II
8 февраля 2023 г., 23:14
Конец лета каждый новый день додавал им дары — пышные, цветущие, боязливые, что холод схватит их и сморщит. Беда вместе со всеми не выходил, а выбегал на каменную извилистую дорожку, которая спуском вела в море травы. Монахи рассаживались под деревьями с фолиантами или пергаментом, энергичным шагом выходили из мастерской на открытый воздух. Рано, но уже срывались яблоки — и слышался удивленный и веселый смех, стоило им упасть и глянцевым боком покатиться по земле.
— Спасибо, брат Беда, — отец Моркант принял из его рук вытертое яблоко, подул на него и укусил.
Беда заделался собирателем яблок, потому что мог по-мальчишески бегать вокруг павших краснощеких воинов (снова звякнул колокольчиком мирской отголосок — война), поднимать их, со скрипом обтирать об юбку своего подрясника и предлагать монахам. Библейский сад не шел ни в какое сравнение с садом церкви святого Павла. То был рай, уже давший трещину, а их сад был почти вровень с облаками — так близко они пролетали над головами, касаясь волос.
Беда потерянно ощупывал кончики своих светло-русых волос, дабы стряхнуть с них облачный пух. В этот день он мог запросто прилипнуть к нему.
— Беда!
Он уже положил в обе ладони отца Эата подобранные блестящие яблоки и оглянулся на позвавшего его отца Морканта.
— А ты почему ничего не ешь?
Отец Моркант, черноволосый, будто он общипал ворона на свою голову, и с тяжелыми, но заботливыми ладонями, смахнул с плеч Беды листики, крохотные ветки и уже седой волос отца Эата.
— Не хочу, — бодро ответил Беда, так же раскрасневшийся, как джарроувские яблоки.
— Он вас обманывает, брат Моркант, — отец Севериан выступил из-за дерева. Молодой и всегда немного смеющийся. — Я слышал даже отсюда, как у него урчит живот.
— Отец Севериан!
Отец Моркант и отец Севериан по-доброму рассмеялись. Беда пораженно и смущенно перебегал с одного на другого глазами.
Снова — смех, такой обычный, согревающий.
— Хлеб с медом? — как пароль, спросил у него отец Севериан.
— Хлеб с медом, — пролепетал Беда.
Куда делся тот маленький философ Беда? Он все еще был здесь — витающий в облаках и любящий хлеб с медом. Отец Моркант и отец Севериан заговорили о чиненом молитвеннике, пока усаживали Беду за стол — тихий, накрытый лишь для него. Наверное, в этом и была суть его тринадцати лет — все время он чувствовал себя то еще ребенком, то уже взрослым, и терялся, путался в зеркальных границах.
По пухлому белому куску хлеба на глиняной тарелке потек мед с ложки-веретено — перед карими, принявшими такой же медовый оттенок, глазами Беды. Беда взял рукой хлеб и откусил размокший медовый кусочек, весь в переливающемся золоте.
— А где отец Захариас?
На мгновения их лица изменились. Побледнели, даже одеревенели.
— Ему нездоровится.
Беда важно кивнул и продолжил есть. Он не подумал, что отец Моркант сжевывал какую-то горечь. Во рту у Беды было так сладко. Он снова был ребенком. Позабывшим все. Его детская память была как решето. Она превратится в каменную плиту однажды, она вернет все то, что так беззаботно просочила сквозь себя.
Но пока он был способен забывать.
А еще были дни, наполненные влагой и туманом, и тогда особенно уютно сиделось в келье. Не хотелось и носа совать наружу — и Беда, подшивая себе рукава, наслаждался согретой, набитой гусиным пухом подушкой. Колючий плед смягчался, горели лампадки, на столике, как масло, катался апельсиновый свет.
Беда поежился. Он слышал, как дождь скатывается по их кладке, омывает ее. Когда он закрывал глаза, он поражался сухости своих горячих ладошек, словно только вытащенных из жара камина, своим пушистым и гладким волосам, не превращенным в водоросли из-за дождя.
Он был надежно спрятан. Укрыт. Ему не верилось — он подумывал, что сидит в огромном сундуке, а не в монастыре. Воображение его щипалось, жглось, и, к стыду, он сам себе виделся святым — спасенным божественным чудом. Это было так приятно. И все так медленно натекало, скатывалось, билось каплями, а он был защищен. Один во всей Нортумбрии.
Святой Беда, оголенными ступнями избороздивший весь север Англии, чтобы доставить промокшее послание королю Элдфриту, с кровоточащими ранами между пальцами. Он дернулся, как если бы его пощекотали, смущенно оглянулся — никто не слышал его горделивых и радостных мыслей.
