Sorry, I'm not into short guys

20 февраля

      Сегодня я впервые увижу Леви после месячной реабилитации и момента, когда он попал в токийскую больницу. Этот месяц я провела словно в коматозе, слушая Тейлор Свифт и ненавидя Аккермана, призирая себя за слабость и полнейшее отсутствие мозгов, которые пытались сообщить простую истину: «он не вспомнит всё по щелчку пальцев, ты знаешь прогноз. Реабилитация может занять от месяца до полугода, и не факт, что память восстановится полностью».       Ещё одна: «песни Тейлор Свифт не так уж и ужасны». — Просто верь в него. Вы справитесь, — прижимаясь лбом к локеру, шепчу я. Наши фотографии… ими украшена практически вся дверца шкафчика.       Совместная фотография с ребятами на летних каникулах. Пьяные поларойды и мы. На каждом из прошедших Дней рождения нас с Аккерманом фотографировали, когда мы стояли в обнимку. Трезвыми мы не особо обнимались, (ну, до того, как стали встречаться) поэтому подобные снимки были чем-то чересчур особенным и одновременно странным для Леви и меня. Для ребят всё было очевидно.       Глупые записки. Одни – с измывательствами и похабщиной. Вторые – с похабщиной и сердечками. Я сохранила каждую из них. Валентинка.

«Уверен, что все завидуют тому, какое чучело в очках у меня есть. С днём Святого Валентина, Ханджи Зоэ»

