Опиум для никого

Смирнов походил на нечто холоднокровное и в крайней степени изворотливое. Гром сказал бы, что на гадюку, но сказок с участием этих прелестных созданий он не припоминал, а вот манеру говорить загадками криминальный авторитет явно позаимствовал у царевны-лягушки. "Будет время — я тебе пригожусь", тоже мне. "Махнула левым рукавом — стало озеро, махнула правым — поплыли по озеру белые лебеди". Жаль только, что появление Смирнова в и без того кишащей преступностью жизни майора сулило разве что озеро, из которого ему придется вылавливать трупы. Но если Юрия можно было сравнить с царевной-лягушкой, а Грома – с Иваном-царевичем, то в этом переосмысленном фольклоре, по всем сказочным канонам, кто-то должен был сбросить кожу. Костя очень надеялся, что все же в переносном, а не в прямом значении. — Ну пап. Гром вздрагивает и обращает задумчивый взгляд на лохматое нечто, сидящее напротив. Нечто лениво ковыряется ложкой в тарелке с холодной утренней кашей и осуждающе смотрит на растерянного мужчину, хмуря такие же как у Кости брови, кривя недовольно такие же как у Кости губы. Нечто это, к слову, было сыном майора, хотя тому все чаще казалось, что воспитывает он скорее своего маленького клона. Игорь явно позаимствовал у отца упрямства, смелости, а заодно и непреодолимой тяги к неприятностям. Полицейский будто в зеркало глядел, с сыном общаясь. — Слушаю я, слушаю... — бормочет служитель порядка, с трудом возвращаясь в реальность, где помимо борца с преступностью он являлся еще и родителем. Не самым хорошим, откровенно говоря, но какой есть. — Не слушаешь, я же вижу, — обиженно бухтит Игорь, кивая на прожженную в скатерти дыру. Это пепел с сигареты, про которую майор успел забыть, упал на без того потрепанный жизнью кухонный стол. — Слушаю! Ты ведь... Про олимпиаду по физике говорил, да? — Гром ткнул пальцем в небо и на этот раз с позором промахнулся. — Про билеты. В Диснейленд, помнишь? — поправил тихо мальчик и Костя подсознательно отвесил себе хорошую оплеуху. Игорь же устало, почти печально вздохнул и взгляд в тарелку уронил. — Там Наталья Андреевна к концу недели просила сдать. Если, конечно, мы хотим поехать... Костя поджал губы и постарался сделать вид, будто раздражение у него вызывает сигаретный пепел на скатерти, а не очередное напоминание о том, что майор не способен дать своему ребенку все самое лучшее. Он не забыл о данном сыну обещании, никак нет, но убийство Анубиса, породившее криминальные очаги по всему городу, перетянуло внимание на себя. Хмурова не солгала, ее преступный гений действительно многие группировки держал в узде и теперь, когда сын Осириса исчез, началась борьба за сферы влияния. Это никак не оправдывает бывшую начальницу Грома, но после ее кончины и вправду стало казаться, будто Бог покинул Петербург. Когда непутевый отец обещал найти деньги на билет, он, откровенно говоря, не думал, как именно он собирается их доставать. Косте казалось тогда, что ради того, чтобы порадовать сына, он и грузчиком поработает, и ночным сторожем на каком-нибудь производственном объекте устроится. Только покончит с Анубисом этим треклятым, да сразу все силы бросит на поиски денег. Ради сына ведь. Гром и так перед ним не единожды провинился. Но кто же знал, что сложное дело подарит майору пулевое, после которого тяжелые мешки не потаскаешь? Да и волокитой бумажной главного подозреваемого по убийству Хмуровой не обделили. Вишенкой на торте стал Смирнов этот, будь он неладен. И вот Гром вновь должен предать собственного ребенка. А признавать свои ошибки майору всегда было трудно, чего стоит только Федя со своими тридцатью секундами и «придурком, не уважающим друзей». Но Игорь-то сильный. Игорь понимающий. Игорь очень взрослый для своих лет… Игорь как никто другой заслуживает этой поездки в Диснейленд, а еще, наверное, хорошего отца. Костя смотрит в эти глаза напротив, полные надежды, ждущие чуда и просто не может отказать. Так и замирает с открытым ртом. Слишком часто Гром давал поводы в себе усомниться. Разочаровывать сына в очередной раз он не собирался. Жаль только, что