приличные подвесные потолки, как и в доме у Намджуна. Кстати, какого хера Юнги не отвёз его домой?! Голова не давала ясно мыслить, так что, вздохнув, Намджун решил, что принцип "что тут думать — прыгать надо" в его ситуации наиболее подходящий. И он, сделав над собой титаническое усилие, сел, выпрямляя ноющую спину. Нельзя ему было на животе спать, совсем нельзя. Спина после этого с горечью напоминала ему о своём существовании, а Намджун не любил о ней вспоминать. Он быстро осмотрел себя: на нём была рубашка и костюмные брюки, то есть он не раздевался. И теперь понятно было, почему ему было жарко: в такой одежде да под одеялом любящий прохладу Намджун мог и тепловой удар схлопотать. Он быстро окинул взглядом комнату, отметил чистоту и порядок, а также немудрящую неновую мебель, большой цветастый блокнот на столе и несколько кактусов на подоконнике. И в голове сформировалась совершено отчётливая мысль, что эта комната ему совершенно незнакома. Но... Но зато очень хорошо был знаком аромат, который всё явственнее добирался до его замутнённого похмельем сознания: тёплый молочный шоколад с призвуком ванильного теста... "О, нет, — взвыл он про себя. — Пожалуйста! Только не это!" Он в ужасе снова похлопал себя по ногам: нет, брюки по-прежнему на месте. Воровато осмотрел постель рядом с собой: никаких подозрительных следов не было. "Может, обошлось, — в панике подумал он, молясь всем богам, чтобы его догадка была ошибочной. — Пожалуйста! Я в церковь схожу! Ну, пожалуйста! Только не у него... Как... Как бы я мог тут очутиться?.. Никак ведь, да? Не мог же я к нему завалиться пьяным и... О, блядь! Да нет же, ну! Может... Может, я у этого херова Хосока? — Новая надежда мелькнула ослепительной молниями и тут же укрылась тёмной тучей: — А тогда какого хера здесь так им пахнет?" Мысль была не пустой: запах булочек с шоколадом становился всё сильнее, он нежно дразнил обоняние Намджуна, медленно сводя его с ума. Омега... Его омега был здесь... или рядом, или совсем недавно был рядом... Он встал, морщась от боли и от страха, вышел из комнаты и тихо застонал от ужаса: эту стену, хотя на ней и были новые обои, он не мог не узнать. Сомнений не оставалось: он ночевал в квартире Чон Чонгука. А сам Чонгук... судя по мурчанию, доносящемуся с кухни, он был тоже тут — и прямо сейчас готовил там завтрак. "А, так это сон! — с облегчением выдохнул Намджун, но тут же прижмурился от раската грома внутри собственной черепной коробки: — Да хрена лысого... Во сне никогда так башка не болит... Сука-а-а... Да что происходит-то! Короче... Прыгать надо!"

***

Спина у Чонгука, обтянутая чуть растянутой светлой футболкой, с широко расправленными плечами и смугловатой длинной шеей над горловиной, были просто произведением искусства, не иначе. Конечно, Намджуну это могло показаться с похмелья, но это было и правда красиво. И аккуратно выстриженный затылок, и тонкая цепочка серёжки, и мягкий румянец на щеке, и прикушенная белоснежными зубами губа, и сосредоточенный взгляд в сковородку, где что-то шкворчало, издавая аппетитнейший запах, — всё это любой, вот совершенно точно любой бы признал воплощением всего самого прекрасного, что было на свете. Намджун, немного задохнувшийся от этой картинки, был в этом уверен. Может, он задохнулся ещё и от того, как мягко и вкусно здесь смешивался шоколад с запахом ванильных блинчиков, которые пёк Чонгук. Намджун безбожно и откровенно залип на этой картинке, и только его взгляд собирался спуститься чуть ниже, чтобы разглядеть под завязками фартука нечто ещё более прекрасное, чем то, что он уже увидел, как спина омеги напряглась и он резко повернулся, вздрогнув и сдавленно ахнув. Намджун испуганно заморгал и отступил на шаг: он никак не думал, что напугает Чонгука. Но тот уже взял себя в руки и сердито нахмурился. — Ты напугал! Нахрен так подкрадываться? — Я не подкрадывался, — пробормотал Намджун и