Возможно, так однажды и будет.
История писалась новехонькими, выжатыми чернилами — думая об этом, Беда мог уловить стойкий тяжеловатый запах, из-за которого щипало в перегородке носа. Он украдкой взглянул на свои руки с нитками (точно дождевыми) как на чужие — такие мягкие, маленькие, и совсем коротко обстриженные ногти, почти под корень, куда все равно умудрялась забиваться грязь, из-за чего отец Леофвайн всегда ругал Беду.
Когда-нибудь они сморщатся, погрубеют, затвердеют, подобно вековому дубу, и скажут об их хозяине и его труде больше, чем его подслеповатые карие глаза — песок, разбавленный водой.
Так будет.
И это Беда тоже видел — своими глазами, еще теплыми и светлыми, как тихий огонь.
— Брат Беда, будь добр, оправь мне, пожалуйста, платок.
Отец Леофвайн неслышно опустился рядом. Он ненадолго улыбнулся. Как и прежде, он больше других монахов заботился о себе — кожа его была чиста, как белая цинния, он пах розмарином, его густые ресницы были смазаны миндальным маслом. Беда в жизни не поверил бы, что у отца Леофвайна был такой обтрепанный платок. Отец Леофвайн просто проверял его. Хотел понаблюдать, насколько тонко будет выполнена работа.
— Выбери из этих, — отец Леофвайн рассыпал перед Бедой будущие оторочки из волшебных тканей. — Ты ведь уже справился со своими рукавами?
Отец Леофвайн подцепил их кончиками пальцев, дотошно глядя на шовчики. Беда кивнул. Краем уха он слышал, как монахи по всему монастырю вносят внутрь бадьи с дождевой плескающейся водой, взбивают молоко, чтобы получить масло, в погребе протирают винные бутылки, распеваются перед вечерними псалмами.
Он был одним из них. Беда улавливал такое единение, что ему больше не хотелось переноситься в будущее. Он зашептал подхваченную молитву сгорбленного отца Эата, что проходил мимо их кельи. Губы стали горячи. Оказывается, можно было согреться еще больше и почти уже не слышать дождя.
— Молодец, Беда, — отец Леофвайн ласково потрепал не отвлекавшегося Беду по волосам.
Растеплилось в самом сердце, как в гнезде, куда вернулись все птицы. Их общая жизнь — такая деятельная и спокойная — наполняла Беду, приобщала его к ним, крепче, чем к отчему дому.
Однажды он станет монахом. Круг священного солнца выбреют ему на темени, накроют тонкой шапочкой, как у них. Он вырастет и станет, как они. Полы их одеяний не касались пола, порхали над ним, не показывая ног. Землистые тяжелые ткани они несли на себе легко, непринужденно, ничто не склоняло их, кроме возраста, кроме сущей необходимости ближе быть к ямам и оврагам, к камням и плитам.
Кто-то нес сушеные травы, слышен был мягкий приглушенный стук полного кувшина, ставленого на стол.
В келью к Беде и отцу Леофвайну заходили — заплывали, каждый со своим делом.
Монастырь, заполненный как улей, кишел жизнью, не застаивался, рос изнутри, и он согревал, обнимал, никому не позволяя пропасть в одиночестве, создаваемого звуками дождя. Меланхолия была чужда отцам, шедшим в келью прибраться, поставить по крохотной чашке теплого вина.
— Спасибо, брат Анастасиус, — отец Леофвайн приподнял за отца Анастасиуса чашечку. — Твое здоровье и благополучие. Да пребудет с тобой божья милость.
Беда прикоснулся губами к чашке, и ему почудилось, что он пьет винный нектар из самих виноградных гроздьев — из-под их ягод, лопающихся кожурой. Он закрыл глаза.
Горячо было теперь и на кончиках пальцев, словно обмакнул их в воск.
Отец Анастасиус вторил.
— Да пребудет с тобой божья милость.
Беда снова взялся за платок, подул на растрепанные нити. Вокруг него уже сидело несколько отцов — Леофвайн, Анастасиус, Годвин, Моркант. Они начинали свой тихий шелестящий разговор, посвящая молчавшего Беду в свой круг.
— Листья мяты хорошо снимают головную боль, — отец Моркант потер между собою руки. Казалось, он немного волновался, стряхивая с рук невидимую соль.
— Да, я тоже слышал, — кивнул отец Анастасиус с подслеповатыми глазами — они были у него серыми.
— Нам надо будет украсить главную залу, — сдержанно сказал отец Леофвайн, намеренно уводя их от какой-то темы.