Игорь не был наивным и глупым ребёнком. Он все прекрасно видел, понимал, чувствовал. Игорь видел, каким его отец возвращается с работы - измотанным морально и физически, уставшим, нередко даже раненым. Игорь понимал, что отец и так делает все возможное, чтобы не предавать свои принципы, зарабатывать деньги и хоть какое-то время уделять сыну. Игорь чувствовал, что родителю тяжело признаться в том, что сдержать слово он не сможет. А еще Игорю было как никогда стыдно за свою детскую слабость. Слабость, в которой, на самом деле, ничего постыдного не было для двенадцатилетнего мальчишки. Ну какой ребёнок, глядя на новый соседский велосипед, не задавался вопросом: "Почему мне не могут купить такой же?" "Почему у него есть, а у меня - нет?" "Чем я хуже?" Вот и Игорь не всегда мог заглушить эти закономерно возникающие вопросы. Когда смотрел на мам, встречающих одноклассников после уроков. Когда слышал, как кто-то из мальчишек рассказывает про выходные, проведённые с отцом на рыбалке. Когда кто-то на неделю уезжает с родителями за границу. Рациональный Игорь с горечью напоминал себе: «Папа много работает ради меня». Капризный ребенок внутри кричал: «Хочу как у них. Хочу, хочу, хочу!» "Чем я хуже?" — Прости, — пролепетал он едва слышно, влажные глаза от отца пряча. Этого еще не хватало, как девчонке расплакаться, из-за того, что побрякушку дорогую не купили, из-за того, что уделили недостаточно внимания. Косте при виде этих слез дурно стало. Что-то противно так заскрежетало в груди. Это давно окаменевшее сердце подавало признаки жизни, болезненно билось о ребра. — Знаю, у тебя работа. И нога, — мальчик не сдержался, тихо носом шмыгнул, коря себя подсознательно за сопли эти. Вот папа перед ним никогда не плакал. Не плакал, это верно. Все потому, что у папы в кармане куртки была пачка сигарет, а в кухонном шкафу – коньяк, после стакана которого черепная коробка становилась абсолютно пустой. У папы была работа, на которой его могли убить, на которой не раз приходилось убивать ему самому. Папа каждый месяц посещал похороны коллег и делал все для того, чтобы самому таким вот виновником торжества не стать. У папы не было времени думать о том, что могло заставить его плакать. На кухне повисло молчание. Майору нечего было сыну возразить. Действительно, работа и пулевое, напоминающее о себе тягучей, ноющей болью. А еще сын, прячущий мокрые от слез глаза в тарелке с недоеденной кашей. — Ладно, я… Пойду я, — пробормотал мальчишка, бросил ложку и торопливо поднялся из-за стола, из последних сил сдерживая непреодолимое желание всхлипнуть. С грохотом посуда упала в раковину, хлопнула дверь туалета, и вновь Гром сидит за столом один, в этой гнетущей тишине, наедине с чувством, будто он предал собственного ребенка. И так противно ему от самого себя. Настолько, что без сигареты никак, хотя бычок от только что выкуренной еще теплился на дне самодельной пепельницы из консервной банки. Майор поднимается на ноги, тяжело опираясь руками о кухонный стол. Ходить больно, но сидеть на месте и травить себя виной еще неприятнее. Поэтому он хромает по направлению к входной двери, намереваясь помимо сигаретного дыма вдохнуть еще и затхлого подъездного воздуха. На самом деле Костя лишь хотел дать Игорю немного времени и личного пространства. Его бессмысленно успокаивать или утешать, куда эффективнее сделать вид, будто Гром не заметил детских слез. Костя нарочито громко щелкает замком и долго возится с курткой, после чего набрасывает ее на плечи, поверх одной майки, сует в зубы сигарету и не глядя открывает дверь, пытаясь на ходу закурить, как вдруг… — Доброе утро. Зажигалка валится из рук Грома на лестничную клетку и катится до ступенек, ведущих на следующий этаж. Все потому, что майор машинально к ремню тянется, туда, где кобура обычно висит. Только вот сейчас ее там нет, она лежит на столе, в гостиной, и Смирнов почти самодовольно усмехается, проследив за этим движением. — Твою мать, — вырывается у полицейского. — И я рад тебя видеть, — Юрий, напротив, до безобразия не возмутим. Глядя на его лисью ухмылку, полицейский даже