И аз к Тебе, Господи, воззвах и утро молитва моя предварит Тя

— Ничего, — ответил Леофвайн так поспешно, что всех кольнуло. Его пальцы сжимали красный платок на виду у всех. Они начали его комкать, прятать между пальцами, но все, как быки, раздразнено запомнили этот цвет. Ярко-красный. Алый. Кровавый. Весь свет мигом охладел и загустел. Кровавый студень — пришло на ум Беде. — Ничего? — повторил эхом отец Анастасиус, и Беда, не смотря, мог увидеть его глаза. — Это всего лишь кровь, — отец Леофвайн попытался улыбнуться. Свет теперь мог резать. Беда услышал дождь — он не стал сильнее, он продолжил монотонно стучать. Когда-нибудь он закончится. Отец Леофвайн и отец Моркант беспокойно переглянулись. Отец Леофвайн отдал ему окровавленный платок. Вроде обряда посвящения, уже повторенного. Их пальцы были такими белыми. Отец Моркант кивнул отцу Леофвайну, сжав челюсти. — Брата Паулина с нами нет, — голос отца Леофвайна затрепетал замерзшей синицей. — Сейчас нет, — оговорился он. Страх пробежал по-жучьи быстро и скрылся. — Он поранился. — Что с ним случилось? Отец Годвин вскочил, и Беда увидел его помутневшие глаза, одну фиолетовую вздутую венку между указательным и средним пальцем на сжатом кулаке. — Все в порядке, — отец Леофвайн остановил его выставленной ладонью, его взгляд выразительно задел Беду. — К нему пока нельзя, мы были там с братом Моркантом и не хотели никого напугать. Простите нас. Он под присмотром. Вся его дрожь на последних словах погребла под собой уверенность. Отец Леофвайн и плечами поник. От ужаса у него самого раскрылись глаза, но сжалась ладонь, хранившая красный мутный след. — Мы пойдем. Все правда в порядке. С братом Леофвайном мы обещались принести ему трав. Отец Моркант встал, так же непонятно, подсказывающе посмотрел на Беду, наводя всех на мысль. — Да пребудет с вами божья милость. Он ушел вместе с отцом Леофвайном, пытаясь быть простым, не трагичным. Отец Моркант стремился к повседневности, которая уже убегала у них из-под ног. — Беда, мы тебя напугали? Ладонь отца Анастасиуса оказалась у Беды на голове и там и замерла. Он не погладил его, не сдвинул руку, но, казалось, накрыл и спрятал его ото всех. — Ты не бойся, Беда. Мы сами невесть что испытали, — отец Годвин выбрал быть правдивым. — Но сейчас-то все хорошо. Отец Паулин поправится. Отец Годвин нагнулся и заглянул ему в лицо. — Ты будешь за него молиться, брат Беда? Еще одна рука, рука отца Годвина, закрыла одно из его плеч. Беда представил себе броню — шлем и наплечник, железные, против геенны огненной. — Конечно, отец Годвин. Уверенность в голосе Беды приободрила их, и на их губах вновь ненадолго зацвели улыбки. Они могли быть такими разными — эти улыбки. Беда почему-то улыбнулся им в ответ. На мгновения, видя их не такие белые руки, а красноватые у отца Анастасиуса и золотисто-коричневые у отца Годвина, ощущая их на себе, он правда почувствовал себя в безопасности. Платок упорхнул так же, как и появился. — Ты доделаешь работу? — отец Анастасиус указал ему на растрепанный и заляпанный платок отца Леофвайна. — Да, отец Анастасиус. Так важно сейчас быть полезным. Отец Годвин и отец Анастасиус, помедлив, уже собирались уходить, как в первый раз осматриваясь в келье. — А отцу Паулину не нужен будет новый платок? Беда приподнялся со своего места и звонко прозвучал в келье, где еще какое-то время назад не мог стихнуть смех. Они выдали себя выражением лиц, кисловатыми, пережевывающими мысль. Им пришлось побороться с собой же несколько долгих секунд. — Конечно. Мы принесем тебе ткань, — ответил отец Анастасиус уже непоколебимо. Неуверенно раскрывшийся рот отца Годвина хотел сказать что-то другое. Но отец Годвин промолчал. — А как доделаешь — беги в трапезную, Беда. Всем остальным отец Анастасиус сказал бы — «приходи». Но Беда непременно