— Цветами и ягодами? — спросил отец Годвин.
Беде ненадолго стало не по себе — он поднял на них взгляд. Но отец Годвин оглянулся на него с незнающей улыбкой. От незнания — она так блестела и радовала.
Как прекрасно было бы прямо со стен монастыря срывать грецкие орехи и горечавку.
— И непременно поставить больше свечей, — чуть оживленнее вставил отец Анастасиус.
— Мы будем петь псалмы о Давиде.
Отцу Леофвайну стало намного легче.
— Помолимся о нашем отце Бенедикте, что священной дорогой оказался в Риме, — отец Моркант почтительно склонил голову.
Беда припомнил псалм, распеваемый на угоду Господу, прячущем в своем благословении путешествующий корабль.
«Воздвигоша реки, Господи, воздвигоша реки гласы своя».
— Венки ведь уже готовы, брат Моркант?
Отец Леофвайн расслабленно повел пальцами.
«Возмут реки сотрения своя, от гласов вод многих. Дивны высоты морския, дивен в высоких Господь».
А их — они бросят плыть по реке, победоносными лаврами пошлют от реки Тайн в Средиземное море.
— Да, брат Леофвайн.
— И надо нам сплести крепкие сети, чтобы удить рыбу, — отец Анастасиус двинулся вперед. — Брат Годвин в прошлый раз их все порвал. Говорил, что ловит огромного карпа.
По всем лицам мгновенно пробежала улыбка, и все почувствовали, даже Беда, что горло щекочет смех, подбираясь из живота.
Ихтис.
— Я и правда почти его словил!
— Мы верим.
Глаза отца Леофвайна весело заблестели — блесной. Отец Годвин схватился за свой живот, стараясь сделать сердитое лицо, лицо громовержца, но у него ничего не выходило. Он сам прикусывал губу, чтобы не захохотать.
— Помнится, мы тогда поставили серебряный пустой поднос? — отец Моркант всем заговорщически подмигнул.
— А отец Кеолфрид еще тогда спросил… — подхватил отец Анастасиус, плечи у него напряглись.
— «Неужто вы все съели, братья мои?» — отец Леофвайн изобразил его глубокий голос.
— И даже! «И даже ни чешуи, ни костей не осталось?» — отец Анастасиус эффектно закончил за ним.
Они уже не могли сдержаться — келья наполнилась смехом. Звонче всех прозвучал мальчишеский смех Беды. Даже случайно выпорхнул из его рук платок. Отец Леофвайн закрыл смеющееся лицо руками, быстро замотал головой. Щекотка была во всем их теле! И они были в миг — нескончаемо, забывчиво счастливы. У Беды стиснуло грудь, от напряжения перехватило живот. Он не мог нормально дышать, и в уголках его глаз выступило по бусине слез.
— Я, я поймаю эту рыбину! — воскликнул он сквозь смех, разводя по обе стороны руки, и все в келье покатились со смеху.
Этот невесомый свет застрял в Беде, исходил прямо из него. Все тепло, полнившееся в монастыре, обратилось к ним, в их животы, в их голоса.
Отец Моркант ударил себя по бедру.
— Ох, ну перестаньте же вы! — и пожурил их он тоже весело.
Все еще хихикали, насилу успокаиваясь. У отца Анастасиуса потемнели от радости глаза — они были теперь не просто серые, они излучали тепло, отражали в себе взгляды всех на него смотрящих.
— Я не думал, что так вас развеселю, — он криво усмехнулся, но и это вышло у него очаровательно.
— А все из-за моего карпа! — отец Годвин вытирал проступившие слезы смеха. Он немного еще посмеялся, выдувая из живота последние крохи. — Можно подумать, все забыли, как отец Леофвайн просто открывал рот во время песнопений!
Отец Годвин добивал их.
Смех новым залпом раздался в келье, отец Леофвайн взвизгнул и затопал ногами, почти складываясь напополам от хохота. Они только успокоились — и задрожали от веселья опять, от щекочущей радости. Все они помнили эти моменты, бок о бок живя друг с другом каждый день. Каждую улыбку, каждую неловкость, от которой так же — хотелось прикусить губу, чтобы не засмеяться в голос.
Теплый свет. Согревающий.
Беда совершенно забыл о дожде, стекающем по стенам монастыря. Он был рядом с ними, готовился стать одним из них. Посвященный в их тайны и смех, разделяющий их мягкое молчание. Эта жизнь была предопределена для него — вся подсвеченная огнями свечей, пропитанная ладаном и миррой, освежающая холодной водой с кропила.