      Кажется, тогда Леви впервые начал звать меня по имени, а не только этими придурковатыми прозвищами. — Что ж, наш первый День влюблённых так и не случился, — тяжело вздыхая, я поджимаю губы.       В наушниках проигрывается самая эмоциональная часть одного из треков кого-то там. В голове проносится «как же она страдала…».       Я ощущаю себя так, словно прочитала предсмертное письмо Аккермана, взглянув на одни лишь созданные нами воспоминания. И вот прежнего Аккермана нет. Он остался на том проклятом льду. «— Я верю в тебя, — держа Леви за руки, шепчу я. Он прижимается лбом к моему. Его горячее ровное дыхание остаётся на моих губах. Моё, такое же тёплое, но взволнованное. Тренер окликает коротышку. — Что-нибудь ещё? — нагло улыбаясь, отвечает он. — Люблю тебя, — мимолётный поцелуй, чтобы не обращать на себя лишнего внимания. — Для меня ты победитель, понял?             Он молча улыбается, выпуская моё лицо из своих рук.              Мужской силуэт удаляется в середину арены…» — Ханджи, ты только пообещай, что не будешь сильно расстраиваться и волноваться, окей? — хватаясь за дверцу локера, тарабанит Магнолия. Вздрогнув, приходится вылезти из воспоминаний и вытащить наушник из уха. Прощайте, спонсоры моей затяжной хандры. — Разве можно быть более расстроенной, чем сейчас?.. — усмехаясь, я звонко закрываю шкафчик.       Кажется, можно. Вот вам и от сопливых мотивов до готовности начистить личико членоприёмника. — Вот же сука.       На горизонте Аккерман. Аккерман и Дебра. В памяти коротышки именно она была его девушкой. БЫЛА. И эта девушка вызывает во мне больше эмоций, чем Леви, которого я не видела практически месяц… но прилагала все усилия, чтобы наладить контакт. Тщетно.       «Тщетно» делает ещё больнее. — Дыши, — дай ей кулаком по роже, — дыши. По кругу, по квадрату, по ромбоусечённому икосододекаэдру. НЕ ВАЖНО, — втопчи её фальшивое лицо в пол. — А? — вглядываясь в меня, уточняет Изабель. Я вновь утыкаюсь лбом в шкафик, косясь на этих двух. Эмоции парочки следующие: Аккерман – никаких, Дебра – готова обоссаться от счастья.       Ну уж нет, дорогая. Ссать ты будешь под себя в инвалидном кресле. Твоё место – мужская раздевалка, заполненная игроками в регби, но никак не рядом с моим коротышкой.       Отработки, отстранение от занятий – не важно. Стоит парочке, готовой погрузить любого в гипергликемическую кому пройти мимо, как я сокращаю расстояние между мной и давалкой в несколько шагов и хватаю последнюю за хвост, притягивая к себе. Поросячий визг проносится по коридору. Я морщусь. — Ну ты и пизда, Бебра, — повалив на пол блондинку, чуть ли не выплевывая, говорю я. Шлюшьи когти, иначе не назовёшь, оставляют след на лице и затем цепляются за мои волосы. Не размениваясь на «потаскать за волосы» я заезжаю девушке кулаком прям в нос. Эта свинья продолжает визжать, цепляясь за меня всё сильнее. Белая блузка быстро покрывается красными пятнами.       Должно быть, коридор уже заполонили зеваки с телефонами и вот-вот сюда заявится тот, от кого я получу ещё больших пиздюлей. — Ханджи, — грубый голос Аккермана слышится практически над ухом, — Ханджи, блять, — от моих брыканий его голос становится сбивчивее. Я чувствую, как коротышка силой прижимает меня к себе в попытке оттащить от Дебры.       