Параграф 78 Звездного Устава гласит…

      ***       

За 5 лет до начала событий

      Пайка на разборе не было. Хотя Спок назвал бы это допросом – дознаватели задавали одни и те же вопросы по кругу, как будто ждали, когда он ошибется или запутается, чтобы уличить его во лжи. Вулканца. Хорошо, полу-вулканца.       Пайка не было – была пара адмиралов и женщина-полковник. Все – люди с Земли, однако на самом краю стола сидел еще один мужчина. На нем не было погонов, а простой строгий костюм мог носить как обычный клерк, так и тайный агент из другого ведомства. Мужчина сидел неподвижно, редко моргал, но смотрел в основном мимо Спока – на дверь за его спиной. У мужчины была короткая стрижка, по форме характерная излюбленной стрижке вулканских мужчин, но пока незнакомец не заметил его интерес и не повернул голову, Спок не признал в нем сородича.       Это вызвало в нем интерес, и женщина тут же отвлеклась на изменения показателей его мозговой активности, фиксирующихся специальным трикодером. Спок взял себя в руки и продолжил стоять на своем – дело сейчас было не в том, что он его знал, а в том, чего не знали они.       – Давайте, все-таки вернемся к началу, – один из адмиралов поправляет на руке примитивные часы. – Сколько заложников вы обнаружили?       – Подсчет их количества не был в приоритете, – Спок не оправдывается – просто излагает так, как было.       – Вы получили приказ до того, как нашли заложников, или после? – вступает второй адмирал.       – Я уже говорил вам об этом, – отвечает Спок.       – Придется повторить еще раз, – невозмутимо приказывают ему, однако Спок больше всего не любит тратить время попусту. И особенно – с этими людьми.       – Я могу повторить это еще сотню раз, но суть от этого не изменится, – он не был настолько груб с теми, кто выше него по рангу, с самого дня поступления в ВАН, и это говорит о его внутреннем раздрае – большем, чем он может себе позволить. Поэтому он концентрируется и начинает заново свой рассказ. – Когда мы заканчивали зачистку, я нашел заложников и сразу доложил об этом командиру. Несмотря на это, он все равно приказал покинуть объект.       – И как поступили вы? – спрашивает один из адмиралов.       – Я принял решение вывести заложников. Все мои действия отражены в рапорте, что я составил по окончании задания.       – Мы его читали, – соглашается другой. – Однако там не указана причина невыполнения прямого приказа командира.       – Там были люди, – Спок снова взывает к логике и снова проваливает эту попытку. – И не было времени убедить командира изменить приказ.       – А вот ваш командир считает иначе, – тут же парирует адмирал. – В его рапорте указано, что вы… «сознательно проигнорировал приказ, что спровоцировало изменение графика эвакуации на 4 минуты 27 секунд».       Адмирал демонстративно указывает на падд, и Спок опять соглашается.       – Разумеется, иначе мне бы не хватило времени, чтобы вывести заложников из зоны поражения.       – Подобные решения не относятся к вашей компетенции, – строго указывает адмирал и убирает падд. – Приказы обсуждаются после их выполнения.       Споку нечего на это ответить – он знает, что прав даже тогда, когда ослушался приказа. Именно тогда.       – Вы знали, что время вашего пребывания на объекте ограничено?       – Да, – Спок понимает, к чему клонит вступившая женщина. – Я оценил ситуацию и принял решение.       – Вы поставили под угрозу секретность операции и жизни членов своей команды, – один из адмиралов высказывает общее мнение на этот счет, но Спок знает, что и тут есть подвох.       – Об этом вам доложил командир нашей группы?       О, он не просто уверен, что до него в этом кабинете побывал Кирк, он знает это наверняка. Он чует запах его мыла и отголосок приторно-горькой туалетной воды, до сих пор витающие даже в кондиционируемом воздухе.       – На крейсере «Энтерпрайз» запрос о зачистке был получен в 14:38, в 14:45 фотонные торпеды вышли на цель. Ровно через 26 секунд вы находите заложников и решаете вывести их, игнорируя приказ, – женщина тоже прибегает к данным с падда. – Что позволило вам сделать вывод, что двух с небольшим минут до поражения цели вам будет достаточно? Ведь вы знаете, торпеда, если она выпущена, уже не может вернуться назад.       Подобные инсинуации в отношении него – это чистой воды оскорбление, но Спок старается не поддаваться эмоциям.       – Я знал, что успею, – холодно отвечает он ей.       – Вы можете предсказывать будущее? – женщина провоцирует его очень грубо, и адмирал, сидящий рядом, даже прикасается к ее локтю, чтобы остановить от совсем уж глупых препирательств. Однако Спок уже спровоцирован.       – Я обладаю более развитыми способностями к скорости анализа данных, нежели люди.       Почти на полминуту после этого заявления повисает тишина. Адмиралы переглядываются друг с другом, а женщина снова сверяется с данными на падде.       – К вам командир испытывает личную неприязнь? – внезапно спрашивает вулканец, что до этого молча их слушал, и Спок сцепляет зубы.       Он не хочет, не может, не будет говорить с ними об этом. Это их точно не касается.       – Я должен отвечать на этот вопрос? – и по вытянувшимся лицам дознавателей, он понимает, что больше у него юлить не получится.              ***       

Настоящий момент

      – А ведь он тебя не заложил… – Ухура вспоминает о прошлом очень не к месту – Кирк и так чувствует себя достаточно неуютно рядом с ней. Наедине в кабине лифта – им досталась вторая очередь.       – О чем ты? – он делает вид, что не понимает, но Ухура с радостью готова ему разъяснить.       – Он тогда не сказал, что ты его подставил из-за меня.       – У тебя больное воображение, – отмахивается он. Потому что так оно и есть – Ухура в их чертовом треугольнике была отнюдь не самым «острым» углом, а потому заблуждалась.       – А из-за чего же тогда? – она начинает злиться, и Кирк готов проклясть и этот лифт, и настолько глубокую его шахту.       – А просто так! – он тоже повышает голос, и Ухура остается ни с чем.       – Я так и подумала.       Честное слово, не будет же он рассказывать ей о том, что психанул не из-за решения вулканца, а просто из-за того, к чему это решение могло привести. Он не мог потерять Спока. Он лучше отдал бы его Ухуре, чем подверг такой опасности.       Поднявшись наверх, она закуривает у входа в ангар, но Кирк не спешит присоединяться к остальной группе, собравшейся на поляне и что-то обсуждающей – наверняка его. Кирк ждет доктора, что заканчивает с перенастройкой системы ликвидации базы, а еще – шаттл, что наконец заберет их из этого гиблого места.       – Ну, полетели… – когда все в сборе, он активирует «маяк», но уже через пару минут в воздух взвивается красный сигнал.       – Доктор? – Сулу реагирует первым: оборачивается и замечает, как тот выбрасывает использованный «маяк» в снег. Ничуть не таясь, но опять – с нечитаемым выражением лица.       – Сейчас я ему… – Скотти поднимает фазер и прицеливается, но Спок останавливает его, шагая вперед.       – Прекрати, а то выстрелишь, – а потом без перехода обращается к доктору. – Вы что, страдаете дальтонизмом?       – Я – доктор, – оскорбляется тот, и это должно означать, что он не только точно знает все про свой организм, но и знает, что и почему делает.       – Зачем вы это сделали? – Спок наверняка может найти логичный ответ, но проще спросить прямо.       – Параграф 77 Экспедиционного устава, – коротко отзывается доктор, но для остальных все же поясняет. – Карантин – 24 часа.       – Это с какого перепуга? – возмущается Скотти, и доктор указывает уже на то, что все знают и так.       – Здесь что-то произошло…       – Вот именно! – встревает Ухура.       – И мой долг – разобраться во всем этом до конца. И пока я этого не сделаю, не имею права разрешить нам вернуться обратно, – продолжает чеканить доктор.       – «Мой долг»! «Разобраться»! Только как, по-твоему, мы теперь выберемся отсюда?! – возмущается Боунс. – Костры жечь, что ли, будем?!       – Мы останемся. По крайней мере, еще на сутки. Пока не вернется шаттл…       – А я хочу свалить отсюда прямо сейчас! – Скотти начинает бушевать, и Кинсер поддерживает его рычанием.       – К сожалению, это невозможно.       – Отчего это?! – вопрошает Боунс.       – Оттого, что мне необходимо ввести новые данные в базу и все проверить. На это уйдет несколько часов, – доктор непреклонен и продолжает стоять на своем, и группа возмущенно переглядывается, пока все взгляды не останавливаются на Кирке.       – Ладно. Не будем терять время. Пошли обратно, – он шагает к ангару, приняв решение, и остальные офицеры неохотно следуют за ним, прихватив скинутую амуницию.       Он, конечно же, смалодушничал, заставив объясняться именно доктора, но его бы они просто разорвали, заикнись Кирк об Уставе. Ведь это он обычно игнорировал любые правила, и группа бы просто не поняла, отчего он вдруг прибегает к официозу. Кирк просто не собирается пугать их раньше времени так, как напуган он сам.       Черт возьми, этот мальчишка нравится ему все больше и больше!       Спок идет последним и притормаживает возле доктора, оглядывающего окрестности и дышащего полной грудью.       – А здесь красиво… – говорит парень, но Спок никогда не увидит ничего красивого в снеге.       – Успеете еще налюбоваться. Поехали.       Обратный спуск проходит в досадливом фырканье – они достаточно повозмущались на поверхности. Кирк молчит и старается ни на кого не смотреть – он был бы рад убраться отсюда, вот только с самого начала подозревал, что так просто у них ничего не получится. Подозрение крепло и крепло с каждой минутой, проведенной на базе, пока не оформилось полностью во что-то такое, что заставило его, опытного бойца, внутренне задрожать. Очень невелик был шанс, что они уйдут отсюда прежним составом. И когда доктор зажег «маяк», Кирк сразу же понял, что «счастливым финалом» здесь не будет пахнуть. И не только для него. Все, что ему нужно было сделать – это не останавливать доктора. Даже зная, чем чревато их нахождение в секретной биологической лаборатории. В обычном обмундировании, а не в защитных скафандрах.       Это навело его на еще одну очень крамольную мысль, но он пока откладывает ее в сторону. Будь они со Споком не «на ножах», они бы давно во всем разобрались. Сейчас же Кирк снова берет ответственность за всех них только на себя и готовится отвечать за все те последствия, которые будут.       Первым делом они возвращаются в лабораторию – доктору необходимо провести тесты и взять у них кровь на анализ.       – Есть добровольцы? – он достает стерильный гипо и оглядывается на хмурую группу. На несколько секунд повисает тишина, а потом с глухим фырканьем от стены отталкивается Кинсер.       – На, Клизма, коли, – бурчит он, закатывая рукав на рубашке и присаживается за лабораторный стол с пробирками. – Только учти: я не терплю боли.       Группа оживляется: на лицах сами собой появляются улыбки – Кинсеру с его грубой кожей большинство болевых порогов были не ведомы. Это раз. А второе – что-то Кинсер слишком разговорчив с этим ребенком.       – Свободен, герой, – они не успевают и моргнуть, как в ловких руках доктора оказывается пробирка с густой коричневой жидкостью.       – Ловкач… – комментирует Кинсер с удивлением и поднимается из-за стола.       Доктор переливает кровь в пробирку с каким-то раствором, встряхивает ее, проверяет на свет, а потом объясняет группе свои манипуляции.       – Это – эталонная проба. Результат скоро будет, – он опускает пробирку в одну из центрифуг и запускает процесс анализа.       – А с чего это мы уверены, что его ройланской крови можно доверять? – резонно вопрошает Боунс. Он, на минуточку, тоже в этом разбирается – он ведь не только Кирка штопал из раза в раз. Да и полученный когда-то давно, в прошлой жизни, диплом медика не позволил бы ему промолчать.       Группа, естественно, смотрит на мальчишку с тем же вопросом – Боунсу они доверяют гораздо больше, чем ему, поэтому доку приходится отвечать со всей серьезностью, на какую он только способен.       – В нашем случае, у крови не будет расы.       – Значит, если есть у Кинсера – это у всех? – «переводит» Сулу.       – Это очевидно, – откликается доктор. – Но вам дали антидот. Не стоит волноваться.       – А что тогда случилось с ними? – Ухура кивает в сторону соседней лаборатории, где они повстречали последнего работника этой базы.       – Целевое поражение клеток мозга, которые отвечают за приобретенную память, – доктор не отводит взгляд от центрифуги. – Остается только «исходная» информация: есть, пить, бороться за выживание. Любой движущийся объект становится угрозой. Любой предмет, который можно взять в руки – пищей. Человек превращается в животное…       Центрифуга останавливается, и доктор перекладывает пробирку в биохимический анализатор.       – Потом вирус поражает центральную нервную систему, и человек умирает, потому что лишен возможности двигаться и ориентироваться в пространстве, – подытоживает он, как будто сводку погоды на южном побережье читает.       – Это что, какой-то неудачный эксперимент? – спрашивает Ухура.       – Почему? Удачный, – возражает доктор. – Мы хотели это сделать…       Анализатор разогревается и начинает тихо гудеть, раскладывая вещество на составляющие. На его передней панели зажигается индикатор выполнения операции.       – Это – идеальный боевой вирус, – в данных обстоятельствах доктор больше не имеет права сохранять режим секретности, не рискуя при этом собственной жизнью. – Противник уничтожает сам себя…       – Почему вы сразу об этом не сказали? – Спок хмурится, голос звенит, а все его тело подобралось как для прыжка, когда он понимает, в какую именно историю они вляпались. Кирк сейчас любуется им, одновременно снова замирая от страха на словах доктора.       – А вы не должны были об этом знать, – доктор поднимает голову, выпрямляется и смотрит в упор – больше в нем нет ничего детского или слабого.       Спок оборачивается к Кирку и очень выразительно на него смотрит, вот только тому сейчас нечего ответить на любые его претензии – они все знали, куда идут. Они давным-давно знают, что каждая из их миссий может закончиться плачевно. Однако Споку, как и всем остальным, нужны хоть какие-то ответы.       – А что изменилось сейчас? – Кирк шагает навстречу вулканцу, но смотрит только на доктора.       Тот молчит несколько секунд, и группа тоже поднимается со своих мест – еще не с угрозой, но уже с весьма однозначным предупреждением.       – Я скоро закончу, – доктор по-прежнему не робеет перед шестью матерыми офицерами. – Сообщайте мне о любых изменениях в вашем состоянии.       – Хмм… – Кирк прищуривается, снова ловит предупредительный взгляд Спока, но по-прежнему намерен не дать им начать ни паниковать раньше времени, ни прирезать этого мальчишку.       Он выразительно оглядывает группу, и офицеры, смекнув, начинают двигаться к выходу из лаборатории. Все, кроме Кирка. А еще Боунс оборачивается на пороге.       – Удачи вам с вашими «микробами», – ехидничает он.       – Это – вирус. Вирус, – едва слышно поправляет доктор.       Кирк отходит к дверям, чтобы заблокировать их и лишить любых любопытных возможности испортить «сюрприз» остальным, но доктор его окликает.       – Гудвин!       Он замирает как вкопанный – он целых пять лет не слышал это имя – с тех пор никто его так не называл, и это моментально отзывается сильной болью в груди. Почти не метафорической.       – А почему… вас зовут «Гудвин»? – доктор подходит к кулеру с горячей водой и неторопливо заваривает себе растворимый кофе.       – Потому что я… волшебник, – Кирк запинается и чуть хрипит, произнося это. Вспоминая прямо сейчас, как именно получил это прозвище и от кого. Мать Спока была родом с Земли…       Доктор добавляет сахар в тонкий пластиковый стакан, кулер булькает водой, а анализатор подает сигнал о начале последней стадии процесса. Кирк оглядывается на так и не закрытую дверь, а потом наконец спрашивает о том, о чем собирался.       – Зачем вы вернули нас обратно?       – Скажу, когда буду уверен, – доктор размешивает сахар в кофе – его движения чуть заторможены, а голос по-прежнему невыразителен. И он снова прячет от него глаза.       – А жалко, что чудес не бывает на самом деле, правда? – тихо спрашивает он, и теперь Кирк снова видит в нем слишком рано повзрослевшего ребенка.       Анализатор продолжает пищать – интервалы между сигналами становятся короче, а под конец операции, прибор уже не переставая звенит на одной высокой ноте. Красной, как тот самый «маяк». Следом за ним реагирует компьютер – тоже выдает звуковое предупреждение о биологической опасности. Доктор крупно вздрагивает и непроизвольно сжимает стакан в руке – кофе льется на пол, но мальчишка как будто не замечает этого. Он спокойно выбрасывает стакан в утилизатор и достает несколько салфеток – вытереть руки и оставшееся пятно на рубашке. Он начинает суетиться, хватаясь за новый стакан и банку с кофе, и Кирк останавливает его твердым голосом.       – Сейчас вы можете сказать?       – Может… вирус мутировал, – доктор замирает и говорит тихо и обреченно – он наверняка уже представляет себе, какой именно опасностью это грозит. – Может, кто-то изменил алгоритм роста… Я не знаю. Старый антидот больше не действует. Мы имеем дело с совершенно новым штаммом…       На этих словах он заглядывает Кирку в глаза, но тот видит в них отнюдь не отчаяние – упрямую надежду неизвестно на что.       – Что-то можно сделать? – Кирк сухо сглатывает, не разделяя подобного оптимизма, но уже сам начинает лихорадочно искать решение проблемы.       – Идите за мной, – бросает доктор и ведет Кирка в стерильный бокс. – Местный доктор нашел формулу нового антидота. Вы обратили внимание на его руку?       Он без опаски открывает бокс и заходит в большое светлое помещение, заставленное точными и чувствительными к среде приборами.       – Да, и не думаю, что он был наркоманом… – он тоже вспоминает следы от инъекций на руке человека и маркировку рядом с ними. Он не ошибется в предположении, что именно это значит.       – Он испытывал препарат на себе, – кивает доктор и останавливается возле внушительной прозрачной камеры специализированного репликатора. – Создал формулу… Но не смог синтезировать антидот. У него закончился один из вспомогательных препаратов, необходимый для создания веществ со сложным химическим строением. Тот, который нельзя реплицировать. Метионин. Довольно распространенная в таких лабораториях аминокислота. Абсурд…       Он коротко уязвленно чертыхается, нажимая несколько кнопок на панели репликатора, заставляя тот раскрыть лоток подачи веществ.       – Аппарат настроен и готов к работе. Достаточно загрузить метионин в любом сочетании, в любой дозировке, в камеру синтеза, и антидот будет готов в течение часа, – вот теперь в его голосе слышится злая обреченность. Он снова фыркает, а потом оборачивается к Кирку. – Скажите, а у вас с собой случайно нет каких-нибудь иммуномодуляторов или поливитаминов? В состав большинства этих препаратов входит метионин.       – В аптечке только заживляющий бинт и БАС, на случай ранения, – Кирк качает головой – сколько бы он ни подозревал в этой миссии подвох, а правда оказывается и шокирующей, и болезненной, и смертельной – в самых лучших традициях.       – «БАС»? – переспрашивает доктор с надеждой, и Кирк торопливо разъясняет.       – Боевое анестезирующее средство. Мощная штука, – она и была такой – и здорово их выручала, когда дело пахло жареным. Даже Спока.       – Понятно… – доктор моментально скисает – смесь адреналина и других стимуляторов с большой долей вероятности не содержит нужной им кислоты – он знает это наверняка. – А может, какие-нибудь таблетки, к которым есть инструкция?       Док снова оглядывается на Кирка, но тот лишь качает головой, сцепив зубы – он сейчас понимает еще одно.       – Я не знаю, как… сказать им, – в прошлый раз он уничтожил их группу, теперь – уничтожает их физически, согласившись на эту миссию и приведя сюда…       Доктор тяжело вздыхает и трет рукой лоб и глаза, пытаясь осознать ситуацию. Принять ее и смириться.       – Я сам скажу… Постараюсь быть убедительным. Оставьте мне, пожалуйста, аптечку.       И это правильное решение, потому что если Кирк откроет рот, то не успеет даже закончить предложение, как тут же получит пять зарядов фазера в тело.       – Кайфануть хотите? – он знает, что доктор все равно попробует найти там этот чертов метионин, а когда не найдет, может решиться на что-то глупое. Но он все равно протягивает ему маленький кейс с бинтом и гипо с БАС. – На максимум ставить не советую – не вернетесь…              ***       Он выходит из лаборатории, и на первом же повороте его подкарауливает Спок – без него никуда. Он со своими мозгами уже тоже дошел до самых неутешительных выводов, даже не участвуя в их с доктором разговоре.       Еще пару поворотов Спок молчит, следуя за Кирком, а потом все-таки интересуется.       – Сколько нам осталось? – он как никто другой может понять, что такое безвыходное положение. Вот только Кирк не собирается его ни утешать, ни подбадривать – вулканец лишил его этого права пять лет назад, поэтому Кирк поступит как всегда – по-своему.       – О чем ты? – он включит дурочка.       – Номер на бирках у трупов такой же, как на ампулах у доктора, – только со Споком это уже давно не работает – после первой же их совместной миссии. Он с удовольствием поделится своими выводами. – Значит, и мы – инфицированы.       – Тебе как всегда нужно больше других, – Кирк фыркает в пространство и по-прежнему не собирается портить доктору «сюрприз».       – Можешь опять на меня доложить, – Спок обижается и поджимает губы, недовольный тем, что Кирк вспоминает прошлое сейчас и при таких обстоятельствах.       – У меня уважительная причина, – и она до сих пор такой и остается! – Тогда она свела меня с ума.       Кирк ходит по краю – тогда он ему все открытым текстом сказал, тогда Спок не пожелал его услышать. Поэтому теперь Кирку уже плевать на чужие «тонкие душевные организации». Теперь ему плевать на то, что из-за этого чертового вулканца ни его мозги, ни сердце до сих пор не могут вернуться на привычное им место.       – Поэтому ты взял ее с собой? – Спок, конечно же, понимает его превратно. Он все еще думает об Ухуре совсем не так, как должен был. Он все еще думает, что Кирк пытался отбить ее у него.       Кирк многозначительно молчит в ответ, и вулканец хмурится еще сильнее.       – Если ты умираешь, это не значит, что все должны идти рядом, чтобы тебе не было скучно, – он подключает менторский тон, и вот этого не может выдержать уже Кирк.       Он круто разворачивается на ходу и толкает Спока в грудь обеими руками.       – Когда я увидел, как она обнимала тебя, тогда я умер! Понял?! Я уже мертвый! Понял?! – его отчаяние рвется наружу шквалом неконтролируемых эмоций. Он и правда уже на пределе. Он не может больше терпеть эту пытку, разрываемый надвое между этими ублюдками. Теми, кто был его друзьями. Теми, кого он любил больше, чем друзей.       – Легче стало? – Спок пережидает его вспышку с каменным лицом. Он не ведет и бровью на этот вдохновенный спич, но Кирк уверен – если в нем осталась хоть капля, хотя бы тень эмоций по отношению к нему, то каменное лицо – лишь маска – Спок – специалист по сокрытию своих чувств.       – Значительно, – Кирк успокаивается и выдыхает.       – Ты так сильно… любишь? – чертов Спок и его потуги к пониманию человеческих поступков, мыслей и чувств… На это Кирк только горько усмехается и шагает в коридор.       – Если тебе нужно было выговориться, ты мог бы просто связаться со мной, – летит ему вдогонку, и через пару шагов Спок его настигает.       – «Связаться»… Можно подумать, у меня был твой номер, – бурчит Кирк в ответ.       – Однако, когда я тебе понадобился, ты быстро меня нашел, – Спок упрекает, а Кирк вдруг чувствует, что та пропасть, что образовалась между ними когда-то, не думает ни исчезать, ни даже хоть сколько-то уменьшаться. Но он все же попробует еще раз – «свяжется с ним, чтобы выговориться».       – Знаешь, дело не в том, что я тебя люблю. А в том, что ты любишь не меня, – на это Споку нечего ответить, и Кирк истово хочет, чтобы тот сейчас устыдился этой своей попытки наконец-то поговорить начистоту. Раньше надо было это сделать. Гораздо раньше.       Остаток пути проходит в молчании. Кирку хочется блевать на каждом повороте от гадливости к самому себе, от переваренной злости на Ухуру и от разложившейся ненависти к вулканцу, но у него больше нет времени на самокопание. Времени вообще больше нет. До этого же доходит и Спок, когда они синхронно останавливаются возле входа в комнату отдыха, где собрались офицеры.       – Теперь это не имеет никакого значения…       – Так! – Кирк использует предупредительный тон, чтобы дать Споку понять – не стоит делиться своими выводами с группой, пока его об этом не просят. – Доктор работает и сделает все возможное. Понял?       Сулу сидит чуть в стороне, в углу на диване – раскладывает любимый пасьянс. А вот Скотти, Кинсер, Ухура и Боунс – в другом углу: тоже на мягких диванах, но со стаканами и бутылками.       – Мы тут бар порвали. Будете? – весело спрашивает Скотти. Он пересаживается к Боунсу и Кинсеру, освобождая место Споку, а Кирк плюхается на диван к Ухуре.       – Есть повод отпраздновать? – Спок редко поощряет злоупотребление алкогольными напитками. Особенно в процессе миссии.       – Было бы что выпить, а повод найдется, – фыркает Боунс.       Ухура тянет излюбленный бринн, и Кирк решается – если эта зараза не убьет его, наверняка убьет другая.       – Дай и мне, что ли, сигаретку.       С первой же затяжки он начинает тяжело кашлять, и псевдозабота Спока смотрится как аксельбант на космическом ките.       – Что, крепкие?       – Два года назад бросил, – Кирк утирает подступившие слезы и, незаметно, голубоватую слюну на губах.       – Тогда не стоит и начинать, – глубокомысленно предлагает Спок, открывает бутылку воды, но Кирку не предлагает – пьет сам.       Группа продолжает расслабляться – снова приникает к своим стаканам и бутылкам, а вот Кирк, как и Спок, не спешит туманить разум заранее. Наоборот – он вдруг чувствует такую ясность, такую четкость в своих мыслях, как после укола хорошего стимулятора. И тогда же он впервые думает о том, а не последствия ли это вируса? Может быть, тот уже начал «стирание» его памяти, и оттого его мозгам становится легче – сбросив груз приобретенной информации. Он пытается проверить это, начав вспоминать события своей жизни от настоящего момента к прошлому, последовательно, но не успевает ни углубиться далеко, ни найти «слепые» зоны, как в отсек приходит доктор.       – О, док! Мы уже собирались объявлять вас в розыск, – смеется Скотти.       – Как вы себя чувствуете? – а вот тому не до смеха. Он останавливается за спинами Кирка и Спока и внимательно оглядывает собравшихся.       – Доктор, я себя чувствую как задница, – язвит Боунс.       – Ты на нее и похож, не переживай, – Скотти успокаивает Мака хлопком по плечу.       – Значит, пока все в порядке, – кивает доктор, но отнюдь не с облегчением – ему еще предстоит рассказать им новости. – Ну что, исполнилось ваше желание?       Он вдруг обращается к Ухуре, и та многозначительно улыбается.       – Почти.       – Это почти хорошо… – вздыхает док.       – Что вы обнаружили? – Спок не любит ждать – он дает ему лишь пару секунд передышки, и с новым вздохом док объявляет.       – Мы все инфицированы. И я ничего не могу с этим поделать. Командиру группы предлагаю перейти ко второй фазе…       – Стоп-стоп-стоп! С этого момента поподробнее, пожалуйста, – Скотти вмиг подбирается и встает со своего места – они все прекрасно знают, на что их командир порой способен. Вот только Кирк не собирается снова изгаляться и придумывать им новую пытку – все уже придумано за них. Все-таки Уставы не дураки писали, и сколько бы он ни пытался найти другой выход из положения, а все упирается только в одно.       – Обычная процедура, – спокойно произносит он. Даже с улыбкой – такого они от него точно не могли ожидать. Не после того, что случилось пять лет назад. – Параграф 78 Экспедиционного устава… «Если причина поражения неустранима, и возвращение представляет потенциальную угрозу, группа подлежит самоликвидации».       Он слышит, как Ухура сглатывает рядом с ним, ухватив эту информацию, а вот Кинсер, например, хватает Скотти за рукав и хрипло рычит на ройланском.       – Что он сейчас сказал?       – Он шутит! – Скотти вырывает рукав и упирается взглядом в Кирка. – Ты ведь шутишь?!       Кирк прицыкивает в ответ и качает головой.       – Но ведь вы можете что-то сделать? – обращается Ухура к доктору. С надеждой, что исчезает уже к концу фразы.       – Только не на этой базе. Но к тому времени мы успеем заразить других…       – Устав прямо запрещает… – начинает Кирк, и Боунс, тоже подхватившись на ноги, тут же его перебивает.       – Да к черту Устав! Дождемся шаттла и свалим!       – Поддерживаем! – откликаются Скотти и Кинсер, но доктор их останавливает.       – Мы не дотянем до шаттла. Нам осталось часов 12, от силы.       – Ну уж нет! – Боунс разъяряется все больше и больше, шагая вплотную к мальчишке. – Ты эту дрянь сделал, ты нас отсюда и выведешь!       – Давайте посмотрим на это с другой стороны… – доктор выпрямляется, его голос по-прежнему не дрожит, только на висках выступают мелкие капли пота. – У нас есть преимущество перед другими людьми…       – Интересно, какое? – яростно фыркает Боунс, пристально вглядываясь в чужое лицо.       – Мы точно знаем, когда умрем, – Мак хмыкает на это заявление, а доктор вынимает руку из кармана и одним резким движением вгоняет себе в шею гипо с БАС.              ***       Мальчишка моментом валится на спину, но Сулу, подоспевший сзади, да Боунс, что стоял ближе всех, подхватывают его под руки. Опускают на пол, трясут за плечи и хлопают по щекам.       – Зачем?! Ну зачем?! – рычит Мак.       У доктора плывет взгляд и глаза закрываются сами собой.       – Доктора тоже… боятся боли… – выдавливает он, а потом отключается окончательно.       – Эй! Эй, ты куда, паршивец мелкий?! – Боунс продолжает трясти его за воротник, но мальчишка больше не очнется. Максимальная доза на то и рассчитана – на безвыходную ситуацию. И доктор пользуется этой лазейкой, чтобы сбежать.       – Дыши! Дыши! – не унимается Мак и начинает делать ему непрямой массаж сердца. Однако ни Сулу, ни Скотти уже не пытаются помочь.       – Даже если вы его реанимируете, ничего не изменится, – Спок смотрит в одну точку и, похоже, тоже переживает за доктора, раз так быстро от него отказывается.       – Я выберусь отсюда! Я все равно выберусь, – Боунс бросает теребить труп и в неистовстве плюется уже не метафорически.       – Черт возьми! Но они же должны забрать нас! – нервы сдают и у Скотти.       – Эй-эй, вы чего? Еще ничего не поняли? – Кирк ухмыляется во весь рот, откладывая мысли о докторе – трусов он не любил, потому что на собственном опыте знал цену той трусости – приятного было мало. Сейчас для него главное – группа и способ не дать ей сойти с ума раньше положенного. И у него уже есть приемлемый вариант. – Мы скоро встанем на четвереньки и начнем кусаться, а им плевать на это! Если не мы, они сами взорвут базу – вместе с вирусами, торпедами и нами заодно.       – Тогда мы заставим их забрать нас отсюда! – как это обычно и бывает в экстренных ситуациях Скотти соображает очень быстро. – Ухура! Ты можешь восстановить связь?       – Зачем? – интересуется та, не глядя на тело доктора.       – Зачем? Сообщить, что мы ставим чипы-наводки обратно на торпеды! И если они нас не заберут, мы выбираем цели сами! Умирать, так с музыкой! – голос Скотти дрожит от гнева и страха. Он поддается панике, еще не осознав всю глубину и опасность их положения. Его несет. Но эта жизнь редко была справедлива к каждому из них, поэтому он лишь зря сотрясает воздух.       Однако Кинсер, подхватив идею, тут же достает из-под стола рюкзак и расстегивает его, демонстрируя сворованные платы.       – Ха-ха-ха! Скотти – ты гений! Я с тобой! – и Боунс тут же находит новый выход своей злости.       – Ничего у вас не выйдет, ребята, – весомо, но по-прежнему с улыбкой обещает Кирк, продолжая восседать на диване.       – Это почему? – скалится в ответ Скотти, и Кирк напоминает им о том, что он все еще является их командиром.       – Потому что я не дам вам этого сделать.       – Тогда мы тебя вычеркиваем! – и меньше всего он ожидал, что это будет Мак, но бывший друг первым достает фазер из кобуры и наводит его на лоб Кирка.       – Как ты думаешь, – вкрадчиво начинает тот, поднимаясь на ноги, – если ты отстрелишь башку мне, найдется ли кто-то, кто отстрелит ее тебе?       – Другие здесь ни при чем, – цедит Ухура сквозь зубы – она была позади Боунса, и теперь ее фазер направлен в его затылок.       Боунс медленно поворачивает к ней голову, не поверив, и Кирк пользуется моментом, чтобы достать свой фазер. Он не врал, когда говорил, что не хочет в него целиться, но всеобщую истерию, похоже, иначе не остановить.       Хотя и это – не выход – Скотти захватом пережимает горло Ухуре и упирает фазер в ее висок, и Сулу тут же берет его на прицел.       – Отпусти ее! Ну?! – Сулу такого обращения с женщинами не терпел, особенно с Ухурой, а потому сейчас очень внушительно хмурится.       – Отойди от него! – Кинсер тоже в стороне не остается – он берет на прицел Сулу, и все они сейчас представляют из себя смешное, жалкое, но взрывоопасное зрелище.       – Давай, начинай! А мы подхватим! – подзуживает Кирк Боунса.       – Заткнись!       – А то, что?       – Заткнись!       – Убери ствол, Сулу!       – Отпусти ее! Это не выход!       – Опусти оружие!       – Я буду стрелять!       – Кинсер!       – Убери ствол!       – Отпусти!       – Я сказал: не трогай ее!       – Я стреляю на три!       – Давай!       – Заткнись!       Они кричат и кричат, распаляясь все больше, и голос Ухуры в этой какофонии почти не слышен.       – Спок! Ты с кем?       Они умолкают, и ненадолго повисает напряженная тишина.       – Спо-о-ок… – тянет Кирк елейным голосом. – Ты делаешь историю! Ну?!       Спок медленно встает со своего места, тоже достает фазер, а говорит нарочито спокойным голосом.       – Доктор сказал правду. Судя по тому, что я вижу – вирус уже действует.       А потом он выпускает короткую очередь по рюкзаку Кинсера, превращая платы и микросхемы в лужу растопленного металла. Кирк ржет в голос, а Скотти ахает.       – Ты чего, сдурел?!       