будет бежать, ноги у него еще касаются пола вприпрыжку. — Как только догорят эти две маленькие свечки, помнишь? Беда кивнул. Одна из них уже догорала, и отец Анастасиус провел по ее желтоватому воску пальцем. Одна из свечей уже догорала. Отец Анастасиус и отец Годвин ушли. Беда остался один — в келье, где за ее окнами и стенами стучал дождь. Сейчас Беда уже совсем его не слышал. Наверное, закончился, оборвался. Исчез, как кровавый след. Беда остался совсем один — закончил платок, подумал об обещанном для отца Паулина, вместе со всеми сидел и смотрел на еду, подолгу пережевывая, помолился с их монотонными голосами вслух, вернулся в келью и в рубашке до лодыжек свесил со своего ложа ноги. Отец Паулин и кровь. Четки и отец Захариас. Беда начал сжимать руки на одеяле. Холодно и темно было его уму. Он понимал — от него не укрылось. У монахов за ужином, но не у всех, были помрачневшие белые лица. Отец Кеолфрид еще ничего не сказал, спокойно выливая из деревянной ложки оранжевую в крапинку подливку. Двое заболевших. Мало ли какая хворь нападала на их аббатство? Они отбивались от нее, расправлялись со всей нечистью, что приходила к ним неспеша, любила душить за горло, заставляла гноиться глаза. К болеющим монахам всегда кого-нибудь приставляли. Они дежурили подле постели бредивших, протирали влажными тряпками их лбы, сушили у их изголовья зверобой и шалфей. Ноги болеющих были разуты, и босые ступни их смазывали неприятно пахучим маслом. Еще пускали кровь, заставляли в порченую тарелку с трещиной откашливаться слизью. Но самыми главными на столе были листы Библии. Они окружались свечами. Болезный монах вглядывался в них. От него еще сильнее, чем от церковных папертей и скамей, пахло ладаном. Им помогало. Они возвращались, подчинившись божьему велению. На памяти Беда была лишь одна ясная, как солнце, смерть — Беде было только восемь, а монаху с пигментными пятнами на лице и ввалившимися глазами перевалило за век. Отец Друстан ушел так же благостно, как кричит на весь свет сморщенный и красный младенец. Беда утешил себя воспоминанием его покоя. Беда медленно закрыл глаза. Их праведная жизнь продолжала идти, как прежде. Столько кругом было дел — и Беда, весь в поручениях, только и успевал, что перелистывать страницы, менять свечи, сдувать пыль со столов и сидений. Он набирал свежую воду, научился наполнять чаши вином, не проливая ни капли. — Вот тебе для платка, — шепнул ему отец Анастасиус, засовывая в его глубокие карманы свои дары. Иголки с булавками брякнули. Кусок кипящей белой ткани лег туда утешающей волной. — Для отца Паулина. Помнишь? — Он скоро к нам придет? Беда похлопал себя по карманам. — Да, Беда, скоро. Ему стало казаться, что монастырь готовился к торжественному прибытию отца Захариаса и отца Паулина из своих спертых келий. Он и видел отца Паулина однажды, как он через силу, через одолевающий его жар еще улыбается и идет, держась за стену растопыренной ладонью. Беда хотел к нему подбежать, но пораскачивался с пятки на носок и остановился. — Ах, надо же было пораниться, — отец Леофвайн махнул пальцем с бусинкой крови. Бусинка крови исчезла, коснувшись его губ, как потерянная жемчужина из ожерелья. — Спину надо бы горячим растереть, — жаловался кому-то из монахов отец Эата, постепенно превращающийся в векового отца Друстана. На потолке раскачивали на цепях паникадило, при дневном свете и незаженных свечах. — Осторожно, она ведь раскачивается! — А то я не вижу. И Беда снова услышал смех, и позабыл, как начало холодать за пределами монастыря, где не распространялась воля святых Петра и Павла. В Монкуирмуте монахов тоже пощипывала хворь. Осень — напасть. Беда задумчиво смотрел на грязь под своими ногтями и вздыхал. Все дни были заняты, как листьями заполнялся любой маломальский овражек. Суматоха, такая радостная