растерянно уставился Чонгуку в глаза. — Доброе утро? — Доброе? — насмешливо ответил омега. — Точно доброе? В голове Намджуна на эту насмешку ответили осколки, звякнув и оцарапав его болью, и он тяжело вздохнул. — Ну... Можно воды? — спросил он. Чонгук ответил не менее тяжёлыми вздохом и взял со стола высокий стакан с водой. — Вот. Тут таблетка от похмелья растворена. — Он подал альфе этот стакан и покачал головой: — Ну, вы, конечно, вчера и напились... Намджун, которому от горьковатой воды сразу стало легче, кинул на него косой взгляд и кивнул: — Есть такое дело... Были причины. — И какие же? — Чонгук ловко отправил готовый блин в тарелку, на которой уже была стопка таких же — румяных, ажурных, изумительно тонко пахнущих ванилью — и повернулся к уже сидевшему за столом Намджуну. — Мы с твоим братом обсуждали кое-какие вопросы, — ответил тот и прищурился, с удовольствием наблюдая, как Чонгук затрепетал ресницами и, кажется, немного покраснел. — И без ста грамм там было не разобраться. Омега не ответил ему, он выключил зашумевший чайник и присел на край стула с другой стороны стола, перед пристально глядящим на него Намджуном. — Это... Это касалось их с Тэхёном? — тихо спросил он. Его глаза убегали от взгляда Намджуна, а губы чуть подрагивали, как и тонкие сильные пальцы на руке, что лежала на столешнице. И Намджуну очень захотелось взять эти пальцы, согреть их в своей ладони и попросить не волноваться так. Потому что волноваться на самом деле надо было ему, Намджуну, однако он отчего-то перестал даже стеснение испытывать. Здесь, на этой скудной кухоньке, околдованный тёплым, самым вкусным на свете ароматом, перед этим немного взлохмаченным пареньком в растянутой футболке, мятых шортах и тёмно-сером фартуке он внезапно почувствовал себя дома. Совсем дома. Как когда-то в детстве, когда он приходил в кухню к папе и тот кормил его, расспрашивал о его бедах и заботах, гладил по голове... Намджун улыбнулся и хотел было ответить на вопрос Чонгука, но тот ему не дал, он выдохнул, поднял взгляд на альфу и сказал убеждённо, хотя и с ноткой мольбы: — Прошу Вас, дайте Хоби шанс! Он прекрасный альфа! Он так любит Тэхёна! Я понимаю, Тэтэ — Ваш брат, Вы хотите для такого чудного омеги самого лучшего, но Хоби достоин его! Мой брат — самый благородный, честный и светлый человек из всех, кого я знаю! И он думает о Тэтэ всерьёз, понимаете? У них всё всерьёз! Они такие наивные и милые оба! Они думали, что я не вижу, что между ними происходит! Боялись, что, раз у нас с Вами всё... — Он растерянно заморгал и едва выговорил дрогнувшими губами: — ...ну, всё вот так... получилось, то я обижусь, то мне... и Вам тоже... Они прежде всего о Вас же думали! Что нам будет больно видеть их вместе. Чонгук смотрел на Намджуна огромными умоляющими глазами, и даже если бы он сейчас просил у альфы Вечность и пару коньков в придачу — Намджун не смог бы ему отказать. — Но ведь это не так? — зачарованно спросил Джун. — Разве тебе больно? — Мне — нет! — жарко, с готовностью ответил Чонгук. — Мне-то ведь что, это же я... Вас... ну... Он сбился, то, что он хотел сказать, явно смущало его. Но Намджун молчал, с упоением любуясь румянцем на смуглых щеках и блеском в оленьих глазах. Так что Чонгуку снова пришлось начать: — Я прошу Вас, отнеситесь к ним по-доброму, не рубите сгоряча! Тем более, что ведь уже ничего не поделаешь, а Тэхён сейчас так уязвим... Голос Чонгука затих, а сам он заморгал и свёл брови домиком, когда Намджун, до которого медленно начало доходить, тихо зарычал. "Мой Тэтэ-э-э... А у него течечка скоро, — вспомнил он пьяный голос Хосока. — Потому я и здесь..." — Вы что, — севшим голосом выговорил он, — пустили пьяного альфу к течному... к моему Тэ... к.. — Нет, нет! — тут же вскочив, возмущённо выкрикнул Чонгук. — Тэхён был уже в течке, когда Вы позвонили ему! Поэтому ему и пришлось мне всё-всё быстро рассказать вчера, во