Голоса вокруг намекают, что кто-то из преподавателей уже спешит в нашу сторону. Не только намекают, но и заставляют нас с блондинкой расцепиться. — Сходи нахуй, Дебра, и прихвати своих подружек, — последние слова я выплёвываю. Буквально. Плюю в морду этой свинье, разукрашенной под Пеннивайза.       Леви рывком поднимает меня с пола и тащит за собой, грубо сжимая руку. — Больно, мать твою, — шиплю я.       Через мгновение мы оказываемся в каморке, в которую Аккерман запихивает меня не менее резко. — Что это было? — он опирается ладонями на стол по обе стороны от моих бёдер. Я стыдливо опускаю взгляд и обращаю внимание на пятна крови поверх своей футболки. Касаясь лица, обнаруживаю маленькие капли алого цвета. — Отвечай.        Он пальцем приподнимает мой подбородок. Слишком близко для него, но привычно для меня. — Леви… — я замолкаю. — Прекрати. Прекрати, поняла? — он неожиданно сжимает мой подбородок ладонью. Внутри что-то надламывается и дыхание учащается. — Прекрати маячить у меня перед глазами. Прекрати писать и звонить. Прекрати пытаться повлиять на меня через других. Я хочу сказать тебе столько дерьма, но не могу.       Прекратить?.. Хочешь сказать мне сколько дерьма? — Ханджи, ты же не грёбаное животное, чтобы вот так бросаться на людей, — взгляд, выражающий разочарование и тревогу.       Слёзы собираются в глазах, и я ощущаю, как пульс взмывает к двум сотням. Паника разрастается, заставляя руки дрожать. В шее и голове скапливается напряжение. — Ты же умная, очкастая? Так вбей в свой мозг всё то, о чём сказал врач, — всё это нереально. Я непроизвольно мотаю головой из стороны в сторону и ему, и своим мыслям.       Все его слова звучат так, словно он не хочет вспоминать всё то, что было. Он не хочет видеть меня рядом.       Я заложница своих фантазий и, должно быть, так жалко, как сейчас, ещё никогда не выглядела.       Стоит моргнуть, как слёзы синхронно стекают по щекам. Краем глаза я замечаю Армина, приоткрывающего дверь. Хочет вмешаться. Я еле заметно прошу не делать этого. — Хочешь сказать, что всё то… было ошибкой? — собрав остатки сил, шепчу я. — Лучше скажи это сейчас. Не растягивай удовольствие.       Пальцы немеют, силуэт передо мной смазывается. «Только не сейчас», — внимаю я. Вязкое, чёрное, словно мазут, чувство сковывает сознание. «Сейчас».       Неизбежная и беспощадная, как слова Леви Аккермана, катастрофа. Дышать. Хватать воздух. Как учили. — Я не знаю, я не понимаю, Ханджи. Я не помню «всё то». Как я могу считать ошибкой ту часть, которая стала дырой в моей памяти? Дырой объёмом в пол гребаных года, за которые всё в жизни успело перевернуться на сто восемьдесят, — голос звучит значительно тише. Я чувствую, как в его голосе сквозит сомнение. Он не уверен ни в чём. — Я пытаюсь принять те отношения, о которых не помню, как факт. Как факт, очкастая. Как данность. Я не могу дать тебе никаких гарантий, потому что никто не даёт их мне. Ты не понимаешь, в какой беспросветной заднице я сейчас нахожусь. И я…       Поздно. Безумие и слёзы, перерастающие в достижение, выплывающее на экране монитора:

«Ваша первая паническая атака! Так волнительно!»