И зря он отвлекается, потому что Ухура тут же освобождается из его захвата, молниеносно бьет локтем в солнечное сплетение, потом по шее, и когда Скотти падает на колени, она еще и в живот ему ногой добавляет.       – За то, что в меня целился! – рычит она свое оправдание – этого она не потерпит.       – И что нам теперь делать? – Кинсер опускает фазер, но не помогает Скотти встать – тот и сам справится.       – «Что делать», «что делать» – занимать круговую оборону и отстреливаться! – параллельно пытаясь отдышаться, ругается тот.       – От кого?       – От тебя! – и тут Скотти прав: от Кинсера, как и от него самого с их боекомплектом и техническим гением отстреляться будет очень сложно.       – Для воина – честь умереть с оружием в руках! – Сулу тоже вносит свою лепту, но Боунс его перебивает – он так и не опустил фазер от лица Кирка.       – Послушать вас, так блевать хочется!       – Да на здоровье! Только не на меня, – усмехается тот и опускает фазер.       – Куда?! Я еще не закончил! – Боунс никогда не знал, когда вовремя остановиться.       – Так вроде придумали все, – притворно удивившись, поясняет Кирк – к этому он и вел.       – В смысле?!       – Охотиться будем. По жребию. На выживание. Как в учебке. А заодно и поможем друг другу, – начинает он строго, а заканчивает опять с ухмылкой. – Мы ведь друзья?       Группа молчит, осмысливая и остывая от адреналина, но очень быстро этот вариант становится для каждого более привлекательным, чем имеющееся ничего. Это будет достойная смерть. Не от вируса. Не от какого-то противника. От друзей, которым каждый из них уже когда-то доверил свою жизнь. Что ж, сейчас самое время оправдать то доверие.       – Ну, давайте-давайте! Решайте! – подзуживает их Кирк и поднимает руку. – Я – за.       – Я – за, – почти сразу же откликается Сулу.       Потом молчаливо руку поднимает Спок, а следом за ним и Ухура – можно было не сомневаться – она против него никогда не пойдет, и другим ничего не остается делать, как согласиться скрепя зубами.       – А что? Это выход… – Скотти наконец успокаивается. Ну или готовится выйти на новый круг истерики. – Постреляем друг друга нахрен… чтобы не мучиться!       Он поднимает руку, а потом оглядывается на Кинсера.       – Ну, что ты думаешь?!       – Отбегались, – ворчит тот, но тоже тянет вверх свою короткую лапу.       И остается только Боунс, который наконец опускает фазер. Молчит пару секунд, оглядывая их, а потом глубокомысленно изрекает:       – Жрать что-то хочется…              ***       Есть и правда хочется – прошло больше полусуток с того момента, как они высадились на этот планетоид. Поэтому следуя предложению Боунса, они разоряют местный пищевой блок. В конце концов, «ужин смертника» еще никто не отменял.       Для начала они инспектируют ближайший к столовой склад. Там полно герметичных консервов, приправ и сыпучих продуктов длительного срока хранения – дилитий здесь старались экономить. Да и инструкция на случай «осады» здесь наверняка не отменялась.       А еще это – хороший момент для передышки и осознания ситуации, в которой они оказались.       Сулу устраивается прямо между стеллажей с коробками – в позе лотоса. Ухура подпирает стену поясницей, Спок сосредоточенно инспектирует полки, а Кирк ходит туда-сюда, не в силах толком успокоиться. Его мозг медленно закипает от происходящего, а тело уже просит движения.       – Я нашел ананасы. В дольках, – из дальнего угла доносится отрешенный голос Боунса – его накрывает «откатом» от прошедшей истерики, и теперь он вял и почти умиротворен.       – Посмотри срок годности, – на автомате бросает Скотти из соседнего ряда – они с Кинсером что-то сосредоточенно обдумывают. Ну или смиряются наконец.       – Отравиться боишься? – фыркает Боунс.       – Нет, просидеть все самое интересное на «белом камне», – язвит Скотти в ответ.       – Кто-нибудь хоть что-нибудь чувствует? – тихо спрашивает Ухура. Она подавлена, хотя и старается не опускать руки.       – Что?       – Ну, если с нами должно что-то происходить, мы ведь должны это почувствовать?       – Может, доктор ошибся, а? – вот когда Скотти отчаивается – если бы хоть кто-то из них когда-нибудь ошибся, они бы тут сейчас не сидели.       – Какой, к черту, «Параграф»?! – Боунс вторит ему, откладывая банку с ананасами подальше от себя. – Мы по бумагам вообще штатские…       Им нечего ему на это ответить. Всем, кроме Кирка, конечно же.       – А этой дряни плевать, штатский ты или военный, – он снимает с полки первую попавшуюся банку с ветчиной. – Расслабьтесь, за вас уже все придумали. Как за эту свинью.       Он демонстрирует всем собравшимся картинку поросенка на этикетке, но ухмыляется без былого энтузиазма.       – А меня все устраивает, – Сулу не медитировал, но выглядит самым спокойным из всех. – Я всегда знал, что именно так я и должен умереть.       – К слову: самоубийство – это грех, – отвечает ему Боунс, и Кирк, поравнявшись с ним в этот момент, тут же цепляется.       – А кто говорит о самоубийстве? Тебе я помогу по старой дружбе – возьму грех на душу.       – Нет уж, спасибо, я как-нибудь без тебя. Переживу, – Мак ерничает и отводит глаза, но для Кирка, что бы ни говорил, сделал бы то же самое.       – Это похоже на шутку, – Ухура скисает тогда, когда даже Боунс еще не настолько отчаялся.       – Да уж. То ли жить стало проще, то ли умирать стало веселее. Если меня кто-нибудь будет спрашивать: я умер, – «веселится» он.       – Не думал, что сегодня умрешь, а? Сюрприз, – Скотти пытается храбриться и пихает Кинсера локтем. Тот в ответ только отодвигается на шаг, а Кирк не выдерживает.       – Ну все, все, хватит скулить! Хотите вы этого или нет, но по Уставу мы все должны сегодня сдохнуть!       – Ты всегда находишь позитивные аргументы, – Спок не злится, но говорит с претензией, и группа тут же начинает потихоньку подтягиваться к нему. Если вулканец рванет, не справившись с напряжением, мало не покажется никому из них.       – Добро пожаловать в мой мир, – Кирк усмехается и демонстративно открывает дверь в столовую, напоминая, что с последним приемом пищи не стоит затягивать. Время работает против них.       Та самая ветчина, вместе с консервированным горошком, становится неплохим гарниром к сваренным на скорую руку спагетти. Кирк мечтает о мелко натертом сыре, но ему сегодня уже повезло – на кухне обнаружился брикет шоколада в пару килограмм, так что он еще сможет себя порадовать.       За широким столом рассаживаются так, чтобы друг другу не мешать. Боунс таки приносит ананасы, а Скотти где-то находит банку маринованных церрерских аркрено – головоногих, являющихся большим деликатесом в этом квадранте. Даже Спок разживается парой пакетов с кашей – без каких-либо добавок, и молча черпает невнятную склизкую субстанцию сосредоточенно и не замечая вкуса.       Для Кинсера еду оказалось найти сложнее – ройланцы употребляли пищу с высоким содержанием кремния, а большинство продуктов основной части Федерации не имели для них вкуса. В итоге он останавливается на миске сухой кукурузы, залитой горячей водой, и берется за солонку. Он солит и солит, нервно дергая большой рукой и сосредоточенно глядя в тарелку.       – Кинсер, – окликает его Сулу, когда нервное подергивание переваливает за десяток раз – белые крупинки щедро оседают на зернах. – Кинсер!       – Эй? – Скотти не перестает жевать, но в глазах вспыхивает интерес.       – Кто-нибудь ущипните его, – фыркает Ухура.       – Кинсер, лови! – Боунс кидает в него полотенцем для рук, и только теперь ройланец поднимает голову. У него растерянный взгляд, а из тарелки выглядывает верхушка белой горки.       – Что? – хрипит он.       – Ничего, – Скотти тут же пожимает плечами.       – Соль передай, – с невозмутимым лицом просит Сулу, а Кинсер только фыркает.       – Соль – это белая смерть. Для людей. Как я слышал, – он цитирует Скотти, конечно же – тот не раз ему объяснял некоторые из человеческих идиом.       – В моем личном хит-параде эта шутка только что заняла первое место, – ехидничает Боунс себе под нос, пока Сулу и Кинсер привстают со своих мест и тянутся через весь стол, чтобы передать друг другу солонку.       Вот только когда Кинсер садится обратно, он с грохотом падает на пол – любимый друг Скотти выдергивает стул из-под него ловким движением ноги. С глухим рычанием Кинсер поднимается на ноги, ставит стул на место и садится, но группа хранит молчание, показывая, что, если над ним и будут шутить, но никто не будет смеяться.       Смеяться будут над Сулу – тот садится следом и тоже падает – Боунс оказывается рядом очень и очень некстати, и первым начинает злобно гоготать. За ним смеются остальные, Сулу еле встает, задыхаясь смешками, и даже Спок кривит губы. Им нужна эта разрядка – не нервные подергивания лица, а искреннее и простое веселье – оно у них последнее.       Они успокаиваются только через добрых пять минут, заканчивая с трапезой.       – Не смешите меня – я так наелась, что сейчас лопну, – Ухура откидывается на спинку стула и пребывает во вполне благодушном настроении.       – Вот откуда у тебя силы, – усмехается Скотти рядом с ней. – Так мне врезала, что чуть дым из ушей не пошел.       – Сила – не главное, – охотно разъясняет Ухура. – Надо знать, куда бить, чтобы побольней.       – А ты знаешь свое дело и бьешь в самое сердце, – Кирк промолчать не может – иначе у него изжога начнется. Ухура мигом теряет настрой и смотрит в ответ со злостью, но Кирк переглядывается только со Споком, сидящим слева от него.       – Семь двадцать уже, – она лишь демонстративно указывает на часы, отказываясь комментировать его слова и тратить время на перебранку.       – Тогда – доброе утро, – встревает Скотти, и его поддерживает Мак.       – Спокойной ночи – я в это время только ложусь.       А Кирк допивает свой переслащенный кофе и соглашается больше не тянуть резину.       – Ну что, обсудим правила?       Группа молча переглядывается и позволяет ему решить за них. Так, как они позволяли ему раньше. Он хмыкает про себя, отбрасывает глупые надежды и предлагает свой вариант.       – Работаем парами. Внутри станции. Последний – чистит, по традиции. Или – машине доверим? – под «чисткой» он подразумевает уничтожение места миссии – стоит ли надеяться на того последнего в их ситуации или все же запрограммировать компьютер на детонацию системы безопасности базы.       – Машине – вернее, – кивает Скотти, и с ними обоими соглашаются.       – Ухура, – Кирк кивает ей на падд, и та берется за настройку системы.       – Я поставлю таймер на пять часов, для верности, – предлагает она, и Кирк дает добро.       – Блокируй.       Она закрывает доступ к системе наглухо – так, чтобы ни Кирк, ни Спок, ни кто-то другой не смогли сходу ее взломать. А в падд она загоняет первый попавшийся под руку нож – чуть ли не по самую рукоять.       – Пять часов – вот чего мы стоим, – Кирк снова ухмыляется – метаболические процессы в его организме начинают идти быстрее, и он чувствует ярко выраженный прилив сил.       – Начнем, – твердо говорит Спок и достает из-под воротника идентификационный чип с красной двойкой на панели.       Он кладет его в пустой заварочный чайник без крышки и вытягивает руку над столом, чтобы офицеры один за другим опустили туда свои чипы. Закончив, он протягивает чайник Ухуре, позволив ей определить будущие пары смертников.       – Почему я? – Ухура тут же хмурится, намереваясь отказаться, но Спок спокойно поясняет.       – Ты – единственная среди нас.       Он взял самую простую причину и самую приемлемую – никто с его решением не подумает спорить. Даже Ухура, которая мнется, но все же забирает чайник и не глядя вытаскивает первый передатчик.       – Четыре, – с трудом сглотнув, произносит она и передает его Сулу.       Тот кладет прибор в нагрудный карман рубашки, встает, закидывает фазер на плечо и шагает к выходу.       – Сулу! – в дверях его окликает опять занервничавший Боунс – только он может пристать с какой-нибудь ерундой в самый неудачный момент. – А женщины, что, тебя совсем не привлекают?       – Не знаю, я с ними не пробовал, – Сулу выдает в ответ дьявольскую ухмылку и теперь не торопится уходить – хочет знать, кто будет его соперником.       Кирк кидает Ухуре выразительный взгляд, и та больше не мешкает. Однако достав, замирает на миг, стремительно бледнеет, а потом кидает Споку его чип. С той же улыбкой Сулу уходит, а Спок поднимается, берет свое оружие и направляется к противоположному выходу – занавешенному пленочными жалюзи. Он тоже останавливается на пороге и оглядывается на группу, но спотыкается о такой же пристальный взгляд Ухуры. А вот Кирк не оборачивается – он спиной чувствует этот его тяжелый, голодный, не физически, взгляд, успевая при этом полюбоваться реакцией Ухуры: губы – сжаты, в глазах – боль и тоска, но ни единый мускул на ее лице не дрогнет.       Несмотря ни на что, они все еще не прощаются, а Кирку остается только скрипеть зубами…              ***       Негромкий голос Сулу разлетается эхом по коридорам – певучий речитатив молитвы не имеет ни низких, ни высоких нот, оттого кажется, что Сулу стоит прямо за углом. Он не был так уж и набожен – просто всегда следовал тому, во что верил. Верил во что-то большее. Лучшее, справедливое, доброе. Верил, что если сам не может следовать такому пути, то ему воздастся хотя бы за попытку.       Во что верил Спок, никто и никогда не спрашивал, а он не говорил. Однако вулканец всегда был учтив к чужим убеждениям. Он терпеливо дожидается, когда Сулу закончит, и только потом бесшумно выбирается из своего укрытия и заходит со спины. Сулу опускает воздетые ладони, склоняет голову к полу, а когда выпрямляется, его затылок уже подпирает эмиттер Спокова фазера.       – Я готов. Стреляй, – спокойно говорит Сулу.       – Ты хочешь, чтобы я просто так тебя убил? – вулканец сбит с толку – они ведь договорились о поединке, а не о последней милости. Спок просто не понимает и никогда не сможет понять, как люди на что-то решаются – под воздействием чувств и на пороге смерти. Не поймет, что это для них значит.       – Я уже готов, а ты – еще нет, – глубокомысленно отвечает Сулу.       – К этому нельзя быть готовым, – вот когда он спорит. Для вулканцев благо большинства было превыше всего, вот только вместе с тем и каждую отдельную жизнь они достаточно высоко ценили. Оттого и были такими пацифистами. А «аномальный» Спок ушел от них не так уж и далеко.       – Человек умирает с миром, только когда у него за спиной нет сожалений, – Сулу пробует еще раз в простые истины, и в отношении Спока они даже донельзя правдивы, но тот не настроен постигать сей прекрасный «дзен» прямо сейчас. – Поэтому я готов, а ты – еще нет.       Сулу поворачивает голову в сторону на несколько секунд, и вулканец моментально делает шаг назад, вскинув оружие к плечу.       – Ну? Давай, – Сулу закрывает глаза, а Спок переводит фазер в боеготовность.       Он медлит несколько секунд, а потом с болезненным вздохом опускает руки.       – Нет.       Это противно его природе – он физически не сможет убить несопротивляющегося друга. Даже ради всеобщего блага.       – Давай! – рычит Сулу, и Спок откликается точно так же.       – Нет!       Ему больно, страшно и просто невыносимо от того, что они должны друг с другом сделать. Он бросает фазер на пол и обходит Сулу, чтобы заглянуть тому в глаза.       – Я так не могу.       – Как хочешь, – Сулу разве что плечами не пожимает. – Я хотел как лучше.       А потом без предупреждения бьет Спока ногой в живот. От неожиданности и силы удара Спока откидывает к стене, но он отталкивается от нее и встречает молниеносно поднявшегося на ноги и выхватившего нож Сулу кулаками. Он отбивает один удар, второй, третий, в лицо пропускает, а потом блокирует нож локтем, чуть при этом не сломав Сулу руку. Продолжая держать, он бьет его в грудь, в челюсть, выворачивает чужое плечо, а потом – под колени, отталкивая Сулу от себя и завладевая его ножом. Сулу отпрыгивает, хищно скалится в ответ и достает из голенища сапога второй клинок. Спок превосходил по силе большинство своих противников, но ни одного из них он никогда не недооценивал. Особенно тех, с кем сражался бок о бок.       Никто из них никогда не смог бы и подумать о том, что будет умирать вот так. Да, большинство ставило на смерть в бою, но точно не от руки товарища. Кирк ведь провел их через такое дерьмо, но каждый раз они выбирались. И выбирались все до единого, но если и могли предположить, что какая-нибудь очередная самоубийственная затея Кирка приведет их в гроб, то точно не ставили бы на эту. Гудвин был мастером по части как попадания в то дерьмо, так и избавления от него же, однако снова их подвел, и они вправе опять его обвинить, да только уже не думают об этом. Теперь перед ними не товарищ, а противник, и это уже никак нельзя изменить.       Поединок заканчивается быстро – пусть они и тренированные бойцы, не уступающие друг другу в мастерстве, но затягивать это болезненное, удушливое, травмирующее действо никто из них не намерен. Спок обзавелся широким порезом на груди, Сулу прикрывает рассеченное запястье манжетой рубашки – оба они в синяках и ушибах, но это их последняя схватка, и поэтому им плевать. Нож остается только один, и сейчас Спок пытается вогнать его в чужую грудь, но Сулу сдерживает его что есть сил.        