и звучащая самыми разнопевческими голосами, держала их, не давая ничему больше поддаться. Отец Захариас так и не пришел за вином и овощами. Его место за их общим столом пустовало, курилось туманом. Отец Паулин, говорили, уже садится. — Вот такого размера, — весь вспотевший отец Моркант демонстрировал отцу Севериану репу. — Они на нем вот такого размера. Отец Севериан испуганно переводил взгляд со вспухшей бледной репы на лицо отца Морканта и обратно. По рукам Беды пробежали первые неотчетливые мурашки. Вторые — когда отца Захариаса вынесли под черным покрывалом из монастыря. Беда услышал за ними точно такие же последовавшие черные слова. — Это Черная смерть. — Это она. Отец Кеолфрид, державший его подле себя, не закрывал ему глаз, не скручивал его рук. Беда видел перед собой глаза отца Захариаса — загробные, иссушенные, с блеснувшим в них единственным слабым огоньком. Смерть. У Беды похолодели руки и ноги, но он ничего не сказал. Отца Захариаса отпевали. Когда день посерел, во все стороны полетели промерзшие комья земли. Они торопились со смертью, они все забыли величественность отца Друстана, его кожу, смешавшуюся с запахом елейного масла. Неясная тревога ощущалась жуками, побежавшими по телу Беды. Они изгибались, торчали, как под черным покрывалом отца Захариаса вздувалась тысяча прикрытых и прорвавшихся гноем наростов. — Отец Кеолфрид, он правда умер? — слабо спросил его Беда. Четки, пропущенные между пальцами, взгляд, намазанные воском губы. Отец Захариас был бы готов забирать. — Беда, его смерть ясна, как эта день. Отец Кеолфрид сказал непоколебимо. Но как он мог так быстро умереть? Прошла всего пара дней. Отец Паулин погиб молниеносно, следом. Отцу Морканту пришлось отмывать с пола и его столика гной. Третья бутылка вина за эту неделю была откупорена. Его разбавляли водой — темно-розовый цвет становился бледнее. Лишь бы ничего, что напомнило бы об крови, о ее густоте, о ее железе. Запели утробой псалм. — Яко на Мя упова, и избавлю и: покрыю и, яко позна имя Мое. Беда стоял среди них на дрожащих ногах. Еще не плечом к плечу, но согбенные локти и прямые колени у всех были как каменные. Беда превращался в камень вместе с ними, заодно. Черные наступали дни. Деревянные чаши бились об пол, слово примерзало к сухим губам. Они уповали на то, что двоих будет достаточно, двоих, как плату за плоды, заберет земля. Остановится, перестанет быть все ниже пасмурневшее небо с серо-голубыми разводами. Вместо облаков на небе вытянулись грязные рваные раны, и они просили больше, нельзя было их заткнуть корпией, они звали к себе, жухла под их дырами трава, разлеталась свежевскопанная земля, улетали букеты, словно украденные. Покойников беспокоили. Тревожен и неблагостен был их вечный сон. — Воззовет ко Мне, и услышу eго: с ним есмь в скорби, изму eго и прославлю eго. Беда сжал в ладони браслет отца Кеолфрида. Непростой браслет. Тяжелая цепочка от вериги измученного, затравленного христианина. Отец Кеолфрид хранил ее, бережно сняв с мертвого тела старика с сероватой бородой цвета этого неба. Он провел с ним его последние часы. Беда не знал его имени, но мог себе представить, как царапают кожу, оттягивают кости и разрывают мышцы вериги. Они слабят плечи, от их веса слезятся и впадают глаза. Колени надламываются, хрустят, волосы все длиннее плетутся за спиной, как змеи. Но самые немощные — поднимаются и бредут, и на губах у них появляется улыбка веры, глаза вдруг смотрят ясно и мудро — старой совой. — Долготою дний исполню eго и явлю eму спасение Мое. В их простой, как солнечный свет, монастырской жизни, появились — тянущие заржавелые цепочки на ладони тринадцатилетнего мальчика. Беда сжал их и разжал. Паникадило уже не качалось над их головами, хладные свечи ждали своего часа. Хор стих, и у Беды словно порвало беззвучную