всём признаться. Чтобы я помог ваши нетрезвые тушки доставить! — Чонгук обидчиво покосился на сердито хмурящегося Намджуна и добавил вредным тоном: — Вы лыка не вязали, господин Ким! Глупости какие-то говорили, лезли к... в такси... Он вдруг покраснел и, кажется, разозлился, а вслед за ним отчего-то слегка покраснел и Намджун. Он не помнил ничего про "глупости", но почему-то у него было отчётливое ощущение, что он просился к Чонгуку домой сам. Как именно, он не помнил, но... что-то такое точно было. — И, уж конечно, Вас нельзя было в квартиру Тэхёна! — продолжил Чонгук. — Поэтому я разрешил Вам спать здесь! — Намджун почувствовал себя неуютно, бешенство спало, уступая место чувству вины. А Чонгук, почуяв смену его настроения, нажал: — И вообще, как Вам в голову могло прийти, что Ваш брат допустил бы до себя пьяного альфу?! Что за дикость! Нет, мы не дали Хоби полезть на него сразу! Он ночевал здесь, на диване. Это я был ночью с Тэхёном, ухаживал за ним! И утром уже разбудил Хоби, дал ему супа против похмелья и... отправил уже... это... Наверх. Намджун смотрел на него растерянно и пытался осознать реальность. В голове у него никак не укладывалась мысль о том, что в эту самую минуту какой-то наглый и почти ему незнакомый альфач трахает его нежного медвежонка, мальчика, которому он, казалось бы, так недавно впервые рассказывал о том, что вот именно таких альфачей надо бояться и как именно защититься от них, в какое место бить, если вдруг что. — Господин Ким, — робко, почти жалобно произнёс Чонгук, — я прошу вас! Поверьте Хоби! Он совсем на меня не похож! Мы двоюродные братья! Они с Тэ не истинные, но я уверен: Хоби никогда его не бросит, никогда не сделает ему больно, не откажется от него! Намджун прищурился и скривил рот в усмешке. — Нельзя ручаться ни за кого в этом мире, Чонгук, — сказал он, и ему хотелось бы, чтобы в его голосе не было этой старческой духоты, но он не знал, как ещё сказать об этом. — Твоя вера в твоего брата велика, но я-то его не знаю. И то, что он не похож на тебя, — это как раз в моих глазах минус. — Взгляд Чонгука прояснел удивлением, а Намджун, усмехнувшись, пояснил: — Я не сталкер, Гук, поверь, но ты же не думал, что я просто так забуду о тебе? Отпущу тебя, даже не попытавшись что-то узнать о своём... истинном? Последнее слово вышло хриплым и тихим, но Намджун отметил для себя, как дрогнули ресницы Гука, как приоткрылись его губы на этом слове и как лёгкий румянец, ушедший было с его щёк, снова зацвёл на них очарованием смущения. А ещё, судя по чуть испуганному беглому взгляду, было понятно, что именно так Чонгук и думал: альфа отказался, отпустил, забыл. Укоризненно покачав головой, Намджун продолжил: — Думал? Зря. Я многое о тебе узнал. И всё, что узнал, заставило меня ужасно сожалеть о том, что ты отказал мне. И что мне не двадцать и я не могу просто взять и... — Он смешался под ставшим внезапно острым и внимательным взглядом Чонгука и отвёл глаза, договаривая уже без энтузиазма: — ...и, наплевав на этот твой отказ, забрать тебя — просто забрать тебя себе. В двадцать это кажется таким простым и правильным. И думать о будущем хочется лишь как о чём-то прекрасном и без последствий. — А что в тридцать мешает подойти и... забрать? — тихо спросил Чонгук. Щёки его запылали, но он упрямо поджал губы и посмотрел на растерявшегося Намджуна прямо и даже... обиженно. — Твоя воля? — печально улыбнулся альфа. — Твоя гордость? Твоё нежелание мириться с тем, что ты обречён быть рядом с тем, кого не можешь принять? Моё уважение к твоим желаниям — и нежеланиям? В двадцать имеют значения только свои желания и кажется, что если нельзя, но очень хочется, то можно. А в тридцать пять понимаешь, что да, можно, но придётся платить втрое за такое вот "можно" сквозь "нельзя". И не только тебе. И, может, не столько тебе. В двадцать цена неважна — важен результат, и думаешь, что всё, что не