А потом он вдруг ухмыляется на миг, взмахивает свободной рукой и со всей силы бьет по удерживающей руке Спока, заставляя того вонзить нож по самую рукоять.       Он тут же обмякает, а Спок хватает его за воротник и начинает трясти.       – Зачем? Зачем?! – большинство рас думало, что вулканцы – безэмоциональные сухари – оно их просто не знало. Сейчас в голосе Спока столько отчаяния, столько боли и обиды, сколько не у каждого человека было. Вот только свидетель этого проявления чувств скоро умрет, а значит, никто не сможет опровергнуть мнение того большинства.       – Так неправильно! – рычит Спок, а Сулу выдавливает из себя слабую улыбку.       – Прости… что заставил… тебя… – еле выговаривает он, а потом его глаза закатываются и с губ срывается последний выдох.       И на этот раз наступает очередь Спока рычать и биться в бессильной агонии от необратимости ситуации в целом и их поступков в частности.              ***       К тому моменту как возвращается Спок, Ухура успевает испепелить три сигареты подряд. Она прикуривает, пару раз затягивается, а потом самокрутка просто тлеет, пока она ждет – прикрыв глаза и тщательно прислушиваясь к отзвукам эха из коридоров.       Боунс ходит из угла в угол, отбивая нервный ритм ладонями по бедрам – не может усидеть на месте. Бесит это всех, но сильнее всего – Ухуру, так как за стуком она не слышит Спока.       – Да брось ты маячить! Как белка в колесе.       – Белка бегает, а я – хожу, – огрызается Боунс в ответ.       – Такую «белку» пора на учет ставить… – бормочет Скотти, переглядываясь с Кинсером – они достали карты, но так и не начали играть.       Боунс собирается ответить и ответить крепким словцом, но в этот момент открываются двери столовой, Ухура вскакивает из-за стола, а остальные замирают. Это Спок. И только Кирк на это никак не реагирует – он сидел на стуле спиной ко всем и почти скучал, точно зная, кто не вернется.       – Ты ранен? – голос Ухуры дрожит, и вот на это Кирк не может не обернуться – он хочет видеть, насколько сильно она волнуется за вулканца. На это, а еще на то, чтобы увидеть, как Боунс машет двумя пальцами передо ртом, имитируя рвотные позывы – Кирку тоже тошно ото всего этого блядского трагизма.       Спок подходит к столу и кладет в центр чип с красной четверкой на дисплее и в каплях такой же красной крови.       – Хорошо, что все закончилось хорошо, – Кирк ерничает, разбивая возникшую тишину. Он знает, что вулканец сейчас в таком смятении, что лучше бы он сорвался на него – на того, кого уже давно привык винить во всех грехах, а не на кого-то другого.       – Это не может закончиться хорошо! – Спок повышает голос, чеканя каждое слово, но от удара кулаком по столу в гневе все же удерживается.       Вместо этого он хватается за чайник, в котором лежали чипы, снимает свой и возвращает к общей куче.       – Может, тогда пропустишь разочек? – «сжаливается» Кирк, и его вдруг поддерживает Боунс.       – Действительно, что за спешка? – поддерживает, потому что знает наверняка, что перед Споком ему точно не выстоять. Ну и жалеет он его, конечно же – как бы ни изгалялся, а Спока он всегда уважал. – Жизнь и так идет слишком быстро. Кстати, кто-нибудь заметил, чем она заканчивается?       Вот только Кинсер передает чайник Ухуре, а Скотти кивает.       – Тяни-тяни. Раньше сядем – раньше выйдем.       Ухура слушается и, конечно же, следующей вытаскивает шестерку.       – Чертова цифра, – ворчит Боунс, принимая передатчик под смешки Кирка и Скотти.       – Иди-иди, потом расскажешь, чем она заканчивается, – напутствует его шотландец.       – Лучше ты мне скажи, – Боунс ухмыляется, моментально входя в раж. – Вы с Кинсером спите, взявшись за ручки?       – Может, ты уже сменишь пластинку? – огрызается Скотти, и Мак идет на попятную.       – Ну ладно…       Он продолжает мельтешить: хватается за фазер, проверяя заряд, потом осматривает скинутую куртку, решая, надевать ее или нет, проверяет карманы с дополнительными зарядами, нож и еще черт знает что – в Токио у него был целый арсенал разных игрушек.       Ухура в это время вытаскивает второй чип и окликает Кирка.       – Эй! – сейчас, отправляя его на смерть, ее тон нарочито невыразительный, и Кирк усмехается про себя – все-таки какие-то чувства к нему у нее все же остались.       Он протягивает руку, ловит брошенный передатчик, а затылком ощущает взгляд Спока – он опять такой же многозначительный, как когда он уходил убивать Сулу.       Кирк целует холодную плашку чипа перед тем, как отправить его за воротник, перехватывает фазер поудобнее и поднимается на ноги. Они опять расходятся по разным выходам из столовой, но Боунс хмуро ляпает на пороге:       – Ладно, вернусь – расскажу, как оно, – и Кирка прорывает – тяжелее, чем со Споком, ему может быть только с Боунсом.       – Лучше скажи, куда хочешь – к Богу или к черту? – и он уходит в переплетения коридоров базы.              ***       Кирк решает быть великодушным – позволяет Боунсу занять коммуникационный отсек – тот самый, где было можно подключиться к системам жизнеобеспечения и отследить местоположение любых живых существ на базе. Боунсу эта фора не нужна, как не нужно от него ни какое-либо благородство, ни честный бой, ни последние услуги. Долгое время он был разочарован в нем – когда Кирк поставил свои чувства превыше чужих, а потом перегорел до состояния пепла от пепла. Жалости он к нему никогда не питал, но было обидно за былую дружбу. И хоть он до сих пор уверен, что тот сделает для каждого из них все, даже невозможное, но сейчас им движет только злость. Злость на то, что Кирк опять вляпался по самые яйца и их за собой утащил. И злость эта равнопропорциональна серьезности их текущего положения – хуже некуда по всем фронтам.       – Ищешь, куда бы спрятаться? – бурчит Боунс себе под нос, наблюдая за мечущейся по экранам светящейся точкой – о, Кирк будет очень изобретателен по части этой «охоты».       – На этот раз я тебя вижу – не все же тебе водить всех нас за нос, – он усмехается без веселья и откидывается на спинку стула, внимательно разглядывая схему лабораторий.       Кирк наверняка устроит ему каверзную ловушку, поэтому подготовленность Боунса смешает ему хотя бы пару карт. Или не смешает – он отвлекается всего на пару секунд – перестегнуть наручи на запястьях, а когда снова поднимает глаза на экран, видит, как Кирк заходит в отсек с животными и открывает клетки – теперь светящихся точек на схеме почти два десятка, и все они тут же разбегаются по коридорам. И конечно же, которая из точек – Кирк, теперь определить невозможно. Боунс плюет от досады, хватает фазер и выбегает из отсека.       Чертов Кирк и его неуемное воображение! Вот в схватке с клингонами оно всегда пригождалось, но Боунс не был уверен, что тот будет использовать его против своих же. А потом одергивает себя – все, закончились и «свои», и «чужие», и Кирк пойдет до конца не потому, что он так решил за всех них, а потому, что ситуация не оставляет им другого выбора. Мак точно знает, каких сил стоило старому другу решиться на что-то подобное, но у него больше нет сил о чем-либо сожалеть. От безусловной любви они переходят к безусловной ненависти, и все, что им остается, только попытаться сохранить хоть каплю чести по отношению друг к другу. Они ведь все-таки те самые друзья.       Он движется короткими перебежками, притормаживая на каждом углу с оружием наизготовку. В коридоре, ведущем к «зоопарку», он останавливается и замирает, почти не дыша – Кирк его обязательно подкараулит. Он прикрывает глаза, собираясь с духом, а когда открывает, цепляется взглядом за приоткрытую крышку вентиляционной шахты, что проходит между отсеками. Оттуда идет слабый поток воздуха и доносятся тихие шорохи – то ли эхо, то ли Кирк подумал, что Боунс с его «любовью» к замкнутым тесным пространствам никогда не решится там его искать. Он, черт возьми, решится!       Он осторожно снимает крышку и залезает в шахту – приходится согнуться вдвое, чтобы перемещаться по ней, но все же она не настолько тесная, чтобы заработать приступ паники.       – Ну где же ты? – этот лабиринт ничуть не меньше лабораторного – Боунс минует уже не один поворот, но пока натыкается только на крышки и люки вентиляционной системы.       На очередной развилке он осторожно выглядывает в левый «рукав» шахты, и тут же чувствует прикосновение фазера к виску справа.       – Жизнь полна неожиданностей, правда? – вкрадчиво шепчет Кирк, замерев от него буквально в 20 сантиметрах.       А Боунс чувствует, как нижняя майка прилипает к спине – он и так взмок как мышь, ползая в этом лабиринте, так теперь еще и адреналин делает свое дело.       – Ты меня поймал… – Боунс медленно кладет фазер на пол и поворачивается к дулу и Кирку лицом. – Ну? Стреляй…       – Хочешь лечь в первом раунде? – Кирк улыбается. Насколько часто эта улыбка выводила всех окружающих из себя, настолько же часто и обескураживала. Сейчас в ней нет ни грамма превосходства, только тоска, немного привычного лукавства и бесконечное отчаяние. – Не-а.       Кирк точно не даст умереть ему просто так. Он убирает эмиттер от его лица, но держит на прицеле, когда начинает двигаться спиной вперед. Он отползает до поворота шахты, и Боунс кое-как выдыхает.       – Что будешь делать?       – Не знаю пока, – Кирк пожимает плечами, прицыкнув, а потом вдруг выпускает серию зарядов по полу прямо перед Боунсом, и тот рушится вместе с перегородками в отсек «зоопарка» – они ползали кругами, черт побери!       Но если Кирк собрался вот так проявлять свое радушие, то Боунс ответит ему тем же – он начинает стрелять уже в полете. Упав на спину, он продолжает выпускать заряды по шахте, целясь примерно в то место, где находился Кирк. Каждый раз вздрагивая от ужаса, что все-таки делает это.       Выпустив последний заряд, Боунс меняет батарею, сосредотачивается и поднимается на ноги, продолжая целиться в потолок. Тишина давит и давит секундами, но она полная, и если он не убил Кирка, то «охота» продолжается. Выдохнув в очередной раз, он даже позволяет себе злобно усмехнуться, а потом слышит смазанный шорох позади себя, но не успевает оглянуться, как его левое плечо пронзает резкая боль. Боль как от чьих-то когтей – Боунс крутится на месте, пытаясь скинуть с себя тварь, и та в конце концов слетает. А потом усаживается на одну из клеток и истошно кричит – это чертов попугай! Большой и цветастый, – а Боунс чуть ему душу не отдал раньше, чем Кирку!       Несколько секунд он судорожно дышит, успокаиваясь, но стоит ему только опустить руку с фазером, как новый удар в спину уже не царапает, а просто валит с ног – Кирк все-таки притаился в шахте. Он спрыгивает ногами вперед, приземляясь на Боунса, но пока тот перекатывается и хватается за фазер, Кирк успевает сбежать в коридор, и заряды только выбивают железно-пластиковое крошево из стены на углу.       Поворот ведет в сеть коридоров, и у его края Боунс останавливается, чтобы «мило поболтать».       – Кирк! Ты еще здесь? – он выглядывает из-за стены и едва успевает спрятаться, как та снова взрывается осколками.       – А ты угадай! – издевательски хохочет Кирк.       Боунс выглядывает снова, сразу же стреляет и уходит перекатом к соседней стене, чтобы Кирк не смог его достать.       – Боунс! Ты всегда знаешь, как поднять мне настроение! – на этот раз очередь Кирка отвлекать внимание. Вот только для чего? Боунс в ответ только натужно смеется – уж кто бы говорил.       Он снова едва успевает выдохнуть, как слышит скрежет металла по металлу – на тренировочных полигонах за Кирком было не угнаться, но в полной мере его изобретательность проявлялась в таких вот «форс-мажорных» ситуациях. Боунс выглядывает в коридор, с фазером наизготовку его проходит, а за углом останавливается на месте, где прятался Кирк – там пятно крови величиной с ладонь.       – У тебя кровь идет! – кричит он потолку, на котором снова зияет дыра открытой шахты вентиляции. – Значит, и убить тебя можно!       – А ты попробуй! – доносится приглушенное эхо, и Боунс просто вытягивает руку с фазером наверх, выпуская заряды веером. Продолжая силой заставлять себя забывать о том, в кого он стреляет.       Выстрелы уходят в «молоко», потому что за ними снова следует тишина. Боунс пережидает для верности, опять перезаряжается, а потом, хватаясь за края шахты, осторожно подтягивается. На этот раз это не вентиляция – люк ведет на верхний ярус отсеков – Боунс оказывается в складском помещении, заставленном коробками, емкостями и контейнерами, расположенными на стеллажах.       – Я иду искать! – он нервно оглядывается по сторонам, но вместо Кирка находит лишь пустой фазер на полу и новые капли крови.       Пока он осматривает находку, у него появляется четкое ощущение чужого присутствия за спиной, и в тот момент, как он оборачивается, звучит голос Кирка.       – Да здесь я, здесь.       Они одновременно бросаются друг на друга: Боунс – со вскинутым фазером, а Кирк – голыми руками – он перехватывает эмиттер мертвой хваткой, заставляя палить мимо. А потом резко дергает фазер на себя, вынуждая Боунса свалиться на бок и перекатом отскочить. Фазер выпадает из рук, но Мак успевает только приподняться на колени, как тут же слышит взводимый курок. Он поднимает руки, а Кирк остается за спиной – стрелять в лицо лучшего друга никто из них не сможет.       – Ну что? Вставай, и продолжим, – Кирк сосредоточен и тверд в своем намерении его убить, а из Боунса рвется не только злость, не только отчаяние, но и привычное ехидство.       – С кем ты там разговариваешь? Он у тебя уже не встанет, – ни на Спока, ни на Ухуру, ни даже на Боунса – не после того, что они с ним сделали. И что с ними сделал он сам. Вот только не то чтобы у Боунса оставалось время об этом сожалеть.       Повинуясь, он одним движением оказывается на ногах, а на развороте лишает Кирка фазера резким ударом ногой по руке. Кирк отклоняется как чертов лимбист, на ходу вытаскивая из ножной кобуры короткий импульсник и прежде, чем упасть на спину, успевает дважды выстрелить – Боунсу приходится повторять штуку с лимбо, чтобы не получить заряд. И теперь уже можно не сомневаться в наличии в их крови вируса – Боунс сроду не был таким гибким. Скорость их реакций заметно возросла. Вместе со скоростью движений, – и если раньше они были просто опасны друг для друга, то теперь опасны смертельно – без нового трупа этот бой не закончится.       Их бой отнюдь не похоже на танец – больше на синхронное представление мимов – они предугадывают движения друг друга, замахиваясь и блокируя целые серии попыток ударить или застрелить оппонента. Заряды уходят мимо, а вот удары все чаще достигают цели – с каждой секундой на них все больше ушибов и ссадин, но пока ни одной лишней дыры в теле. Сцепившись, они снова дают друг другу возможность перезарядиться, а, отлетев к стене, снова начинают бить и стрелять. Их физическая мощь нарастает, но организм не успевает перестраиваться под нагрузку, и как итог – они безбожно мажут, находясь в метре друг от друга. А может, просто хотят оттянуть неизбежное…       Наконец, все, на что у них хватает сил – это ударить по лицу, а, дезориентированные, они целятся совершенно в разные стороны. Тяжело дышат, сумев наставить ствол на ствол, и Боунса вдруг пробирает на короткий хриплый смешок.       – Да уж… – и Кирк его поддерживает.       – Постреляли от души… – он фыркает и убирает импульсник в кобуру – он пуст, как и Боунс.       – Заряды как деньги, – соглашается тот. – Приятно тратить.       Мак отбрасывает фазер в сторону, а потом незаметно тянется за спину, где за поясом был припрятан «жучок» – однозарядный короткоствольный шокер в форме старинного револьвера с Земли. Сколько бы Ухура и Скотти над ним ни смеялись из-за этой «пукалки», а Боунс не собирался с ней расставаться – она не раз его выручала. Вот только теперь он нащупывает за поясом пустоту, а Кирк поднимает руку.       – Его ищешь? – «жук» не больше ладони, но Кирк держит его крепко и весьма однозначно – ему он тоже как-то раз пригодился.       – Ты же говорил… – Боунс полыхает внутри – он уже так заведен, что даже Кирк может его не остановить. – Что не можешь целиться в старого друга…       Он бросается вперед, но Кирк делает шаг назад и снимает фазер с предохранителя.       – А я закрою глаза… – шепчет он сломленным голосом и действительно прикрывает веки на выдохе.       Боунс опешивает на секунду, вскинув брови, а в следующую уже отлетает к стене, получив заряд прямо в грудь. Он сползает по ней – ноги разъезжаются, но он старается держать голову прямо, чтобы видеть подошедшего и присевшего над ним Кирка.       – Знаешь, а ведь я… никогда не боялся смерти… – с трудом выдавливает Боунс из себя эту маленькую ложь вместе с кровью – его сердце и вены сейчас щедро льют ее куда ни попадя – под воздействием заряда у него случился обширный инфаркт.       – Я знаю… – шепчет Кирк со слезами, и Боунс поднимает руку, не для того, чтобы утереть чужую щеку, а чтобы отцепить свой чип от рубашки. Кирк ему больше ничего не должен, и как бы он ни хорохорился, а рядом с ним ему умирать не страшно.       – Это конец? – спрашивает вдруг он, не в силах поверить, и Кирк кивает.       – Да, – он вкладывает пустого «жучка» в его ладонь и крепко сжимает чужие пальцы своими. – Но это еще не смерть.       