Когда смех среди них улегся, пропал, они еще улыбались — так ярко, так светло, — и осторожно опускали взгляды. Разговоры возобновились шепотом, на цыпочках шагающим. Беда слышал теперь лишь урывками — как шуршание.
— Разве не… ш… ш?
— … идут… ш-ш…
— Ш-ш-ш… солнечная… ш-ш-ш-ш… но дожди еще… ш-ш.
Головы наклонялись друг к другу. Лица от усилия прорезались морщинами, замирали в своих выражениях. Голоса поднимались постепенно.
— Так было бы правильнее, — важно кивнул лысеющий отец Годвин, которому не надо было срезать волосы ледяным лезвием, похожим на святую воду.
Они заговорили о подушках, вышитых отцом Леофвайном, которые можно постелить на скамьях в зале.
— Узор можно и переделать, — пожал плечами отец Леофвайн и снова посмотрел вниз, из-за чего паучьи тени его густых ресниц мелькнули на его же щеках.
— Но рога оленя — точно плохая идея, — отец Моркант беспокойно дернул ногой.
Он обсуждал что-то с отцом Анастасиусом.
— А я бы хотел подумать еще, брат Моркант, — глаза отца Анастасиуса опять привычно посерели.
— К какому времени должно быть все готово? — неожиданно обратился к ним двоим отец Годвин. — Яблоки ведь уже собраны?
— Беда постарался, — похвалил его отец Анастасиус, и Беда почтительно склонил голову, борясь с улыбкой.
— Еще не съел их все? — хитро подмигнул ему отец Моркант.
Куда более мягко прозвучавший смех удивил Беду. Он немного задел его, как и шутка, и ему не хотелось этого показывать.
— Ну что вы! — пробормотал он, неразборчиво языком придавливая обиду.
— Ой, ну Беда.
Отец Леофвайн примиряюще двинулся к нему и с улыбкой такой же тихой, нежной, обнял его за плечи.
— Ты на нас не дуйся.
Он посжимал его плечи своими ладонями, и Беда испугался, подумав о грехе обиды.
— Мы же просто так. Несерьезно.
Беда был ребенком для них всех — и бережное, заботливое отношение к нему сопровождалось легкими укольчиками. Они бывали и побольнее, но в целом — как подушечка с иголками.
— Не делай ты такое лицо, брат Беда.
Но это «брат Беда» — ненадолго ставило его наравне с ними. Отец Моркант заметил и его испуг, и обиду, и замешательство, наконец — крошечную, как пыльцой вспорхнувшую с его лица радость.
Он попал, куда и метил.
— Ты же нам поможешь? — обратился к нему отец Анастасиус.
У Беды не то что бы был выбор, но он энергично закивал головой. Ему всегда нравилось ухаживать за монастырем — прибираться в нем и украшать его. Что же можно было сказать о праздниках? Беда ждал их с поистине детским нетерпением, почему-то каждый год боясь, что осень, зима, весна или лето не наступят. Свои трепетные страхи он доверял лишь Богу. Предвкушение и страх. Они были как мед и перец на его губах.
Его предвкушение опять пересилило, и он подумал, что из яблок можно вырезать формы звезд и луны, если отец Кеолфрид ему позволит. Если после их запечь — всем понравится. Все будут в восторге. Неплохи были бы и кусочки теста, румяно ложащиеся на кисло-шипящие яблоки.
Но нельзя было увлекаться чрезмерно. Беда очень много думал о заботах и довольствах живота своего — и он намеренно, стараясь не царапаться о внезапно возникший голод, подумал о крестьянских детях, умирающих от недоедания. Им никогда не придется замаливать грехи. Для таких маленьких всегда найдется квадратик земли и даже украшенное надгробие, брошенные к ним сладости — печенье и краешек пирога с ягодами, которых они не доели в жизни.
Беда был еще рядом с детьми, но был и над ними. Он немного плавал в воздухе, размышляя, что мог бы быть и одним из них. И больше никогда не мог бы. Крылья у ангелов, накрывших его с головой, были точно шерстяные. Он знал, что был защищен.
Его глаза остановились на ярко-красном платке около ног отца Морканта. Он выпал откуда-то из его одеяния, случайно, ненамеренно, ведь отец Моркант всегда был очень подвижен. Ярко-красном настолько, что казался обмакнутым в загустевшую кровь.
Отец Леофвайн заметил платок и дернулся, поднимая боязно, но не брезгливо.
— Что там? — зашевелился отец Годвин.
Запахло прелой, даже перегнившей тайной, которую неожиданно знали — только двое из четырех монахов.