***

«… не хочу давать тебе призрачную надежду», — я так и не смог произнести это вслух. У Ханджи случилась паническая атака, заткнувшая мой рот, ни чем не отличавшийся от помойки на тот момент.       Мне повезло, рядом были Армин и Изабель. Я никогда не видел столько осуждения в глазах парня. Я не понимал, о чём говорят люди вокруг. Я не верил в те фотографии, которые мне показывали. Я бы никогда не подумал, что Чёрч захочет начистить мне лицо из-за очкастой. После случившегося в школе Арлерт точно присоединился бы к Фарлану.       И я не понимаю по сей день.       Вновь беру телефон в руки. Она стоит на заставке. Практически все последние фэйс-таймы именно с ней. Она заполонила всю фотоплёнку.       Я воспроизвожу первое попавшееся видео. Обстановка говорит о том, что всё происходит в моей спальне. На кровати лежит Ханджи. В коротком топе и нижнем белье. Заметив меня, улыбается и приподнимается на локтях. Теперь свет от планшета освещает не только лицо, но и грудь.       Удивление не имеет границ. Однозначно. Я видел Зоэ в купальнике, но образ на видео явно производит иной эффект. — Леви, о чём я говорила последние тридцать секунд? — создаётся ощущение, что она обращается ко мне прямо через экран. — О том, как любишь меня? — это мой голос и мои слова… — Пф-ф! Какое же у тебя самомнение, Аккерман, — очкастая переворачивается на спину. Волосы россыпью ложатся на белое одеяло. Она улыбается, прикусывая губу. — Поцелуешь меня? — такая застенчивая. Такая непривычная. Её лицо заливается румянцем, а я не могу поверить в происходящее на видео. Это не она. — Ты полюбила меня, несмотря на это самомнение, не так ли?       После этих слов я целую её. Целую четырёхглазую. Через мгновение она смотрит прямо в камеру телефона и, смеясь, просит выключить.       Сейчас речь пойдёт не просто про осадок. Про валун в несколько сотен килограмм, придавивший меня. На этом валуне восседает очкастая, с осуждением, поглядывая в мою сторону.       Да, я дрочил на Зоэ и относительно недавно признался в том, что очкастая привлекает меня физически. Это было весной девятнадцатого года, сейчас февраль двадцатого. Звучит настолько нереально, насколько только может. — Не может быть, чтобы я просто, — ладони накрывают лицо. Безнадёжное мычание, — просто забыл.       Лёд, к которому я неравнодушен с первого шага, падения и скольжения, решает забрать у меня воспоминания о той, кого я полюбил. За какую ниточку нужно потянуть, чтобы размотать клубок воспоминаний, приведший нас к тому, что я вижу в фотоплёнке? Как я должен вести себя с Зоэ? Ужасно.       Ужасно, что я не помню ничего. Абсолютно. Без намёка на просвет среди туманных мыслей. Ни одно воспоминание, связанное с ней, не хочет встать перед глазами. Словно цепи сковали каждое из них.       Я был свидетелем того, как мама успокаивала Ханджи. Я видел, как она обнимала её, гладила по голове и смахивала слёзы с щёк. Слышал разговор Кушель с Ильзой Зоэ. Теми словами в больнице я разбил сердце девушке, которую, как утверждают все, полюбил. Уже с десять минут я думаю о том, как начать диалог с очкастой. Стоит набрать сообщение, как оно тут же стирается моей же рукой.       Зачем делаю это?       Тогда, в школе я сорвался на Ханджи, прекрасно зная о том, что её состояние оставляет желать лучшего. После этого она не предпринимала попыток заговорить, не писала, редко появлялась в школе. Поэтому я должен попросить прощения. Быть стопроцентным мудаком, которым я вновь стал в её глазах, в планы не входит. — Последний раз была в сети около двух суток назад. Точно не ответит…       Вламываться к ней в спальню я не намерен, да и уверенности в том, что мы находимся в одном квартале, нет. Как оказалось, с некоторых пор у нас появилось укромное местечко в видео апартаментов. Что поразило меня ещё больше, чем сам факт отношений с четырёхглазой. Да и в месте, которое было буквально нашим, она точно не захочет находиться.       Несмотря на неуверенность в конкретном местонахождении Ханджи, неведомая сила заставила меня поднять задницу с кровати и выдвинуться на ночную прогулку по району. Прохладно, ясно и подозрительно тихо. Будто вся улица замерла в ожидании чего-то сродни явления Христа. А вот и он… Точнее она.       Сердцебиение сбивается лишь на мгновение. Как-будто где-то на подкорке я ожидал, что увижу Ханджи здесь. Не на расстоянии вытянутой руки, но достаточно для того, чтобы отметить: Зоэ заметно похудела с нашей последней встречи. Впалые щёки подсвечиваются фонарным столбом. Она сидит рядом с велосипедом и курит. Прямо на холодной земле.       Я неодобрительно цокаю, но держу дистанцию. Сейчас я – последний человек, которого хочет увидеть Ханджи. «Она думает о том, как ненавидит меня?» — совесть начинает выедать мозг. Лучше бы она помогла всё вспомнить. — Боже, скамейка в двух метрах от тебя, — бурчу я, продолжая наблюдать издалека. — Долго стоять будешь?! — до меня доносится ворчливое восклицание со стороны. Ханджи наконец поднимает голову. Ретироваться поздно. — Довольно странно вот так пялиться на одинокую девушку посреди ночи, не находишь? — Довольно странно морозить задницу на асфальте, когда рядом скамейка, — я усаживаюсь рядом. На асфальт. — Я хотел извиниться за то, ну… что произошло в школе. — Извинения не приняты, — стоит мне открыть рот, как она тут же перебивает, — они мне не нужны.       Вот и поговорили. Несколько неловких мгновений и взглядов, направленных куда угодно, но не друг на друга. — Мне пора, да и тебе тоже, — Ханджи тушит сигарету о мусорный бак, так и не посмотрев в мою строну. Она уедет, если ты не скажешь хоть что-нибудь. — Та квартира, — она и впрямь не даёт мне покоя. Не только потому, что за неё нужно платить порядка двадцати тысяч в месяц, — я даже не знаю, где она находится. — У тебя же есть договор аренды. Посмотри, — конечно. Зоэ ждёт конкретики. — Гениально, но я хочу, чтобы ты показала её мне. — Твои желания – твои проблемы, Аккерман, — прозвучало довольно… грубо? Не похоже на содействие в восстановлении воспоминаний, — неприятно, правда?       Силуэт девушки скрывается из виду, изредка проявляясь под холодным светом фонарей. Неприятно. Правда.