глотку. Так было больно. Он сглотнул застывшую слюну. И на вкус как проглоченные, растолченные зубами мощи святого. Кощунственно. Приготовления не кончались. Отец Леофвайн, торопясь, накрывал стол. Не было среди всех лишь двух душ — но разговоры стали тише, ниже. Отец Моркант помогал отцу Леофвайну расставлять тарелки, лихорадочно их выравнивая. — Так хорошо? — Вполне. В тишине на пол снова оседала пыль, так же тихо, незаметно, сродни первым снежным хлопьям. Иногда — тая по пути. Когда они коротко заговаривали, гулко отдавался каменный пол, не желающий теплеть. — Повезло же нам в этот год с урожаем, брат Леофвайн? — отец Моркант изобразил улыбку. — Да. Отец Леофвайн тем же торопливым движением обратил к нему лицо, быстро, неискренне, по подобию улыбнулся. Он набрал побольше воздуха в легкие, чтобы осмелеть, выдавить из себя еще немного слов. — А какая у нас, должно быть, уродится тыква! Радость была напускной, так хотелось внушить ее самому себе, зажечь ослабевшее сердце. Отец Леофвайн, все еще забывчиво улыбаясь, протер стол. — Это точно. Все медленно погружалось в туман. Беда на мгновение увидел, как одновременно погасли их улыбки, пока они больше не смотрели друг друга. Урожай. Жатва. За трапезой все немного развеселились. Хотя перед началом приема пищи отец Кеолфрид произнес речь — об отце Захариасе и отце Паулине. Он не был преисполнен уныния и скорби. — Настиг их полный радостный покой. Избавились они от страданий, замолены были все их грехи. Их там ждали. Отец Кеолфрид светился болезненным, траурным счастьем, надеждой настолько слепящей, что хотелось закрыть глаза. Их и закрывали. Неловко, якобы понимающе улыбались, переминали руки, опускали глаза, которые видели перед собой развернувшуюся пропасть. — Мы еще можем помочь тем, кто рядом. Помолимся же за сладостный упокой умерших и соберем все силы, чтобы сомкнуться нам, всем вместе, мои братья во Христе. Только у отца Леофвайна белым-бело засветилось лицо. Экзальтация. Восторг. Переслащено-пересолено. Он единственный так внимательно и волнительно слушал отца Кеолфрида. Все остальные монахи пропадали и выныривали из воспоминаний, удрученно поднимали головы. Тертая пропеченная картошка. Масло. Вино. Беда ковырялся в тарелке, иногда поднимая взгляд. Отец Анастасиус съел чуть ли не капельку. Отец Севериан просто смотрел на еду — не узнавал. Отец Годвин осушал уже вторую чашу с вином. У Беды все сжалось в животе, когда он — единственный среди всех за столом — увидел упавший на миг рукав отца Леофвайна и тут же поправленный. Ниже его запястья был нарост. Размером с разрезанную репку. Отец Леофвайн еще смеялся, но зубы его были в легком желтоватом налете, его еще раньше рвало, его вырывало, и он утирал рот платком. Начинающие сохнуть губы. Горячий, наверное, лоб, и огонек в глубине зрачков — такой же был и у отца Захариаса, уведший его из монастыря прочь. Отец Леофвайн был взбудоражен. — Нам нужны семена белены, — говорил он, задыхаясь внезапно, на слове втором. Он неуверенно набирал воздух. Мелькал его почерневший язык, уже язык мертвеца. — Что это такое, брат Леофвайн? — Ах, я просто обкусал свой язык. Он придерживал рукава пальцами. Ногти синели от усилий. Постепенно сохли и его глаза. Возбужденные, но отталкивающие от себя видение всякого ужаса. Он умирал прямо сейчас. За столом. Беда закрыл глаза всего на миг. Он погрузился в короткий соленый мрак, зажмурив глаза. Он сбежал в темноту внутри себя, отпрыгнул на пару шажков. Все так изменилось. Теплый свет их монастыря стал изменчив, они умирали, они все умирали… Он испуганно вовсю вытаращил глаза, когда услышал крики. Сначала — как отец Леофвайн захлебывается, как его гортанный звук иглами засовывается Беде в ухо, проворачивается там, и все отцы уже кричат, поднимаются с мест. Чаша с вином отца Леофвайна