получилось, есть время переделать. В тридцать пять уже вполне осознаешь прелести и трудности пути, учишься внимательнее относиться к процессу. Старость, мудрость, занудство — ты можешь называть это как хочешь. Чонгук сидел, опустив глаза, он покусывал губы и явно хотел и не решался что-то сказать. Намджун смотрел на него с мягкой улыбкой и медленно, осторожно высвобождал свои феромоны. Они должны были нежно укутать мальчика и хотя бы немного отогреть его, снять то чувство вины, которым был насыщен ставший недавно таким горьким шоколад. Ноздри юноши затрепетали, и на губах невольно распустилась розовой сакурой светлая улыбка. Они сидели молча какое-то время и просто дышали друг другом и своими невольно смешивающимися ароматами. И это — одно на двоих — дыхание было так прекрасно, что Намджун не смел прерывать молчание, желая, чтобы оно длилось вечно. — Травите меня? — вдруг тихо, не переставая улыбаться и не открывая прикрытых глаз, спросил Чонгук. — Успокаиваю, — отозвался Намджун, невольно улыбаясь ему в ответ. — Зачем? Со мной всё хорошо. — Чонгук вдруг поставил локти на стол и уткнулся подбородком в сгиб правого. — Всегда может быть лучше, чем сейчас, разве нет? — Намджун и сам слышал, что его голос стал глуше, обрёл бархатистые обертона: альфа внутри медленно, но верно, чуя добычу, поднимал голову. — Что же вам... нужно? — Глаза мальчика были по-прежнему прикрыты, а шелковые ресницы отбрасывали тень на скулы. Он был таким расслабленным, так доверчиво показывал, как нравится ему их смешавшийся аромат, что Намджун от страстного желания схватить его, укрыть от всех и ревниво кусать, не отпуская от себя, стиснул зубы и быстро напомнил себе, что испортить всё сейчас — это будет шагом в пропасть. Так что он лишь улыбнулся снова и сдавил внутри всё, что давало его запаху оттенки возбуждения. Нет. Не смей. — Я хочу, — тихо начал он, — чтобы ты пересмотрел своё решение о... нас. Я смирюсь с Хоби, тем более, что у меня похоже нет выбора. Ты ведь уже вполне знаешь Тэ? Он, видимо, всё решил для себя, раз твоего брата позвал, а не медбрата, как раньше. Поэтому твой брат, как и сказал, станет моим зятем. Но и я хочу шанс, Чонгук. Просто... не спеши теперь с выводами. Я ни на чём, как и прежде, не стану настаивать, навязываться не в моих правилах, но... Он заглянул в напряжённое лицо поднявшего голову омеги и поймал взгляд его влажных глаз — кажется, растерянных, может даже, испуганных, а может, и радостных? — Вы разве не узнали обо мне то, что хотели? — глухо спросил Чонгук и снова опустился щекой на сложенные на столе руки, прячась от Намджуна, пытаясь скрыть свои мысли и переживания. — Зачем Вам такой, как я? Как Вам может быть такой нужен? — А какой мне нужен? — мягко спросил Намджун и, медленно вытянув руку, коснулся пальцами пушистого вихра на макушке омеги. — Ну, как всем. — Чонгук усмехнулся. — Такой, как Тэхён... Я красивее его и не видел омег. А ещё — милый, тёплый, добрый. Идеальный. Как после него можно на меня смотреть? То есть... — Он немного смутился из-за невольной двусмысленности своей фразы, но Намджун молчал, внутренне горько усмехаясь, и он снова заговорил: — То есть вы же поняли... За ним любому альфе будет приятно ухаживать. Хоби всегда на него так смотрит, что мне кажется иногда: запнись Тэхён — брат будет просто счастлив, потому что сможет подхватить его, помочь ему. Я ведь не такой, господин Ким. — Он вздохнул и прикрыл глаза, а в голосе его внезапно прозвучала щемящая тоска. — Разве вы не узнали этого? Мне не нужна помощь, я могу всё делать сам... Я не буду для вас... Не буду... Как там хотят альфы? Малышом? Зайчиком? Д-деткой? Последнее слово ему явно далось с трудом и вышло особенно издевательски громким. Чонгук сжался, его плечи напряглись а пальцы стиснули предплечья до белизны. Он никак не отреагировал на прикосновение Намджуна, и тот осмелился ещё раз, и ещё тронуть поблёскивающий