2 марта, утро

«Я подъехал.» — высвечивается на экране мобильного. Внутри что-то больно сжимается и ноет. Надежда.       Вдох, выдох. Взмах салфеток. Следы истерик не покидают лицо. Красные глаза, тёмные круги, бледная кожа. Меня не спасает никакой макияж. Выгляжу так, будто химичу не только на лабораторных в школе. Я даже успела соскучиться по ним. Полторы недели моего отстранения от занятий позади.       Поверх его свитера накидываю бомбер, затягиваю шнурки на берцах и держу свой путь вниз. Я перестала переодеваться в прихожей. Мне легче пронестись сразу в комнату, чтобы никто не видел слёз, которые стали постоянным атрибутом образа. — Милая, — голос мамы слышится из кухни. Её голос заставляет новый ком образоваться в горле. Проскользнуть незамеченной не удалось. — М-мам, — дрожащим голос начинаю я, но сил продолжить нет. Губы сжимаются в тонкую линию. — Ханджи… возвращайся к ужину, детка. Изабель и Энни сказали мне, что собираются проведать тебя. Пусть останутся на ночь.       Я не смотрю на неё. Слёзы застывают в глазах, челюсть сжимается, дабы не допустить скорой истерики. Мамин запах, тёплые объятия. Она целует меня в лоб.       Однажды я услышала разговор отца и матери. Была глубокая ночь. Родители были на кухне. Мама говорила обо мне, не сдерживая слёз. Папа обнимал её. Я помню его лицо, помню застывшие слёзы. Тогда я впервые увидела его таким… разбитым.       Он потерял одну дочь, по психике и сердцу второй проехался грузовик надежд и любви с восседающим на нём Леви Аккерманом. Кажется, все надежды остались на сына. — Спасибо, — я шмыгаю носом. С кухни доносится детский плач. — Думаю, тебе стоит… — Это всё капризы из-за режущихся зубов, не беспокойся, — мама улыбается, поправляя мою чёлку.       Господи, я ужасная сестра. Время, проведённое мной с братом, настолько ничтожно, что я даже не знаю, что у него зубы режутся.       Быть может, происходящее сейчас указывает на необходимость сместить внимание с отношений на семью?       Возможно, но обзорную экскурсию по апартаментам коротышке таки удалось выпросить. Я согласилась. На попятную уже не пойти. — Привет, — тихо выдавливаю я, садясь на пассажирское. Сердце трепещет надеждой каждый раз, когда мне удаётся увидеть коротышку, несмотря ни на что. — Привет, — на его лице подобие улыбки. Жалкое и вымученное. По взгляду вижу, что он плохо спит, — выглядишь отвратительно. — Ты тоже, — я не обижаюсь. Оскорбления – элитный флирт со стороны коротышки того периода, в котором он застрял.       На этом наш разговор заканчивается. Я ввожу адрес апартаментов на телефоне. Машина трогается с места.

«Как мы можем снова быть друзьями, Если мы делили кровать? Как ты можешь смотреть на меня и делать вид, Будто я – кто-то, кого ты никогда не встречала?»

      Какой же уебанский тайминг у этой жизни. Я переключаю песню. — Ханджи, я… — начинает Аккерман, — я был слишком резок с тобой во время нашей последней встречи. У меня с трудом укладывается в голове всё то, о чём говорят. Слишком много информации… Фарлан был в шаге от того, чтобы начистить мне лицо, но была резонная причина не делать этого. Изабель и Энни показывали мне фотографии и видео с Корсики, но… — Мы снимали как трахались, — выпаливаю я, — всего, блять, за месяц до этого грёбаного чемпионата, Аккерман. — М-мы что? — Господи, ты только вчера это слово узнал? — Да, — истерический смешок покидает меня, — люди занимаются сексом, когда они в отношениях. Да и без отношений, но это не имеет значения. Такая, знаешь, любительская порнуха с разговорами. — Я действительно был у тебя первым? — один вопрос дурнее другого, ей Богу. — Я хочу придушить тебя, — доставая пачку сигарет из внутреннего кармана, бурчу я. Леви уже хочет возмутиться, но мне наплевать. Его слова пролетают мимо. — Потерпишь.       Коленка предательски скачет вверх-вниз. Я затягиваюсь, чтобы хоть как-то успокоиться. Приятный аромат мокрого асфальта и неприятный аромат сигарет наполняет салон машины. Мне на мгновение становится легче. На фоне убаюкивающе играет очередная песня о разбитом сердце. Все песни этого мира люди посвящают любви?

«Всему приходит конец, Время разбивает сердце…»