Он поднимается на ноги и уходит, слыша, как через несколько секунд шокер падает на пол из ослабевшей ладони.       – А вот теперь это – смерть, – выдавливает Кирк сквозь зубы, но больше не оглядывается.       У него больше нет сил смотреть на старых друзей. На своих боевых товарищей. На своих любимых. На свою семью. И он может позволить себе это, пока шагает обратно в столовую к еще живым. Пока сам медленно умирает с каждым выдохом отнюдь не от неизлечимой болезни. В нем уже не осталось ничего живого – Боунс был последним.              ***       Кинсер и Скотти все-таки раскладывают карты, дожидаясь их возвращения. Однако никто даже не оборачивается, когда Кирк минует пластиковую занавесь на двери.       – Я тебе говорил, – резюмирует Скотти Кинсеру – по всей видимости они поспорили, кто вернется.       – Всего лишь случай… – Кирк фыркает в пространство и принимает деланно веселый вид, подбрасывая передатчик Боунса на ладони. – Мне будет не хватать «темной стороны» его личности…       – Ты так говоришь, как будто с прогулки вернулся, – зло выплевывает Ухура – ни по одному из них она не будет лить слезы, но все еще может кого-то пожалеть. Себя, например. – А если бы на его месте была я?       – Ты бы хоть голову повернула для приличия, – Кирк отбривает ей в спину без малейших усилий.       – Что с рукой? – Ухура делает вид, что и так все видит, но Кирку никогда не нужна была ее жалость.       – Нет поводов для беспокойства.       – И не было!       На этом перебранка затихает, а Скотти и Кинсер заканчивают партию – Скотти, конечно же, выиграл.       – Хочешь, научу тебя мухлевать? – усмехается он, и Кинсер предсказуемо ворчит.       – Раньше надо было…       – А как бы я тогда у тебя выигрывал? – Скотти смеется, а потом окликает Ухуру. – Чего тормозим? Не надышимся, что ли?       Кинсер подвигает Кирку чайник с чипами, и тот с глухим смешком отправляет свой к остальным.       – Дышал бы я да очередь – твоя, – он возвращает чайник Скотти, и тот, паясничая, трясет его что есть силы и только потом передает Ухуре.       – Тяни, не томи!       Ухура слушается, но вместо одного, вытаскивает сразу два чипа – зацепившиеся клипсами, – и судя по ее вытянувшемуся лицу, выпавшее «комбо» ей очень не нравится.       – Может, перетянем? – произносит она, тяжело сглотнув.       – Там мы, что ли? – улыбка Скотти умирает на губах, когда он понимает по лицу Ухуры, что угадал.       – Так бывает… Жалко, что часто, – тихо констатирует Кинсер.       – Перетянем, – вдруг предлагает Спок – все они знали, что Скотти и Кинсер – единственные, кто никогда друг друга не предавали. Единственные, кто были близки друг другу на совершенно ином уровне – словно варп-ядро и изотопы урана. Словно гайка и болт. Словно адмирал Арчер и его биггль…       Вот только парни решают иначе.       Они уходят вместе – им нет нужды прятаться, загонять друг друга в ловушки или бить изо всех оставшихся сил. Они для этого слишком себя уважают. Поэтому их поединок будет самым честным.       – Я хочу признаться… – тихо скрипит Кинсер, пока они шагают по коридору, и Скотти ерничает, тут же занервничав.       – У тебя есть другой парень?..       – Я думал, когда все закончится… – но Кинсер не обращает на это внимания. – Я вернусь на Ройлу. Куплю дом, обустрою мастерскую…       – Ты только ныть и можешь! – Скотти взрывается, не сдержавшись, и останавливается тяжело дыша.       Кинсер делает еще несколько шагов вперед и только потом оборачивается – без упрека на лице, но Скотти все равно чертыхается.       – Ладно, не бери в голову…       – А ты бы полетел со мной? – Кинсер тоже не хочет заканчивать их существование пустыми обиняками.       – Возможно, – Скотти отводит взгляд, а потом подбирается. – Ладно, шалить не будем.       – Не дети уже, – соглашается Кинсер и кивает другу, уступая очередь.       Скотти поднимает бластер двумя руками, но проходит секунда, другая, десяток, а он все не может нажать на спусковой крючок.       – Чего ты ждешь? – Кинсер, в отличие от него, выглядит гораздо спокойней. А Скотти начинает потряхивать мелкой дрожью, и он опускает оружие, еле выдыхая сквозь стиснутые зубы.       – Только после тебя.       – Как скажешь, – снова соглашается Кинсер, а потом тихо повторяет. – Как скажешь… Как…       Скотти прикрывает глаза, они оба сосредотачиваются, а потом синхронно вскидывают оружие. Резкий свист зарядов эхом уносится по коридорам – Кинсер стреляет в грудь одним мощным залпом, а Скотти выпускает очередь наискосок от пола к потолку, чтобы наверняка попасть в низкого юркого ройланца. Скотти падает на пол, тут же начиная кашлять и давиться кровью, а Кинсер падает на колено, получив заряд в бок, ключицу и плечо. Шумно дыша от боли, он поднимается на ноги и медленно шагает к другу, пока тот еще дышит.       – Черт, я даже не думал, что это так больно… – булькает Скотти.       Кинсер приваливается к стене, скользит по ней на пол, а потом хватает Скотти за руку и подтягивает к себе. Тот кое-как опирается на чужие ноги и простреленный бок, принимая полусидячее положение, но это мало помогает – кровь льется и льется на них обоих.       – Я… у тебя… давно хотел спросить… – Скотти еле дышит, но отказывается умирать без своей очередной шутки. – А ты случаем… не голубой?       Спрашивать такое у ройланца – последнее, что могло прийти в голову любому разумному существу во вселенной, когда-либо встречавшему эту расу. Особенно на пороге смерти. Но это же Скотти и его всегда неуместное чувство юмора. Он начинает посмеиваться, и Кинсер не отстает, изогнув свое грубое лицо в улыбке.       – Просто у меня мало друзей… – еще тише отвечает он, и Скотти снова закашливается, хватаясь за чехол на ноге. У него там очередное изобретение – обрез, сделанный из клингонского ружья – достаточно мощный, чтобы вынести кому-нибудь мозги даже с коротким стволом.       – Тогда прощай, друг… – он поднимает руку с обрезом к груди и вдруг замирает, уставившись невидящим взглядом в стену.       – «Прощай» – плохое слово. Ты все равно полетишь со мной… – Кинсер протестует, отказываясь принимать такой исход, а потом замечает застывшее лицо Скотти со слезами на щеках и продолжает твердить. – Нет… нет… Ты же опять вляпаешься в какое-нибудь дерьмо… А кто расхлебывать будет? Я?..       Его прерывает цоканье маленьких когтей по металлическому покрытию пола – джек-рассел-терьер очень вовремя их находит.       – Вот и собачку с собой возьмем… – шепчет Кинсер с улыбкой на губах. – Слышишь, Скотти?..       Он трясет его, но Скотти продолжает смотреть в стену, его тело обмякает, а кровь перестает вырываться наружу толчками.       Кинсер берет его за руку, в которой до сих пор был зажат обрез, обхватывает своими большими ладонями чужие пальцы и засовывает ствол ружья себе в рот. Он снимает предохранитель, натыкается взглядом на притихшую собаку, а потом, подмигнув ей, выпускает заряд.              ***       От громкого эха последнего выстрела они вздрагивают все втроем. А потом Кирк берет чипы Кинсера и Скотти и отправляет их в кучу «выбывших» – цифры на них больше не светятся.       – «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео… и Джульетте…» – Кирк глумится, но без злобы – следом за отчаянием идет смирение. Или это вирус на него так действует, или ему просто завидно – ведь Скотти и Кинсеру так повезло.       – Заткнись! – у Ухуры сдают последние нервы, вот только теперь им уже некогда размениваться на чужие истерики.       – Я смотрю: ты в боевом настроении? Так давай, тяни дальше, – Кирк подталкивает к ней чайник с оставшимися идентификаторами.       Ухура в ответ только поднимается и уходит на другой край стола, опять поворачиваясь спиной к Кирку.       – Ах, мы не хотим… Ладно! Тогда я сам, – он хватается за посудину и не глядя вытаскивает «единицу». – О! Везет мне сегодня!       Он опять прячет чип за воротник, а потом, поочередно оглянувшись на оставшихся, достает чип Ухуры и бросает его ей в спину. И сразу же переводит взгляд на Спока.       – Третьим будешь? – у вулканца вытягивается лицо и отчетливо слышно, как скрипнули зубы, поэтому Кирк тут же поясняет, что его поняли превратно. – Нет, я имею в виду: раз мы остались втроем, может, поставим точку в наших непростых отношениях?       Спок сверлит его взглядом в ответ, но понемногу успокаивается.       – Я лучше пойду, – он не пойдет – он опять сбежит от выяснения отношений, и это в нем бесит Кирка больше всего. Ухуру, кстати, тоже, потому что она встает следом, но успевает только наткнуться на закрывшуюся за Споком дверь столовой.       – Ну, давай, беги за ним! Чего остановилась? – гнев приходит вспышкой и так же быстро гаснет – это же Спок, это же Ухура – Кирку нечего делать между ними. Он просто слишком долго надеялся непонятно на что.       – Ну и уйду! – огрызается Ухура, но двигаться боится – замирает на месте, понимая, что Кирк сейчас устроит новый «концерт». А это дорогого стоит.       – Иди-иди, – он фыркает, подбираясь к ней со спины, и приобнимает за плечи. – У меня ведь нет претензий – он мой… друг и он любит тебя. А я уже все доказал…       Он прижимает локтем ее шею, а губами прикасается к загривку, вдыхая запах ее волос. Молясь о том, чтобы она поняла: Спок ее убить не сможет. Это должен быть Кирк. Только они должны добраться до финала этой дурно пахнущей истории.       – Да и я – не жадный – пришлю документы о разводе почтой.       На последнюю реплику Ухура оскорбляется и бьет его локтем под дых, выбираясь из захвата.       – Вы со мной, как с куклой! – чтобы не придушить раньше времени, она отходит от него подальше.       – Да, играем! Все играем – только мотивы разные: я – стараюсь доказать, какой я красавчик, ты… ха! Считаешь, что поступаешь честно. А он… просто дурак! Каждый сходит с ума по-своему, – разъясняет ей Кирк, понемногу закипая – понимать Ухура не хочет. А он от этого злится, и гнев поднимает в нем другие «животные» инстинкты – он вдруг понимает, каким еще способом можно Ухуре все объяснить даже более доходчиво – языком тела.       Он тянется к ней через стол и оглаживает снова подставленную спину по всей длине.       – А может, давай напоследок? Для остроты ощущений…       – Отсоси у себя сам! – моментально вспыхнув, Ухура даже прикусывает себе язык от злости, чего никогда еще на их памяти не случалось, но это только подзуживает Кирка – темное, душное, мощное желание поднимается в нем волной цунами, что вот-вот рухнет и уничтожит их обоих.       – Я хочу тебя… Иди ко мне… – он хватает ее за руку, больше не контролируя самого себя, но Ухура выскальзывает и отказывается его бояться.       – Мы это уже делали. Придумай что-нибудь новенькое, – цедит она сквозь зубы, напоминая, как именно относится к их «постельным» играм. – От этого дети бывают…       Остаток фразы глохнет в озарении – во вспышке безудержного яркого света, что вдруг резко наполняет сознание Кирка, возвращая его в реальность. «Дети»… Противозачаточные… Боже, ее противозачаточные таблетки!       Кирк поднимает на нее изумленный взгляд и с трудом сглатывает.       – Черт! Ну конечно! Ты же не хочешь от меня детей! – лихорадочно соображая, он спешит вернуть на лицо хищную, озлобленную маску. – А таблетки свои ты выпить не забыла?!       – Ну не могу же я допустить, чтобы во вселенной появился еще один такой же придурок, как ты! – Ухура щедро делится накопившимся ядом.       – Ха! Ха… – Кирк ухмыляется в ответ и предупреждающе щурит глаза – ему придется не только надеть маску, но и разыграть небольшой спектакль. Ведь у него в голове сейчас складываются кусочки паззла и образуют просто невероятную в своей гениальности картину. – Ты знаешь… я насилие не люблю. Но иногда так хочется, что просто нет времени ждать…       Он начинает обходить стол, а Ухура – пятиться.       – Стой…       – Не подходи!       – Подожди…       – Не подходи! – Ухура паникует и бросается к выходу, а Кирк бросается за ней, на ходу подхватывает ее куртку и сминает ткань, на ощупь проверяя, есть ли что-то в карманах.       – Подожди-подожди-подожди… – твердит он, не сводя с нее взгляда. Она тормозит перед дверью, а потом рвет ее на себя. – Подожди! Я не в этом смысле!       Она бросается в коридор, бежит что есть мочи, а на повороте оборачивается уже с фазером в руке.       – Не подходи! – это полноценная паника: они оба не ожидали чего-то подобного от него.       Кирк поднимает руки, но не останавливается – только сбавляет шаг, а приблизившись, молниеносно бьет ее по руке с фазером, заставляя тот выпасть, и тут же хватает ее за плечи и под ягодицы. Он грубо лапает ее, а Ухура как будто забывает все свои боевые навыки, начав биться в его руках хаотично и бесполезно.       – Сука! – Ухура кричит, когда Кирк валит ее на пол. Перехватывает руки, зажимая их между телами, а потом лезет к ее ремню, ощупывая передние карманы брюк. – Спок! Спок!       Он зажимает ей рот ладонью, продолжая суетиться, но удача ему улыбается – в заднем кармане он нащупывает смятую картонную упаковку.       – Ты же говорила, что втроем не хочешь…       – Отпусти! Отпусти!       – «К свободе, как и к яду, человека нужно приучать постепенно»… – запыхавшись, декларирует он одну из поговорок Боунса и вытаскивает упаковку. Но тут на него сверху опускаются чужие руки – Спок хватает за рубашку на плечах и буквально отшвыривает его на несколько метров.       Приземляясь, Кирк делает кувырок через голову, чтобы погасить скорость движения, и вскакивает на ноги – возросшие гибкость и ловкость помогают сделать это легко и просто. Он сжимает таблетки в раненной руке и прячет ее за спину, глядя с ухмылкой, как Спок помогает Ухуре подняться, а потом тот достает фазер из кобуры.       – В следующий раз я тебя убью, – обещает вулканец, но руку с фазером не поднимает – Кирк и так ему поверит.       – Это не по правилам, – он улыбается во все 32. – Ведь ты же мой… друг.       – Я тебя убью, – повторяет Спок грозным голосом, а Кирк, скривившись, пожимает плечами.       А потом бросает ему под ноги его же чип и с места бросается в коридор. Он бежит и бежит, даже зная, что его сейчас не будут преследовать, но ему нужно как можно быстрее остаться наедине с самим собой, чтобы выяснить, что там с таблетками. Он тормозит в одном из закутков базы, под лампой дневного света, и трясущимися руками раскрывает мятую коробку – хвала всем святым, инструкция по применению оказывается там же – Ухура ее не выкинула. Мелкие буквы плывут перед глазами, и Кирк выхватывает только: «противозачаточный эффект», «по рецепту врача», «сводится к нулю», а потом натыкается на «состав» и «метионин». Он не может поверить своим глазам и щурится, но буквы не исчезают и действительно складываются в заветное слово. Метионин…       На этот раз вместо вспышки, в голове звучит только неистовый гром, и у него слабеют колени и перехватывает дыхание от силы этого озарения.              ***       Спок и Ухура возвращаются в комнату отдыха – труп доктора в морозильнике, а еще здесь есть неприлично большой диван. Они молчат всю дорогу, но стоит только оказаться в ограниченном пространстве без посторонних, как Ухура тут же вспоминает о наболевшем.       – Ну и где ты был?       Вот только Спок не хотел разбираться во всем этом тогда – не хочет и сейчас. Отчего-то одержимого педанта уже целую пятилетку устраивает тот клубок взаимных претензий, обид и прочих чувств, что существует между ними. Скорее всего он смирился так же, как и Кирк. Вот только Кирк опустил руки, сжатые в кулаки, а вулканец закрыл глаза на проблему, высчитывая вероятность того, что она сама рассосется. Одной Ухуре было не плевать – она горела – полыхала то ненавистью, то любовью к ним обоим и отчаянно желала ясности – разрубить этот Гордиев узел и перестать сгорать.       – Когда? – Спок оборачивается и больше не хочет заводить этот разговор, вот только о его желаниях никто не спрашивает.       – Все это время!       Спок опять отводит взгляд, но это бесит Ухуру до крайности.       – Ты никогда не смотришь в глаза. Ну хоть раз посмотри мне в глаза! – он знал, что людям гораздо ближе эмпатия, чем вулканцам. Они очень легко читали чужие лица, даже самые невыразительные, а Спок не хотел, чтобы его уличали в эмоциональности. Желательно никогда. Однако он выполняет требование Ухуры, и теперь ее очередь опускать голову и смущаться.       Кирк же в это время бежит в лабораторию – Спок и Ухура могут сколько угодно цапаться – ему сейчас не до них. Бокс с репликатором по-прежнему открыт, а аппарат готов к работе. Кирк высыпает в лоток приемки все таблетки, какие были в упаковке, закрывает камеру и бросается к компьютеру. Он видит, что программа остановилась в самом начале – ему нужно только перезапустить процесс. И пока этот процесс идет, он очень надеется, что Спок с Ухурой не додумаются устроить охоту на него.       Но у них сейчас есть проблемы поважнее Кирка.       – Ты когда-нибудь любил по-настоящему? – Ухуру непрестанно мучил этот вопрос очень долгое время. Но хотя она уже давно обо всем догадалась, она хочет услышать его ответ.       – Одного человека, – и Спок удовлетворяет ее любопытство – раз уж они начали разматывать этот клубок, его педантичность заставит делать это до конца. Даже если он и попытается немного слукавить в формулировках.       – С тобой с ума сойдешь… – Ухура усмехается с горечью, а потом медленно подходит к Споку. Она смотрит на его губы, но в последний момент передумывает и отворачивается. По ее мнению, пусть лучше Спок чувствует себя побежденным, чем она.       И Спок, как настоящий джентльмен, соглашается с ее решением – позволив отойти и усесться на диван.       Пока идет процесс репликации, Кирк тоже занимает себя разговором – отчасти, с самим собой, отчасти, с покойниками, что лежат за стенкой и по коридорам базы, отчасти, с начальством в лице Пайка и со всем мирозданием – только оно могло придумать для Кирка такое дерьмо.       – Бестолково было каждое движение… Обидно, что все ни к чему… Хотя… – за тот час, что требуется для работы репликатора, он успевает многое передумать.       Вирус освобождает его от памяти, дав энергию для мыслительного процесса. Он не пытается вспоминать нарочно, чтобы искать «белые пятна» – образы и видения сами встают перед глазами, заставляя себя переосмысливать и переоценивать. Но он не хочет о чем-либо жалеть – ни о своих поступках, ни о своих словах, ни о, упаси Бог, чувствах. Он просто хочет попытаться понять, могло ли что-то повернуться иначе и не закончиться тем, что они сейчас имеют. Ему кажется правильным найти хотя бы одну единственную ошибку из многих, роковую ошибку, чтобы сожалеть только о ней. В конце концов, это должно хоть как-то примирить его с неизбежностью.       И он вспоминает о том, что произошло пять лет назад – было ли это началом того самого конца, или все началось гораздо раньше – когда он встретил Спока. Или когда Спок встретил Ухуру…       Какая-то мысль, обрывок воспоминания постоянно мелькает где-то на периферии сознания, но он не может ухватить ее за хвост. Ему кажется это важным, и он старается изо всех сил, и когда доходит до воспоминаний об их последней миссии, оставшиеся кусочки головоломки начинают вставать на свои места. И это приводит его к другому воспоминанию – тому, которому не больше трех суток – его дом, Ухура на диване и невнятное бормотание новостного канала где-то на грани слышимости.       Как искусный реставратор, он медленно восстанавливает картину событий, и теперь находит то, в чем действительно может себя укорить.       – А может быть, это и правильно… – репликатор заканчивает работу, и Кирк наполняет три гипошприца получившимся лекарством       Он находит портативный диктофон для фиксации хода экспериментов голосом и решает «исповедаться» напоследок. Все равно его, кроме репликатора да пары лабораторных мышей, никто не услышит.       – А если серьезно… Если серьезно, мамуль, то было достаточно просто вспомнить… насколько люди могут не любить друг друга… И этим спасти всех… Сулу… Боунса… Скотти с Кинсером… Этого придурка доктора с его «благими намерениями»… Клизма, ха! Да и себя заодно… – и вот о чем он действительно жалеет – о том, что им пришлось умирать вот так. Всего одна роковая ошибка чертова Спока… – Ладно, чего уж теперь. Поздно… Ведь у меня никого не было, кроме вас…       У него наворачиваются слезы на глаза, но в этот момент обострившийся слух улавливает эхо переливчатого смеха Ухуры, что разносится по коридорам. Он оборачивается на звук, холодея внутри, и снова отчаянно усмехается.       – Да идите вы!.. – он бросает диктофон в стену, с удовлетворением наблюдая, как тот разваливается на куски. Его сожаления никому не будут нужны. – Живите счастливо!       Спок снимает кобуру и ложится на диван – ему нужен хотя бы час если не осознанной медитации, так медитативного сна – его силы еще не на пределе, но должны себя восполнить – Кирк ошибок из-за усталости не прощает. Вот только Ухура решает иначе.       – Чему ты смеешься?       – Прости… Это очень сентиментально и просто как-то с тобой не вяжется, – то объяснение, что он ей дал, вызвало в Ухуре приступ искреннего веселья. Не злого, не обиженного – получив свои ответы, она и не жалеет – лишь смеется над ним, но по-доброму.       Спок прикрывает глаза, медленно начиная погружаться в сон, но Ухура не хочет спать.       – О чем ты думаешь?       – Я хотел бы думать о… главном, но в голове одни незначительные детали, – тихо сознается он, и только теперь Ухура замечает, насколько он вымотан.       – Ты давно спал?       – Я… затрудняюсь вспомнить… – с каждой секундой ему все сложнее сохранять осознанность, и Ухура жалеет его. Укладывается рядом на диванные подушки, но не прикасается к нему. А потом и вовсе вспоминает о «теплолюбивости» вулканцев и о системе климат-контроля базы, настроенной на предпочтения большинства рас. Это ей в такой температуре комфортно, а Споку она предпочитает достать куртку и накинуть на грудь.       – Прости… Мне нужно немного времени… – бормочет он, погружаясь все глубже, и Ухура опять улыбается.       – Спи. Я буду рядом.       – Мне нравится твой запах… – это последнее, что мешает ему наконец-то заснуть.       – Ты забыл? Я не люблю духи, – она не видит в этом ничего странного, а вот Кирк бы на ее месте сделал далеко идущий вывод. Особенно из последней фразы Спока.       – Мне нравится, как пахнешь ты…       Ухура в ответ только устраивает голову рядом с его плечом и тоже закрывает глаза.              ***       Он просыпается от звука воды, циркулирующей в системе жизнеобеспечения – бульканье в тонких трубках внутри стен отсеков вырывает его напряженное сознание из фазы быстрого сна. По его внутренним часам он проспал около одной целой трех десятых стандартного часа, однако за это время могло многое произойти – оно и произошло – он остался один в комнате отдыха.       – Ухура! – зовет он скорее инстинктивно, оборачивается, осматривает отсек, но так и не получает ответа. И значить это может только одно – Кирк. Пока они спали, он с лихвой воспользовался своей форой. – Ухура!       Он скидывает куртку и выходит в коридор, но нигде не замечает ни одного характерного следа, указывающего на ее местоположение. Он проходит несколько коридоров, а потом улавливает звуки музыки, идущей из лаборатории – с Кирка станется устроить им настоящее представление.       Кирк не прячется – с гремящими через компьютерные динамики басами это сложно сделать. Может, для музыки сейчас и не самое подходящее время, но Кирк ликует и хочет, чтобы Спок был в курсе, насколько. Он даже пританцовывать начинает, задыхаясь от поднявшегося кашля, но не останавливается, потому что песня попадет в кон: «Уступи и прикоснись… Твои руки вокруг моей шеи… Попроси меня отпустить тебя…» В их со Споком ситуации лучше и не сформулируешь, и раз уж Кирк намерен поставить точку в их непростых отношениях, то пора сделать это как можно более однозначно.       За звуками музыки он не слышит шагов Спока, но чует его и подбирается – сейчас начнется. Вулканец сердито тычет по клавишам, и песня обрывается, а Кирк оборачивается с улыбкой.       – Проснулся? – он присаживается на стол, наблюдая за чужими нахмуренными бровями и скорбно поджатым ртом. – Ну, как спалось?       – Где она? – это все, что сейчас его интересует.       – Веришь, она никогда так не смеялась со мной, – он очень хочет, чтобы сейчас Спок прочел не только его мысли, но и ощутил то, что чувствует он.       – Где Ухура?       Но Спок не слышит его и не чувствует. Или мастерски делает вид, что ничего не понимает, чтобы его позлить. Кирк ставит на последнее и отвечает тем же.       – Ты думаешь, я позволил бы нашей девочке мучиться? – он усмехается так гадко, как только может – Спок всегда считал его последним ублюдком, Кирк не будет его разочаровывать. Ему сейчас надо держать маску что есть сил. Ведь для него, с его спорыньей в легких, все уже кончено, и он хочет уйти красиво – без того, чтобы они о нем вспоминали. – Она и при жизни была сукой – ты представляешь, что было бы, если бы эта дрянь ее достала?       – Какая же ты сволочь… – Спок опускает голову с тяжелым выдохом, понимая, что Кирк успел сделать, и повторяется – он ему это уже говорил. Как и многие другие.       – А ты думал, я – плюшевый мишка? – Кирк резко отталкивается от стола и шагает к Споку почти вплотную – между ними остается только узкая тумба с паддами и одним из микроскопов.       – Молись… – Спок сжимает зубы и позволяет своей ненависти полыхнуть, но Кирк лишь снова ухмыляется – его таким вулканцем уже не напугать. Уж точно не с вирусом «бешенства» в венах.       – Что за текст? Ты что, плохих книжек начитался? Да и молиться я не умею, ты же знаешь… А музыку ты зря выключил.       Он снова включает динамики и начинает кривляться, стремясь вывести Спока еще сильнее – ему это нужно, иначе его план не сработает. Вулканца хватает всего на пять секунд – медленным движением руки он превращает динамики в крошево, и звук обрывается. Вот только Кирка так просто не заткнуть.       – Какой ты глупый, Спок! В одежде пролежать несколько часов рядом с такой женщиной!..       Спок в ответ хватает его шиворот и со всей силы бьет лбом в лицо – и так они начинают свой последний бой.       Вулканец не дает ему очухаться – даже мотнуть головой – он перепрыгивает тумбу, тут же добавляет удар ноги в многострадальную Киркову голову. Потом хватается за трубу под невысоким потолком, подтягивается и бьет уже обеими ногами в чужую грудь, заставляя Кирка рухнуть на стеллаж с рабочей документацией. И опять он не дает ему прийти в себя – подскакивает, хватает за грудки, бьет головой о стол, потом опять – ногой в грудь, хук справа и еще один, и еще, делает подсечку и валит Кирка на пол, и только потом делает шаг назад.       – О-ох… – Кирк теперь только охать и может – Спок в гневе – это такой геморрой – пока не выбесится до конца, не успокоится. А у Кирка шансов дожить до того самого конца с каждой секундой все меньше.       Спок не дает ему подняться – бьет ногой в живот. Четырежды – пока Кирк не скрючивается в позу эмбриона. И только потом он дает ему возможность перевернуться, подняться на колени и щедро выхаркать кровь вперемежку с фиолетовой слизью.       – Ну что, выговорился? – как только Кирк может дышать, он может и говорить.       – Она не заслужила этого… – Спок тоже сгибается, упираясь ладонями в колени – переживая свой маленький шок. Но никто из них не заслужил этого, а расхлебывать как всегда приходится Кирку.       – Ну прости. Я думал, тебе все равно, – даже с кровью на губах он ерничает – может, хоть так Спок его услышит. – Ладно, не сердись… Мир?       Все еще стоя на коленях, он протягивает ему руку, но Спок в ответ так на него смотрит, что не остается сомнений – он все еще не собирается признавать правды.       – Даже после всего того, что ты сделал, мы были друзьями, – холодно говорит ему Спок. – Но не теперь…       – Значит, не прощаешь? – Спок как всегда понимает его превратно, и Кирк бросает свои попытки достучаться до этого высокоактивного, суперумного и самоорганизованного разума. Метить нужно было в сердце. – Жаль…       Он поднимается на ноги, достает из кобуры фазер и наводит его на лицо Спока. Тот смотрит не мигая – без Ухуры, без остальной команды, смерть ему уже не страшна. Кирк тоже это понимает, поэтому скалится и демонстративно отбрасывает фазер на стол.       – Иди ко мне… – он поднимает руки и делает приглашающий жест. – Только сейчас сделай что-нибудь, что я смогу почувствовать…       И он имеет в виду не то, что Спок бил не в полную силу, учитывая разницу их физиологий, а то, что теперь Спок может уже не сдерживаться. И пока Спок сжимает кулаки и подбирается, Кирк напоминает – с новой улыбкой и плевком под ноги.       – Последний чистит. По традиции!       Спок замахивается кулаком, но Кирк уворачивается, бьет ногой – и снова мимо. Получив ответный удар в нос, снова бьет то левой, то правой рукой, но Кирк блокирует его, по-боксерски пританцовывая. Навевает ностальгию – когда-то они со Споком провели немало спаррингов, притираясь друг к другу. Но времени вспоминать нет – Кирк бьет его по бедру, Спок снова промахивается с кулаком, получает удар в челюсть, разозлившись, пробует ударить локтем, но Кирк блокирует руку захватом, бьет в живот, а потом в подбородок снизу-вверх – так, что вулканец падает на пол от силы удара. Вирус уравнял их шансы – и на людей он действует, очевидно, быстрее – что делать со Споком, отдавшим контроль животному инстинкту, Кирк себе не представляет.       Вулканец тяжело выдыхает, очухиваясь, а Кирк наклоняется к нему с праздным вопросом.       – Как сам? Я вот пока ничего не чувствую… – и тут же получает удар ногой в челюсть из положения лежа.       Спок поднимается на ноги, и они продолжают обмениваться ударами кулаков – с переменным успехом. Однако Кирк увеличивает скорость ударов, отправляя Спока в полет на этажерку со стеклянными полками.       – Ну, давай! Поднимайся! – подзуживает он, пока вулканец ворочается на стекле, а потом подходит и бьет снова, заставляя пролететь целый метр и обрушиться уже на стеклянную перегородку между отсеками лаборатории.       Спок ударяется головой, теряет координацию, часто моргает и дышит, чтобы не потерять еще и сознание, но Кирку надоедает ждать – он подходит к нему и наклоняется, хватая за грудки.       – Э-эй? Сам встанешь? Или помочь?       – Себе помоги… – хрипит Спок сквозь зубы.       Он тоже хватает Кирка за куртку, оборачивает руку вокруг чужой шеи и валит на пол подле себя ударом ног о ноги. Тут же дотягивается, снова зажимает шею Кирка локтем и почти укладывает его на себя, стараясь задушить.       – Ну что, теперь чувствуешь? – выплевывает он ему на ухо, пока Кирк бесполезно хватает воздух ртом и сучит ногами, стараясь выбраться. – Чувствуешь?!       Однако такое положение Кирку только на руку – он к этому и вел – к удобному моменту. Теряя последние крохи воздуха в легких, он дотягивается до кармана на штанах и достает заветный гипо с БАС. Колет Спока в ногу, но только через десяток секунд хватка на горле ослабевает, и Кирк сползает с вулканца, пытаясь отдышаться. Спок не теряет сознание, но укол действует на его нервную систему, лишая возможности двигаться – его максимальная доза точно не убьет.       – Смотри, как смешно вышло, да? – едва продышавшись, замечает Кирк с сарказмом.       – Ты… и ее тоже… для смеха? – Спок хрипит, едва шевеля языком.       – Вещи не всегда такие, какими они кажутся, – признается Кирк – скоро Спок должен потерять сознание, и ему стоит поторопиться, если он хочет еще что-то сказать своему вулканцу. – Мне вот кажется, что я всегда прав.       Спок на это молчит, но Кирку больше и не нужен собеседник – пусть он его просто выслушает. Кирк поднимается на ноги, ухватывает Спока за шиворот и начинает волочить к выходу из лаборатории. По полу – поднять он его уже не в состоянии.       – Знаешь, а ведь я хотел извиниться перед тобой за тот раз, – он часто останавливается в коридорах, давая себе передышку на десяток секунд, но продолжает «подметать» вулканцем полы и «исповедоваться». – Какой, к черту, приказ? Любой на твоем месте поступил бы точно так же. Если бы ты знал, сколько раз я представлял, чтобы у нас было больше времени и это мы спасли заложников… Что я – герой… Что она любит меня… Фух! Ну и тяжелый же ты!.. Я просто возненавидел тебя, потому что это был ты! Я хотел, чтобы она была не с тобой, а когда добился этого, то получил только… секс…       С горем пополам он затаскивает Спока в кабину лифта и заглядывает ему в глаза.       – Но если хочешь знать, это был не просто секс… Это было больно.       Он присаживается на пол рядом с ним для новой передышки.       – Ты хочешь спросить меня, зачем я тогда на ней женился? Ну спроси. Давай, спрашивай! – Спок молчит, но следит за ним глазами с пустым, одеревеневшим лицом. – Вижу, что хочешь. Громче, громче! Я плохо слышу… Ладно, если нечего сказать, молчи – я сам скажу. Я хотел… чтобы у нее даже возможности не было добраться до тебя…       Он оглядывается на Спока, но тот продолжает делать безучастный вид. Его руки вытянуты по швам, а кулак правой сжимает карман форменных брюк на бедре – это привлекает внимание Кирка.       – Что ты там все время прячешь от меня? Ты не против, я посмотрю? – Кирк разжимает его пальцы и лезет в карман, а Спок если и хотел бы воспротивиться, то уже не мог.       Кирк выуживает на свет мятую фотографию, распечатанную на бумаге – Спок, Кирк и Ухура возле боевого катера ромуланцев. Лет семь назад… Кирк стоит между ними, и на фото это – место сгиба, отчего кажется, будто каждому из них досталась его половина. В принципе, так оно и получилось… Они разорвали его пополам.       Сердце Кирка пропускает сразу несколько ударов. Ему становится плохо до тошноты, и он тяжело сглатывает, а потом говорит уже совсем другим голосом.       – Прости, что лишил тебя всего этого…       Он утирает глаза и низко склоняется над Споком.       – Но я попробую все исправить… – шепчет он и прикасается губами ко рту Спока в сухом поцелуе, а Спок наконец верит ему и закрывает глаза, теряя сознание.              ***       Следующее, что он ощущает – это боль во всем теле и жуткий холод – его чувствительные пальцы наверняка получили обморожение. Потом приходит обоняние – запах свежести, снега, искрящейся белизны, и тут же звук – завывающий ветер и Ухура.       – Спок! Спок! – она начинает трясти его за плечи, и Спок открывает глаза.       – Ухура! – он не может поверить, тут же садится и хватает ее за голову – гладит шею и скулы, не стремясь получить минимальный телепатический контакт – ощущениям он сейчас верит больше. – Ты жива! С тобой все в порядке?       – Все, все в порядке, все хорошо! – быстро отвечает та, тоже вглядываясь в чужое лицо.       Спок ее обнимает, и она с радостью прижимается, зарываясь руками в искусственный мех на капюшоне его теплой куртки.       – Где он?! – Спока «озаряет», и он тут же отталкивает Ухуру, чтобы посмотреть в глаза.       – Он ушел обратно, – она кивает в сторону, и Спок коротко оглянувшись, видит, что они на поверхности – почти в полусотне метров от входа на базу. – Он сказал: «Поздравьте меня, я только что совершил свое очередное чудо!» И что это, черт возьми, должно значить?!       Ухура нервничает и тоже оборачивается, готовясь к новому нападению. А Спок цепляется за ее слова – слова Кирка.       – У него всегда все что-то значит, – памятует он о «причудах» Кирка, еще раз, уже внимательнее, осматривает окрестности, потом замечает на себе и Ухуре теплые куртки, а последним приходит раздирающая боль в плече, и паззл складывается.       Он скидывает куртку с плеча, находит на рубашке дыру, а под ней средоточие боли – темный след от укола. И на этот раз это точно был не анестетик! Он хватает Ухуру и под ее курткой находит точно такой же след, и это может значит только одно.       Кирк же в это время уже в столовой – дань традициям нужно отдавать. Да и ему уже надоело топтаться на этой грешной земле. Пусть все будет по-честному.       Он рассматривает снимок, что забрал у Спока, и с горькой улыбкой констатирует.       – Надо же… Я уже начинаю скучать по вам…       Он снимает с куртки передатчик и бросает его в общую кучу – к чипам Сулу, Боунса, Скотти и Кинсера.       – Вот такой вот я пижон… Но уже поздно менять привычки.       Таймер, что Ухура настраивала для ликвидации базы, показывает, что до детонации остались считанные минуты.       …Следы инъекций на руках означают, что каким-то образом Кирк смог раздобыть им лекарство. То, что поможет наверняка, иначе бы их здесь не было. А это означает уже другое.       – Ухура, он кинул меня… – он хватает ее за локти и встряхивает, не сдержавшись под потоком полыхнувших эмоций. – Он опять кинул меня!       Он поднимается на ноги и бросается к базе.       – Стой! Стой! Все равно уже поздно! – Ухура всегда помнила о таймерах, которые заводила, но Спок не собирается останавливаться. – Ты ничего не сделаешь! Стой!..       И она права как никогда – таймер отсчитывает секунды и, дойдя до ноля, отзывается глухим скрежещущим звуком где-то в недрах базы. Кирк поневоле вздрагивает, а потом ощущает, как стол и вся кухонная утварь на нем начинают дребезжать. Фото улетает на пол, и Кирк откидывается на стуле, предпочитая встретить смерть не только лицом к лицу, но и с улыбкой на губах. И он улыбается, глядя, как рушатся стеллажи и полки, как вспучиваются стены, как осколки стекла, пластика и железа поднимаются в воздух. А потом закрывает глаза, ощутив жар на коже, и позволяет огню себя поглотить.       Взрывная волна поднимается по шахте лифта, вырывается наружу, в клочья разрушая и наземный ангар, и постройки рядом. Спока она откидывает на несколько метров в небольшой сугроб, и он падает на спину прямо в объятия подоспевшей Ухуры. Они склоняются друг к другу, закрывая лица – вторая волна взрывов не заставит себя ждать, наверняка уничтожая все, что было заминировано и на поверхности, и под ней. Обломки падают целую минуту, а жар лижет их тела и того дольше, и Спок отворачивается, позволяя Ухуре держаться за себя.       – Он кинул меня… Он опять кинул меня, сволочь… – повторяет он как мантру, не в силах поверить в то, что произошло.       – Тихо, тихо… – Ухура сглатывает слезы и дрожащими пальцами гладит его по голове, тоже переживая этот шок.       – Они там, Ухура… Они все там… – он больше не может себя контролировать – все его ментальные щиты рушатся разом, превращая сознание в месиво.       – Но мы… здесь… И надо жить дальше… – тщетно пробует она наудачу. – По крайне мере, столько, сколько сможем…       «Ты будешь со мной?» – взгляд Спока стекленеет, и она, слыша этот оглушающий, раздирающий голову зов, переворачивает его к себе лицом и понимает, что вулканец обращается уже не к ней. К тому, кто остался на базе. К тому, что осталось от базы.       – Такие простые слова… – она улыбается и позволяет слезам свободно течь по лицу. – Ну почему ты не сказал ему раньше?..       «Ты будешь со мной?» – вопль повторяется настойчивей, и Ухура может только спародировать Кирка.       – А что, ты видишь здесь кого-то еще?       И Спок улыбается – его губы раскрываются, а в глазах светится облегчение – и это последнее, что он успевает сделать прежде, чем его сердце перестает биться. Ухура рыдает навзрыд, некрасиво размазывая слезы, утешая себя лишь тем, что успела застать его последнюю улыбку – то немногое, что ей теперь осталось.       Спустя почти десять минут она слышит шум двигателей шаттла вдалеке, осторожно перекладывает неподвижного Спока в снег и поднимается на ноги. Глубоко вдохнув морозный воздух, она наконец готова отправиться домой.       Вот только когда шаттл зависает над ней, из открывшегося люка появляется не трос, чтобы поднять ее на борт, а фазер. Ухура видит вспышку, а потом ее сознание отключается как по щелчку пальцев…              

Эпилог

      

      ***       На самом деле это ничерта не смешно. Кирк готовился к вечности – к темноте, тишине и спокойствию – он не верил ни в загробную жизнь, ни в перерождение. Вместо этого он открывает глаза и еще несколько секунд видит перед собой ревущее пламя, а потом взгляд проясняется, и он понимает, что теперь находится в совсем другой лаборатории…       Свет приглушен, за окном справа широкие кроны деревьев шевелятся от слабого ветра в раннем пасмурном вечере, под его спиной обычная простыня, а подушка – маленькая и слишком тонкая – он такие не любит. Комната вокруг – больничная палата в госпитале. Ну или это все же лаборатория, и теперь он – лабораторная крыса.       Собираясь выяснить это, Кирк приподнимается, но сразу же падает обратно – тело не слушается, задеревенело, а перед глазами все начинает мутнеть и плыть. Он долго размеренно дышит, справляясь с головокружением и тошнотой, а потому не сразу замечает, как в его палате появляются гости. Пайк и незнакомый вулканец – пожилой, худощавый, но все такой же прямой и безэмоциональный.       – Какого?.. – только и успевает спросить он, как Пайк поднимает руку, приказывая заткнуться.       На лице командира обреченное выражение – тоска и усталость. Он присаживается на стул у постели Кирка, а потом нажимает несколько кнопок, и био-кровать позволяет принять полусидячее положение своему пациенту.       – Разговор будет серьезным, Джим, – Пайк начинает тихо, но спокойно и вдумчиво. – Зная тебя, ты теперь и минуты на месте не усидишь – сбежишь допытываться правды. Поэтому лежи себе и слушай эту правду.       Пайк умолкает на несколько секунд, внимательно и со значением смотря ему в глаза, и Кирк проглатывает все возражения, согласно кивая.       – Ты и так уже обо всем догадался. Почти обо всем… Эти чертовы заложники… Которых по всем данным там не было и быть не могло, запомнили вас и детально описали прибывшей позже полиции некоторых… А ты прекрасно знаешь Устав. Знаешь, чем сулит подобное «разглашение». Как только информация просочилась, нам пришлось высылать другую группу и устранять последствия. Статус этой миссии был совершенно секретным, а это подразумевало под собой сугубо определенную ответственность. Всего одна ошибка, Кирк… И количество трупов увеличилось втрое.       Пайк прикрывает глаза и устало трет лоб перед тем, как продолжить.       – Все, что произошло после… вполне могло быть реальностью, не вмешайся мы вовремя. Разве что сценарий был бы короче и кровавее. Однако мне удалось убедить руководство нашей организации в… нерентабельности потери таких высококвалифицированных кадров, как ты и твоя группа. Мы настояли на… «воспитательной мере», чтобы дать вам возможность разрешить все внутренние конфликты. И я надеюсь, не зря.       Адмирал теперь хмурится и просто давит своим многозначительным взглядом, а Кирка интересует другое.       – Как?       – Погружение в искусственный сон. Сложная и затратная, но действенная технология, позволяющая проживать во сне месяцы и годы – самообучаться, набираться опыта, прорабатывать ситуации, проживать сгенерированные события, полностью уверенным, что все это – реальность. После того, как ты подал рапорт, все вы были погружены в эту «альтернативную реальность» и прожили во сне цепочку смоделированных событий. Два десятка человек и полсотни мощнейших компьютеров почти неделю контролировали ваши сознания, но даже они не смогли предугадать, чем все закончится – даже при определенном сценарии, свободу вашей воли никто не отменял.       Пайк умолкает, давая ему возможность переварить, а потом горько усмехается.       – И вот к чему все это привело, сынок… Поэтому не заставляй нас повторять это еще раз.       Кирк не верит – Пайк не мог так с ними поступить. Он слабо, поверхностно дышит, пытаясь уложить все это в голове, а потом отворачивается к окну, возле которого остановился незнакомый вулканец. Пайк замечает этот взгляд и только кивает – без «консультанта» такое дело обойтись не могло.       Вулканец, почувствовав их внимание, оборачивается.       – Адмирал… Вы позволите нам поговорить наедине? – его голос все еще сильный, но по-старчески глубокий и ломкий. Он размеренно проговаривает каждую букву, впиваясь в лицо Кирка невыразительным взглядом.       – Конечно, – Пайк тяжело поднимается на ноги, но у самой двери напоследок предупреждает Кирка. – Тебе придется самому решать, какую часть правды узнает твоя группа.       А Кирк почему-то уверен, что, что бы ни сказал Пайк или этот вулканец, а та часть правды будет большей. Если не абсолютной.       Как только дверь закрывается, вулканец меняется в лице – оно расслабляется, а на губах появляется намек на печальную полуулыбку.       – Здравствуй, Джим… – он подходит и садится на место Пайка.       – Мы знакомы? – Кирк уверен, что не видел его раньше. А значит, для фамильярности нет необходимости.       – Я ведь… Спок? – фраза не звучит как вопрос, но вулканец чуть приподнимает брови, как будто удивляясь, что его не узнали. А Кирк вконец перестает понимать хоть что-либо и огрызается.       – Да хоть Хумма Кавула!.. – он зажмуривается и теперь дышит чаще и громче, переживая вспышку вполне обоснованного гнева. Вулканец терпеливо ждет, пока он успокоится, никак не реагируя на чужие эмоции.       – Глубоко извиняюсь, но сейчас у меня нет никаких сил миндальничать с вами. Да и Пайк сказал, что прошла неделя, а не… несколько лет.       – Это я должен извиняться – я ввел тебя в заблуждение, – он действительно выглядит расстроенным. – Однако то, что я сказал – одновременно является и правдой. Объяснить это словами будет достаточно… неэффективно, поэтому я лучше покажу…       Кирк не успевает возразить, когда теплые сухие пальцы протягиваются к его лицу и находят контактные точки.       – Мой разум к твоему разуму…       А дальше все напоминает еще один «жанровый сон». Только Кирк проживает события того сна не в своей шкуре, а в теле этого вулканца. Сотни и сотни тысяч видений погребают его под собой как лавина. И каждое из них заставляет его переживать не только собственный шок, но и эмоции этого… Этого…       Когда поток обрывается так же внезапно, как начался, Кирк обнаруживает на своем лице слезы. Он снова еле дышит и всеми силами старается не сорваться. Будь он в форме, он бы обязательно показал этому старику парочку приемов, что использовал на нем же не далее, чем вчера.       – Я вынужден снова извиниться – эмоциональный перенос неизбежен… – на его лице искреннее беспокойство и участие, вот только Кирку сейчас не до них.       – Убирайся отсюда… – Кирк хрипит, но донельзя внушителен даже на больничной койке.       – Джим… – на лице старика неподдельная боль, но Кирку уже давно плевать на это.       – Убирайся, – повторяет он четче. – Я не хочу знать, как могло бы быть, если бы у нас с ним все получилось. И ты не вправе… не вправе…       У него резко падает давление, а мир перед глазами гаснет со вспышкой. А потом блаженная темнота заволакивает сознание, и Кирк очень надеется, что на этот раз он точно больше не проснется.              ***       Следующее его пробуждение случается только глубокой ночью. Что ж, это и к лучшему – у него будет достаточно времени, чтобы все обдумать. И начинает он с информации Пайка. Тот во многом прав и не прав одновременно. Ситуация и правда дошла до критической точки, но то, что они придумали им в качестве… «квеста на примирение», не поможет им снова стать командой. Ведь Спок выбрал Ухуру, а Кирк не намерен делиться. Следовательно – они больше не смогут работать вместе. Скорее всего Спока назначат новым командиром, а Кирку подберут другую команду. Или вообще «спишут в запас» – ошибки их начальство прощало только в исключительных случаях, а это – не тот промах, за который Кирка только бы понизили в должности или отстранили от миссий. Если бы они со Споком не проедали друг другу мозг мерными ложками, у того бы и мысли не возникло нарушать приказ, выбирая между смертью одних людей и других. Именно сейчас Кирк понимает это как никогда хорошо.       В самом начале, когда они только-только познакомились, им пришлось нелегко. Пришлось притираться – как терке к луковице – сплошные слезы и вышли. Кирк оценил и силу, и ум, и красоту, а Споку нужна была стабильность и твердая рука, которая бы не тащила его прочь от его собственных идеалов честности, справедливости и возмездия. Кирк пробовал и так, и этак, и в конце концов нашел к нему подход – они даже подружились, вот только очень скоро Кирк захотел большего…       Боунс звал их баранами – они ими и были. Уперлись друг в друга лбами и не смогли сдвинуться с места. А уж когда Спок стал поглядывать в сторону Ухуры, дело и вовсе запахло керосином. Но Кирк все равно надеялся. Надеялся, что, пройдя через столь многое, став командой, он может доверить Споку не только свою жизнь, но и их будущее. И оказался не прав – Спока устраивал текущий расклад. Он не собирался тешить самолюбие Кирка еще больше. Ухура ликовала. А Кирк не мог этого выдержать. Вулканец напоминал собаку на сене – ни Кирка от себя не отпускал, ни Ухуре предложение не делал, превратив любые отношения между ними тремя в полнейший фарс. И больше всего Кирка бесило то, что Спок молчал. Смотрел и молчал, вынуждая их грызться между собой. Последняя миссия стала просто манной небесной – разрешив их маленький «спор» весьма кардинально. Кирк вполне осознанно сделал себя «агнцем на закланье» этой своре гиен, но был не в обиде – зато он сохранил Споку остальную команду. Пусть уж лучше вулканец держит их вместе – это все равно было менее парадоксально, чем если бы это был Кирк.       А вот потом началась полная фантасмагория. Если, как сказал Пайк, они были погружены в сон сразу же по завершении миссии и все те пять лет – это всего лишь больная выдумка их коллективного сознания, тогда они возвращаются к началу. К тому, на чем остановились, но уже совсем другими людьми. Кирк уверен, что будь этот сон реальностью, он бы поступал точно так же – воспользовался бы возможностью и забрал Ухуру себе – только бы Спок ей не достался. Чисто из вредности. А Спок отступил бы в любом случае – он оказался неспособным выбирать между ними, и в итоге остался ни с чем. Поправка: остался бы. Ведь там, во сне, они смогли разрешить все свои недомолвки, а Кирк… А Кирк уступил. Сдался. Сделал выбор в пользу них двоих. Умер. Снова. И теперь у него нет никаких прав ни на Спока, ни на, тем более, Ухуру. «Живите счастливо», – сказал он и умер вместе со всеми своими сожалениями. Что ж, не впервой.       Что касалось самого «обучения во сне» – Кирк вполне оценил циничность поступка Пайка. Подобного он точно никогда бы не смог ожидать даже от такого хитрого лиса, как этот адмирал. Он им безмерно восхищен и нисколько не хочет убить того за то, что позволил ему несколько месяцев жить с мыслями о скорой неизбежной смерти от неизлечимой болезни. Подумаешь, большое дело – Кирк приучен к смерти с самого детства, как к горшку, потому он не будет злиться. Злиться будут остальные. Сулу – за безрадостный итог – свою просранную жизнь, лишь в конце обретшую смысл. Боунс – из-за нелепости каждого своего движения, потерянного времени и одного старого друга, которого он так и не смог убить. Скотти и Кинсер наверняка расстроятся из-за кучи денег, которую в реальности так и не заработали, а вот Ухура… Ухура ни за что не простит его за то, что ей пришлось спать с Кирком. О, она, несомненно, могла дойти до подобного отчаяния, но все равно будет отрицать хотя бы перспективу до самой смерти. Они ведь даже поженились – иначе Кирк не мог взять над ней опеку и забрать из клиники. То, что она при таком раскладе не могла прикоснуться ни к бутылке, ни к Споку, только сыграло Кирку на руку.       