переполнилась, задрожала в его руке, извергаясь кровью, побежавшей у него изо рта — кровопадом, каплями, брызгами. Темно-розовое вино смешалось, переполнилось вместе с кровью и вылилось из стакана, выбралось оттуда, как вулкан. Струйки красного и розового побежали по белым сжатым пальцам отца Леофвайна, окропили его монашеское одеяние, брызнули на отца Морканта — прямо в лицо, повисли на светлых кончиках волос отца Анастасиуса. Кровь и вино жадно разлились по дубовому столу, потекли, начали капать вниз, под их ноги, на скамью. Чаша вывалилась и звонко отбилась об пол из скрюченных пальцев отца Леофвайна — таких уже белых, как соль. Его зубы были в крови. Он неуверенно промучился животом еще раз. Из его сжатой тисками глотки на его колени выплеснулась лужица крови, она быстро, молниеносно впитывалась, она оставляла темное мокрое пятно. Его волосы прилипли к вискам, щекам и лбу, как приклеенные, а кровь и вино бурлили, утекали по их столу. Капли — то ли вина, то ли крови, — были уже и на картофелинах. Беда услышал звериные крики. Нечеловеческие. Как лисицы, волки и медведи вселились в монахов, скулили и рычали их надавленными губами. Они падали на колени, прятались в самом углу трапезной, столкнули отца Леофвайна со скамьи, пытались его поднять за ослабевшие плечи. Они больно, случайно пихнули Беду в плечо. — Прекратите! — звонкий и властный голос отца Кеолфрида приковал их к себе, как на проповеди. — Одумайтесь! Беда не знал, демон он или святой — распростертый на полу отец Леофвайн, опиравшийся лишь пятерней. Беда думал, что из его глаз тоже побежит кровь, настолько они воспалились. — Они забыли о главном, — истерично встрепенулся отец Леофвайн. — Они забыли! Вся кровь еще не вышла из него. Вскипяченная, она так и бурлила под его кожей, была зараженной, искалывала его. Весь в крови и в вине, в переливах бордового и розового, въедающегося. Как потемнела его землистая ряса, туфли почти слетели с ног. Отец Анастасиус изломанными длинными пальцами хотел прикрыть ему рот, припадая на колени. Но отец Леофвайн отплевывался, как в бешенстве. — Мало, мало было святой воды и не отпели отца Захариаса как следует! Не отпели! И потому… — он снова задыхался, вырываясь на волю. Отец Годвин подошел сзади и отшатнулся, испугавшись, что сейчас у отца Леофвайна снова горлом пойдет кровь. Отец Леофвайн застонал, заметался, Беда смотрел и думал — еще немного, и они порвут его тело. А отец Леофвайн в кровь свою окунет их. Всех. А они только недавно чувствовали на губах вкус разбавленного согревающего вина. — Где платок отца Паулина?! — заверещал отец Леофвайн из последних сил, его держали уже как на привязи. — Где он? Где платок отца Паулина?! Он закричал прямо в лицо Беде. Беда стоял от него через весь стол, невольно втягивая щеки, будто бы даже уши прижимая ближе к голове. Страх поселился на его кончиках пальцев, помчался вперед. Беда сделал шаг назад, чувствуя, как бросает его в пот — будто бы и не его вовсе, а какого-то мальчика. Везде начало колоться: под ребрами, в горле, в районе коленок, жар поколол его и в ладони. Обжег так стремительно, как если бы он взмахнул руками в огне. Не было у него платка для мертвеца. Он хотел ответить, но губы его не послушались, глаза заслезились. Его одновременно грубо и нежно выхватили за плечи, развернули и увели из зала, заставляя идти негнущимися ногами. Снова — каменная кладка, особая тишина коридора с пустыми подсвечниками. Перед глазами Беды застыл отец Леофвайн, резко пахнущий каленым железом и гнилыми яблоками. Измазанный, выплевывающий, выхаркивающий кровь. Никогда он так не говорил с Бедой. Он весь сейчас был не таким, каким он был всегда по-настоящему — утонченным, осторожным, с душком королевских залов. Это был не отец Леофвайн. У Беды бешено забилось сердце — отдельно от него.