в солнце золотистым отсветом вихор. — Малышом? — тихо переспросил Джун и невольно улыбнулся. — Хрен с ним, с малышом. С зайкой будет труднее. — Чонгук зло цокнул, но головы не поднял и глаз не открыл. Так что Джун, усмехнувшись, продолжил: — Ты снова бежишь впереди паровоза, Чонгук. Не хочешь, чтобы тебе помогали, а сам за всех горазд решать: что думать, что чувствовать, чего хотеть. А потом, малышом и зайчиком называют не какой-то определённый тип омег, а тех, кто стал близок, о ком хочется заботиться, независимо от того, нуждаются они в этом или нет. Понимаешь? — Чонгук отрицательно хмыкнул, и Намджун пояснил: — Это всего лишь ласковые прозвища. Всего лишь слова. У меня есть друзья. С одним ты знаком: это Мин Сокджин, тот омега, которого ты видел со мной у такси. Ты тогда неправильно нас понял: у Джина есть привычка целовать на прощание всех друзей, именно он тогда был инициатором нежностей, а не я. Он умолк, но Чонгук никак не отреагировал, лишь в запахе проскользнуло болезненно терпкое — обида. Намджун продолжил: — Он замужем. И его альфа на полголовы ниже его. И плечи у Джина чуть шире, и ладони тоже. Юнги, его муж, невысокий, очень сильный, крепкий, накачанный, но не большой. Так вот он спокойно и при всех называет Джина малышом. И тому нравится, он не стесняется этого. Думаешь, Джин не может позаботиться о себе? М? Выдержки у Намджуна не хватило, и он осторожно провёл по голове Чонгука, поглаживая. Омега чуть напрягся, но... промолчал. Только ресницы затрепетали и шея вытянулась, словно он пытался... подставиться под ладонь? Намджун откинул эту крайне соблазнительную мысль, кратко помолился, чтобы благое настроение Чонгука оставалось таким как можно дольше, и продолжил отвлекать его разговором, тихо плавясь от ощущения под своими пальцами, которые легко и ненавязчиво путались в шёлке омежьих волос: — У Джина своя фирма, это ведь он делал тебе ремонт. А Юнги работает на меня. И всё-таки малыш у них — это Джин. И не потому, что Юнги старше, и не потому, что Джин — омега. Просто Юнги заботится о Джине, он ворчит на него, когда тот пропускает приёмы пищи, он злится, когда тот смеет его ревновать, потому что жизни без своего омеги не мыслит. Он... Он просто любит называть его вот так ласково, показывая, что относится к нему с заботой и нежностью, понимаешь? И позволяет Джину, когда тот может и хочет, быть слабым омегой в его руках. Иногда любому хочется побыть слабым в чьих-то объятиях и почувствовать, что тебя защитят, а ты можешь просто... показать свою уязвимость. Разве у тебя такого не бывает? Чонгук молчал, лишь дышал едва слышно да дрожал ресницами. А пальцы его легко и расслабленно лежали на предплечьях, больше не стискивая их. Намджун огладил пальцами висок юноши и снова зарылся в горячую густоту его волос — уже откровенно наслаждаясь тем, что делает. Чонгук порывисто вздохнул. Ему нравилось... Он не мог этого скрыть: его и тело выдавало, и запах, и то, что он молчал, не сопротивлялся. Зверь внутри Намджуна торжествовал, а сам он, натягивая вожжи и удерживаясь от особенно страстных желаний развить и закрепить свою маленькую победу, чувствовал странные, непривычные мурашки удовольствия от самого ощущения, что этот мальчик ему доверяет, что он так тих и спокоен под его рукой, что ему нравится то, что делает с ним его альфа. И он боялся думать о том, насколько же ему понравится что-то большее с этим омегой. Именно чтобы не думать об этом, он снова начал говорить: — Тебе необязательно соглашаться со мной сейчас, Чонгук. Не знаю, что ты имел в виду, говоря, что ты не "малыш" или не "зайчик", но пусть так. Не хочешь — я не стану тебя так называть. — Чонгук фыркнул и спрятал нос в своих сложенных руках, подставляя Намджуну свою макушку. И тот покладисто пропустил сквозь пальцы прядки подлиннее, а потом провёл по короткому ёжику на затылке юноши и сказал: — Предлагаю вообще начать с