Но совершенно другой вопрос – чего ради все это затевалось. Пайк сказал: «работа над ошибками», но Кирк знает, что они – далеко не первые и не последние профессионалы в их Конторе. Пайк мог бы не размениваться и не трястись над ними, значит, ему нужна именно группа Кирка. Для чего – показал старик-вулканец. Но не то чтобы Кирку это понравилось…       Та «информация», которой с ним поделился старик, походит на откровенный бред, еще больший, чем все остальное. Фантасмагория возводится в куб, но Кирк не торопится удивляться. С ним случалось и не такое. И все же он не может не признать, что для такой «диковинной дичи» вселенной пришлось очень и очень постараться.       Он верит вулканцу сразу же. Даже в такую невероятную вещь, как отношения между ним и Споком. Сложись все иначе, пойди череда событий по другому пути, прими вселенная иные условия, все могло бы быть именно так, как показал вулканец. Они стали бы офицерами Звездного флота, героями, друзьями или кем-то большим, исследовали бы новые миры, спасали бы жизни – все не закончилось бы на секретной базе и с проклятым вирусом в крови. Кирк верит в вулканскую сказку, но и об их сне не жалеет – он просто никогда бы не хотел знать ни того, ни другого. Ему хватало и своих больных фантазий – чужие – уже перебор. И больше, чем это, его теперь бесит только то, что он на собственной шкуре убедился в том, что Спок все-таки вполне способен на внятные чувства к нему. Возможно, потому, что тот Кирк был другим, но точно не потому, что старший Спок отличался от своей нынешней версии. Он не отличался – Кирку доподлинно известно.       Чужая глубокая, чистая, искренняя связь резала без ножа по самому сердцу – куда там Ухуре с ее обиняками. А еще она поражала до крайности – тем, что они вообще могли быть способны на нее, если бы действительно постарались. Но Кирк и теперь не торопится посыпать голову пеплом. Он чует, что старый вулканец показал ему все это не для того, чтобы только пристыдить. Он чует подвох и еще большую задницу, чем та, в которой они уже находятся.       На этой безрадостной мысли он задремывает – уже почти утро, и его запал понемногу иссяк. Он засыпает не глубоко и не крепко, но опять упускает тот момент, когда его отдых беспардонно нарушают. И снова – не те, кого он мог ожидать.       – Клизма?.. – хрипит он спросонья и трет глаза для верности.       На мальчишке простая фланелевая рубашка и темные брюки. У него все та же буйная копна кудрей на голове и задумчивый, отстраненный взгляд. Стоит позвать, и парень оборачивается от окна, а потом и улыбается – нервно и несмело.       – Павел. Павел Чехов, вообще-то, – он пожимает плечами и присаживается рядом с койкой. – Я бы предпочел.       – И что ты здесь забыл, «Павел Чехов»? – Кирк паясничает только отчасти – ему и правда интересно.       – Хотел спросить, какого черта здесь делаю я? – парень пытается храбриться, но Кирк видит и неловкость, и поджатые губы, и бегающий взгляд, который силой удерживают на его лице.       – Ну, если ты такой же умный, как и пару суток назад, то уже должен был догадаться, – Кирк уверен, что тот строил далеко идущие предположения все это время и во многом оказался бы прав. Но он все же пришел спросить.       – Я бы предпочел познакомиться с вами при других обстоятельствах, – Чехов подтверждает и свои, и догадки Кирка.       – О своих желаниях можешь надолго забыть, – усмехается он. Ему этот парень нравится. Даже если так и останется обузой для них. – Приказы здесь отдаю я. А что бывает за их неисполнение, ты уже знаешь.       – Даже слишком хорошо, – бормочет Чехов себе под нос, а потом спрашивает громче. – И чего вы желаете?       – Оказаться сейчас где-нибудь на курортах Волопаса, с бутылкой андорианского виски и парочкой разнополых шлюх, – Кирк снова смеется, чувствуя, как виски наливаются болью. Пайк не будет ждать ни вымышленных пять лет, ни реальных, если дело не достаточно серьезное. – А тебя пока ждет только «домашняя работа». Я надеюсь, ты доктор не только по биологии?       – 18 кандидатских в разных областях наук, – Чехов не обижается – он с интересом склоняет голову набок, пристально разглядывая его, и Кирк окончательно убеждается, что они сработаются.       – А ты и правда мужик, Клизма, – Кирк говорит это с неподдельным восхищением, но и с издевательской лаской, и Чехов опять не обижается – скорее готов вздернуть повыше свой конопатый нос. Детский сад какой-то. – Заданием будет – выяснить все о перемещениях во времени. Темпоральных сдвигах и физике пространства-времени в черных дырах.       Чехов очень скептично и очень многозначительно поднимает бровь, и Кирка так и тянет щелкнуть его по носу.       – Одной магией такие вопросы не решить, ты же знаешь, – Кирк наигранно пожимает плечами, а Чехов, поняв его правильно, только закатывает глаза и поднимается на ноги.       – Дополнительные источники информации будут?       – Будут, но позже, – Павел только кивает в ответ, но, как и Пайк, оборачивается на пороге.       – Гудвин… Вы совершили не то чудо.       – Еще не вечер, пацан, – Кирк по привычке шутя огрызается и вспоминает, что хотел еще кое-что у него спросить. – Видел остальных?       – Всех, кроме вулканца, – отвечает тот и укоряет снова. – Ему нужно было не сердце, а мозги.       Он уходит, а Кирк только чертыхается – мальчишка прав как никогда.       Но он обещал ему, а потому не будет загадывать наперед.              ***       Следующие два дня доктора приводят его в чувство – питательные растворы, гипо, тесты и анализы. У него все еще иногда возникает головокружение, но зато в легких ни следа не осталось от сукровицы – «самовнушение» – самая мерзкая штука на свете. Еще один плюс состоит в том, что Кирк снова один, и он бесконечно благодарен за это Пайку. У него нет абсолютно никакого желания выслушивать вопли команды о чужих «воспитательных мерах». Он ведь сорвется и наговорит в ответ, а это сулит очередным скандалом тогда, когда им уже вплотную пора заняться подготовкой к новой миссии – Чехов не в счет.       Теперь его навещают только доктора и медсестры – Пайк вместе со своим вулканцем ждут, пока он успокоится и станет вменяемым. Но Кирк спокоен – все в его голове теперь на своих местах. Он просто ждет приказа о переназначении – каким бы тот ни был – план действий уже составлен во всех возможных вариациях. Он спокоен и тверд, и самоуверенность подтачивает только одна подспудная мыслишка. Точнее, желание. Как бы он ни артачился и не отпирался, но ему хочется поговорить со Споком… Он, конечно же, догадывается, что ему ответят, но он просто не может не увидеться с ним напоследок.       В груди постоянно жжет, но Кирк всеми силами держит горечь под контролем. Он уже однажды переступил через свое сердце и вдоволь сам над собой поиздевался за это, значит, сможет сделать это снова. Он забудется в работе – займется подготовкой и исследованиями, проверит бойцов, что наберет ему Пайк, выйдет в космос наконец и, может быть, даже попробует охмурить Чехова «на безрыбье». Жизнь продолжается. Даже такая непутевая, как у него.       Вот только Спок решает иначе. Сначала один, потом – второй.       Первым возвращается старик – теперь им есть, что обсудить. Суть сводится к тому, что Кирк уже узнал от него в мелдинге – Нерону и угрозе планете. О том, что вулканец переместился во времени через черную дыру, а ромуланец последовал за ним, и уже совсем скоро объявится в их измененном будущем. И теперь понятна спешка Пайка с приведением их в чувство, но другой вопрос – тоскливые, болезненные взгляды старика, и вот с ними Кирк не может справиться за раз.       – Вы и правда ждете, что теперь мы упадем друг другу в объятия и будем жить долго и счастливо? – он задает этот риторический вопрос и сам же на него отвечает. – Хорошая шутка. Может быть, в вашей реальности все так и было, но здесь и при таких обстоятельствах даже не рассчитывайте на это. Я уже сделал все, что мог, а на нем, как и на вас, свет клином не сошелся.       – Ты врешь мне, Джим, – тихо говорит вулканец и опускает голову. – Я знаю, что он для тебя значит. Я видел это…       – И, как и он, сделали неправильные выводы, – Кирк перебивает и собирается отнекиваться до последнего, но старик лишь качает головой и отступает.       – Может быть… Но в одном я всегда буду прав: во всех мирах, во всех вселенных и в любое время мы будем связаны. И эта связь позволит нам совершить даже невозможное…       – Ваше право – заблуждаться как вам угодно, – за напускной бравадой Кирк топит ту самую горечь и сожаления, от которых открещивался как мог. Он, может быть, и волшебник, но больше одного «воздушного замка» за раз строить не намерен.       Старик уходит ни с чем, и Кирку его почти не жаль, вот только он ловит себя на том, что несколько часов кряду после этого разговора до боли сжимает зубы. Его тянет запустить чем-нибудь в стену, но голова пустая и гулкая, и ему снова приходится силой брать себя в руки. Он не будет ни о чем жалеть. Не будет. Даже если с этим Споком у него все еще гораздо больше шансов, чем со своим.       Следующим, кого он ждет в своей палате – это Пайк. Желательно, с приказом о выписке и передислокации, но в палату приходит вулканец из этого времени, и Кирку очень хочется вернуть того обратно в кровать нокаутом.       – Ну прямо нашествие Споков по мою душу, – Кирк безобразно скалится, сидя в кровати.       Он откладывает падд в сторону, но даже не думает встать и помочь вулканцу добраться до него – Спок еле держится на ногах, но упорно пытается дойти хотя бы до стула.       – Джим… – он хрипит, локтем прижимает живот, но все-таки шагает. Его кожа бледная и сухая, лицо измождено болью, а губы бескровные. Только глаза горят лихорадочным, нездоровым огнем.       – Неприятно знать, что ты все еще меня помнишь. Надо было попросить Пайка… – Кирк намерен сучиться до последнего, чтобы донести до Спока одну простую мысль – теперь они на разных сторонах условных баррикад и им пора прекратить упорно цепляться друг за друга.       – Джим… – Спок еще раз еле выдыхает, падает на колени возле кровати Кирка и цепляется за его ноги как утопающий. – Я не мог тебя потерять…       – Ты не мог потерять Ухуру, а потому ошибся палатой, – Кирк поднимает руки, чтобы, не дай Бог, не коснуться его, и тянется к кнопке вызова медперсонала – вулканцу точно было запрещено подниматься и ходить в таком состоянии.       От одной из более сговорчивых медсестер он узнал, что вулканец тяжелее всех перенес вмешательство в свое сознание – у него случилась остановка сердца. Потому Кирк вдвойне негодует – валялся бы Спок в своей лечебной коме, восстанавливался бы, а набить ему морду мог бы и попозже.       – Не ошибся… – Спок протестует в простыню и крепче сжимает чужие бедра.       – Ты зачем пришел? Я тебя сейчас и без «зверского» вируса в крови могу отправить к дедушке Сураку на свидание, – Кирк фыркает, уговаривая себя не кипятиться. И руку от кнопки не убирает – он любит прерываться на самом интересном месте и растягивать удовольствие.       – Я не мог потерять тебя… – Спок поднимает голову и пристально смотрит в глаза, стараясь и до него донести то, что сейчас в его голове и сердце – даже на пороге смерти он не остановится ни перед чем, отстаивая свои убеждения. Вот только Кирк это уже знает, информация устарела. Не знает он только, зачем вулканец явился к нему сейчас. Если только, конечно, не бить морду.       А затем Спок наглеет форменным образом – подтягивается, приподнимается и лезет в кровать Кирка.       – Какого?.. – он в таком шоке, что может только возмутиться, пока Спок устраивается у него под правым боком, вытянувшись во весь рост и уткнувшись носом в чужую шею.       – Я такой дурак… – бормочет вулканец.       Его рука проходится по груди Кирка, а потом поднимается к щеке, но Кирк сразу же отталкивает ее запястьем.       – Словами. Через рот, – цедит он сквозь зубы – ему только еще одного мелдинга с вулканцем не хватало для полного счастья. Он еще от прошлого не отошел, а Споку в его нынешнем состоянии этого точно делать не стоит – второй раз может не повезти, и он таки окажется «овощем» от подобной нагрузки на сознание. Точно, «зеленым и в пупырышках»…       Спок соглашается – возвращает руку на грудь и почти с минуту только размеренно дышит, приходя в себя и успокаиваясь, ощущая чужое сердцебиение кончиками пальцев. А Кирк ждет, теряя терпение с каждой секундой, и не собирается отказываться от своего первоначального плана.       – Я не трахаюсь с «бревнами», – Кирк пытается отодвинуться, но Спок перемещает руку на его бок в полу-объятии и прижимается крепче, продолжая сопеть ему на ухо.       – Ты вообще больше не трахаешься… Ни с кем, кроме меня, – и Кирк мог ожидать от него чего угодно, но только не этого.       – Это с хуя ли?       – Потому что я – дурак… – Спок стонет из последних сил, а потом, кажется, вырубается на целых пять минут, и Кирку остается только возвести очи горе и дожидаться продолжения этого вдохновенного спича.       Спок горячий – он всегда был таким – Кирк как будто с батареей обнимается. Но сейчас этот жар наверняка от лихорадки, и Кирк сомневается, может ли доверять словам вулканца, сказанным в болезни и бреду. На откровенный бред это и походит, но через несколько минут Спок очухивается, глубоко вздыхает и снова начинает говорить, а Кирк его внимательно слушает.       – Я оказался здесь из-за того Спока… Он нашел меня после того, как я провалился на поступлении в ВАН, и показал то, что теперь знаешь и ты, – тихо рассказывает он, и Кирк понимает, что тот был осведомлен обо всем с самого начала. – Он убедил меня найти тебя, ведь только вместе мы сможем справиться с Нероном…       – И поэтому ты – дурак, – резюмирует Кирк, когда вулканец снова начинает отключаться.       – Он убедил меня в твоей… необходимости. Но я не верил в необходимость нашей связи, – и вот когда Спок бьет наотмашь, и Кирку неистово хочется вытолкнуть его из своей кровати сразу в больничное окно.       – И был, конечно же, прав. Если что, напоминаю: свадьба с Ухурой, как оказалось, была ненастоящей. Лови момент, – Кирк огрызается и сжимает кулаки, про себя начиная считать от десяти к одному на клингонском.       – Ты ведь тоже чувствуешь это, сволочь… – Спок теряет последние силы и стонет уже с неприкрытой болью в голосе.       – Я всегда это чувствовал, а ты предпочел крутить мне яйца вместо того, чтобы хоть раз нормально поговорить, – Кирк обвиняет наверняка – так, чтобы Спок прекратил думать о том, о чем сейчас думает. Но тот не отступается.       – И потому – дурак…       – Ага, и теперь кусаешь локти, – фыркает Кирк в ответ, чувствуя, как все внутри него цепенеет от слов Спока. Он не может поверить в то, что вулканец делает наконец свой выбор. Да еще и в пользу него.       – Это не предусмотрено моей физиологией… – возражает Спок на полном серьезе, в очередной раз не уразумев человеческих идиом.       – Чувства твоей физиологией тоже не предусмотрены – ты это с пеной изо рта нам не раз доказывал, – Кирк натянут как струна – кажется, прямо сейчас снова вершится его будущее.       – Контроль, а не полное отсутствие, – возражает Спок, но Кирк лишь придирается к мелочам, выигрывая себе время подумать. Но до хорошего так и не додумывается.       – То есть, сейчас ты валяешься тут у меня в ногах, прося прощения, и предлагаешь… сойтись? – с тем, кто ни черта не смыслит в метафорах, стоит говорить предельно простым языком. Наверное, действительно лучше на клингонском – Кирку надоело ходить вокруг да около.       – Я предлагаю заключить связь, – этот выдох Кирк еле слышит и готов дать руку на отсечение – Спок сейчас почти смущен.       – И потрахаться, – напоминает он с изрядной долей скепсиса в голосе.       Что ж, теперь перспективы перед ним вообще не радужные, и такой вариант развития событий он точно не просчитывал, поэтому больше не тормошит Спока, глубоко задумавшись. Вулканец старается оставаться в сознании и дать ему то необходимое время, но надолго его не хватает.       – Джим… – он снова зовет его тем тихим, потерянным, скованным голосом, так похожим на тот, что уже демонстрировал старик, и теперь настает очередь Кирка вздыхать.       – Заметано, – он проглатывает горечь, поднявшуюся по горлу, сжимает зубы, а потом находит ладонь Спока своей и переплетает их пальцы. – Но ты об этом пожалеешь.       – Непременно, – шепчет Спок.       – И это был последний раз, когда ты лежал в моей постели бревном.       – Непременно, – повторяет Спок.       – И ты расскажешь мне все о том Споке.       – Непременно…       – И Ухура будет свидетельницей на нашей свадьбе.       – Не… в этом времени, – Спок зацикливается, но спохватывается в последний момент, не ведясь на провокацию, но Кирк и не стремится его подловить. Он просто медленно погружается в панику, потому и мелет всякую чушь. А Спок улавливает его дрожь и сжимает руку сильнее. А потом и вовсе приподнимается на локте и заглядывает в глаза.       – Джим?..       – Черт с тобой! Но я буду сверху…       Он сжимает его руку в ответ и медленно выдыхает сквозь зубы. Гребанному вулканцу нужно было все потерять, чтобы осознать, что он имеет, а Кирк, в отличие от него, всегда знал, чего хочет, и сейчас ему банально обидно, но он готов стерпеть. Он готов попробовать заново, раз уж Пайк, вулканцы и сама вселенная расщедрились на второй шанс. Он готов снова рискнуть и попытаться быть счастливым. Они готовы.       Ну а если не получится, то на такой случай всегда найдется какой-нибудь параграф Звездного Устава…              Конец