сказал бы, доволен реакцией на свое неожиданное появление. Гром закипает в мгновение ока. Из растерянного его выражение лица быстро сменяется на рассерженное, но дверь квартиры все еще распахнута настежь, а где-то внутри пара чутких, любопытных детских ушек. И пусть не самый ответственный, но все же отец, не хотел, чтобы эти уши услышали лишнего. — Какого хрена ты здесь делаешь? — шипит хозяин квартиры сквозь сжатые зубы, в которых все еще ютится сигарета, аккуратно прикрывая за собой дверь. — Помнишь, что я сказал тебе о появлении на пороге моего дома? — Конечно. Ты обещал мне теплый прием и чашку ароматного кофе, — не моргнув и глазом, ответил Смирнов, но после чеширская улыбка вдруг исчезла с его лица. — Но это как-нибудь в другой раз. Я по делу. Грома такая серьезность незваного гостя настораживает и почти удивляет. Не этот ли человек смеялся в лицо смерти и десятку дул пистолетов? — Мое решение не изменилось. Я не собираюсь помогать преступнику, — резко ответил Костя, но Юрий жестом руки прервал поток возмущений, которых он наслушался еще пару дней назад, в салоне своего черного «Вольво». — Ты не понял, майор. Это я пришел тебе помочь. Слова Смирнова едва ли звучали правдоподобно. Полицейский с трудом сдержался и не вывалил на собеседника весь накопившийся за три разговора с бандитом скепсис, когда тот вновь заговорил, заметив недоверие в глазах хозяина квартиры. — У меня есть информация, которая может быть полезна милиции. Как минимум, она заинтересует тебя, — Юрий на мгновение затих, задумчиво взглянув на дверь позади Грома. — «Черная рука» организовывает переговоры с какой-то шайкой поменьше. Завтра, в девять утра, неподалеку от школы на Радищева. Я подумал, тебе это будет интересно. Озвученная новость заставила сердце майора взволнованно встрепенуться вновь. Школа. Дети. Игорь. И все в двух шагах от бандитской перестрелки. А предотвратить катастрофу пытается не кто иной, как Юрий Смирнов – преступник, криминальный авторитет, хозяин одного из крупнейших в городе нелегальных бизнесов, человек, которого благополучие мирных граждан не должно беспокоить. — Кажется, не прогадал, — вернул лицу лукавую улыбку гость и, пошарив в кармане пиджака, выудил оттуда зажигалку. — Помочь? Гром и не заметил, что последние пару минут бездумно жевал сигарету, до этого крепко сжатую в зубах. На языке осела горечь, но он не обратил на нее внимания. Все мысли были лишь об операции, план которой по кирпичикам выстраивался в голове блюстителя закона. — Это все? — вместо ответа выплюнул он, вытащив, наконец, сигарету изо рта. — Какие гарантии, что сказанное тобой - не обман? Вдруг ты так пытаешься отвлечь внимание милиции от своих дел? — Гарантий нет, — пожал плечами Смирнов. — Но я знаю, что ты все равно проверишь информацию. И пусть это будет началом плодотворного сотрудничества. Гром разрывался между желанием стереть ухмылку с лица напротив кулаком и поскорее вернуться в квартиру, к Игорю, чтобы запретить ему идти в четверг в школу. Сразу же после этого майора ждет долгий разговор с напарником. Выдумывать, откуда именно у Кости появилась информация о делах «Черной руки» придется долго. Вряд ли Федя обрадуется, узнав, что товарищ все же связался с предполагаемым убийцей Муравьева. — Вижу, мы наконец поняли друг друга, — хмыкнул Юрий и взглянул на запястье, окольцованное дорогими часами. — Тогда мне пора. Если вдруг понадобится помощь, ты знаешь, где меня искать. Гром промолчал, кивая лишь коротко на прощание. Кирпичики сложились в устойчивую и крепкую стену, но строительство на этом не закончилось. Рядом началась постройка еще одной, а там и до Великой Китайской не далеко. Тем временем взметнулись на лестнице полы черного пальто сомнительного знакомого, а дверь за спиной майора робко приоткрылось. Игорь высунулся на лестничную клетку. О слезах напоминало лишь легкое покраснение вокруг полных непонимания глаз. — Пап, ты чего тут..? — Не тужи, Иван-царевич… — Гром тяжело вздохнул и в глубине души все же отвесил себе хорошего тумака за ту идею, что сгенерировала его дурная голова. — Будет тебе Диснейленд.