малого. Ты дерзкий и самостоятельный, я это признаю, и это то, что я о тебе узнал. А слабо тебе, такому смелому, перестать мне выкать? Чонгук вскинул голову — и пальцы Намджуна мазнули его по щеке. Они оба замерли, Чонгук заморгал и скосил глаза на вытянутую руку альфы. "А с хера ли?" — подумал Джун и ласково провёл пальцами по его виску, потом щеке и линии челюсти до подбородка. И Чонгук снова прикрыл глаза. На секунду. На одну маленькую секундочку — но прикрыл глаза под рукой своего истинного. Этого было достаточно. Намджун внутренне усмехнулся и убрал руку. — Прости, — вкрадчиво сказал он, — не хотел напугать. Так что, перестанешь говорить со мной так, будто я тебе совсем чужой? — А это не так? — отозвался Чонгук. Намджун сузил глаза и невольно поджал губы. Неприятно. Отчего-то было неприятно. Чонгук же виновато цокнул и сказал: — Да нет, я... Я не это имел в виду. Ну... Ну, х-хорошо. Вы хотите, чтобы я называл вас на... Как? — Джун, — ответил альфа. — Хочу, чтобы ты называл меня Джун. На крайний случай — хён. Справишься? Чонгук выгнул бровь и фыркнул: — Это вы меня так на слабо разводите что ли? — Слабо? — поиграл бровями Намджун. — На самом деле это не так просто — называть того, кто на пятнадцать лет тебя... — Не слабо, Джун, — поспешно ответил Чонгук и тут же насупился. — Джун так Джун, подумаешь, сложность. — Отлично, — кивнул Намджун, пряча улыбку. — А если на свидание позову — пойдёшь? — А Вы прямо быка за рога привыкли брать, да? — невнятно пробурчал Чонгук, глядя на него исподлобья. — Самый короткий путь — прямой, Чонгук, — кивнул Намджун. — Только не вы, а ты. А так — всё правильно. Кстати, как там поживает декан Чхве? Чонгук быстро отвёл взгляд и едва слышно произнёс: — Больше не... пристаёт. Вы... Т-ты... Ты был прав... Дж... Хён. — Сдаваясь, он обиженно поджал губы и отвёл глаза. — Хорошо, — мягко и ласково ответил Намджун. — Я же говорил, что будет трудно сначала просто по имени. Но я хочу, чтобы ты привык. Просто помни: мне очень приятно слышать своё имя от тебя. А насчёт декана, что же. Как я и сказал: короткий путь. И поговорить иногда — самое важное и простое в жизни. Хотя... — Он помолчал, а потом негромко добавил о том, что мучило его уже какое-то время: — Может, это был твой... короткий путь к какой-то цели? Чонгук тут же набычился, прищурился и уже было открыл рот, намереваясь сказать что-то явно не лестное для альфы, но тот его опередил, испугавшись, что перегнул палку: — Впрочем, это всего лишь мои мечты. Не обращай на меня внимания. Так... что? На свидание пойдёшь? — С ва... с... С тобой? — Чонгук явно и сам понимал, что вопрос тупой донельзя, но пока не готов был вот так прямо... — Хорошо, — сказал Намджун, поднимаясь. Понимание и терпение давались ему нелегко, а сомнения Чонгука задевали внутри что-то болезненно и жёстко, так что он решил действовать по-другому. — Вижу, что тебе надо подумать. Завтра в восемь заеду за тобой к твоему ресторану. У тебя же завтра подработка? Чонгук вскинул на него изумлённые глаза, а потом до него дошло, и он лишь кивнул, в досаде на себя прикусывая губу. — Отлично. — Намджун, глядя ему в глаза, снова потянул руку и осторожно погладил его по волосам, едва ощутимо, не нажимая — только чтобы почувствовать шёлковую свежесть под ладонью. — Я не буду заходить внутрь. Я и из машины не выйду. И если ты будешь не готов, то просто поезжай домой. Ничего страшного, я понимаю: сам после работы иногда едва дышу. Но если решишь, что не очень устал и можешь со мной встретиться, то, как выйдешь, набери мне и скажи, что освободился. Я подъеду к выходу. Хорошо? Ты ведь номер мой сохранил? Чонгук кивнул тут же. Не задумываясь. И Намджун едва сдержал рвущуюся на лицо довольную ухмылку. Лишь скупо улыбнулся и легко ущипнул мальчишку за кончик уха. А в ответ на возмущённое "Эй!" омеги лишь поиграл бровями и, спросив: "Проводишь?" — пошёл к входной двери.