— Хан, — больно. Он никогда не называл меня так. Господи, пусть он скажет, что пытается, старается вспомнить всё, связывающее нас, — я не мог не думать о нас. Я не помню. Я не знаю, что чувствую к тебе сейчас. Я в замешательстве, — лучше бы ты молчал. «Я не знаю, что чувствую к тебе сейчас», — полосует по сердцу, по горлу, по рукам. По каждой части меня. Полосует каждую и без того разбитую часть.       Выйти из машины на полной скорости было бы отлично, но дверь блокируется, стоит тачке двинуться с места. И нет, я не хочу пожать руку Иисусу. Мои родители пережили достаточно дерьма, и преподнести им ещё не входит в планы.       Спустя двадцать минут мы оказываемся на месте. Аккерман уточняет, всё ли верно. Я равнодушно киваю. Волнение сохраняется. Надеждой пропитано всё на расстоянии километра. «Он может не вспомнить. Будь готова. Ему нужно время», — глас рассудка. Я повинуюсь, стараясь дышать глубже, пока одна цифра в лифте сменяется другой. — Я был удивлён, когда узнал, что мы съехались, — словно первооткрыватель Аккерман внимательно изучает апартаменты. — Прозвучит несколько странно, но в имеющихся обстоятельства вполне оправданно. Когда мы первый раз переспали? — В конце ноября. Ты провалил недрочабрь. На предсказуемый вопрос, где? В вашем загородном доме, — тогда ты впервые сказал, что любишь меня, идиот.       Я усаживаюсь за рабочее место, поворачиваясь к коротышке. Тот странно смотрит на меня или вовсе не на меня. — Это моя кофта, верно? — его губы подрагивают в улыбке. — Могу вернуть, если хочешь, — не дай Бог, ты скажешь «да». — Не нужно.       Вспомни. Вспомни хоть что-нибудь. Вспомни или я правда поколочу тебя прямо здесь. — Как думаешь, если я дам тебе пощёчину, ты что-нибудь вспомнишь? — утыкаясь подбородком в притянутые к груди колени, бормочу я. — Ты давала мне пощёчины? — Я просто давала тебе. Насчет пощёчин не уверена. Не припомню. — Можем остаться сегодня здесь? — подпирая косяк, говорит Аккерман. Предложение довольно неожиданное. Мягко говоря. — Хотя бы на пару часов. — Сегодня – нет. Нужно наверстать пропущенные темы и, конечно, провести очередную ночь в истерике дома. Девочки обещали остаться.       Ком скапливается в горле я увожу взгляд от, кажется, сочувствующего выражения лица коротышки. Крепче обнимаю колени и смотрю в никуда. Слеза скатывается по щеке. Я чувствую, как Леви присаживается напротив. — Тебя отстранили на две недели или ты просто?.. — Отстранили, — перебиваю я. — Если, — коротышка словно переступает через себя, пытаясь вести диалог, — если у тебя нет планов прямо сейчас, то можешь что-нибудь рассказать о наших отношениях? — То есть рассказы других тебя не вдохновили? — усмехаясь, бурчу я. — Хочу услышать из первоисточника.       Хочет, так хочет. Несмотря на обиду, я испытываю сильное желание поведать ему обо всём, но противоречивые чувства препятствуют этому. Их борьба затягивается ненадолго. Ожидаемо.       Я предлагаю Аккерману кофе перед тем, как начать рассказ. Он разбавляет молчание, отмечая, что манера приготовления у меня «как в кофейне». «Действительно… не помнит», — звучит в голове. Так тихо и приглушённо.       Несмотря на специфичный юмор этой жизни, мною было принято решение продолжать работать в кофейне и помогать отцу с обустройством нового цветочного. Это отвлекало от навязчивых мыслей о коротышке.       Я не бросила групповую терапию и даже взяла курс дополнительных индивидуальных сессий с психотерапевтом, в начале которых не могла вымолвить и слова, только проливать литры слёз.       Работа – слёзы, учёба – слёзы, терапия. Так прошёл месяц моей жизни без Леви Аккермана. Плотный изматывающий график, в котором порой не находилось место для сна. Благо, последние две недели я не появлялась в школе, поэтому могла часами колесить по близлежащим паркам на Ханнаме и высыпаться. Велосипед, сигареты, термос с кофе и литровая бутылка воды. Рецепт нездоровой потери в весе. — Я работаю с Фарланом в кофейне. Он наверняка рассказывал тебе. Можем как-нибудь сходить туда, — почему каждое предложение даётся с трудом? Явно не потому, что хочется разреветься или начать дубасить коротышку прямо сейчас. Честно.       Если бы не его грубость тогда… Обида засела слишком глубоко. — Да, конечно, — вроде как воодушевлённо отвечает парень. Каждое проявление патетичности заставляет чувствовать себя чуточку лучше. Я предлагаю коротышке задавать более конкретные вопросы, — у нас есть какие-нибудь памятные места?       Он говорит в настоящем, и сердце вновь пропускает удар. Надежда укачивает обиду, словно маленького ребёнка. Перестань капризничать, переступи через себя. Он нуждается в тебе, но не в силах сказать об этом прямо.       Он был груб, был глуп. Вокруг него изменилось всё, и это «всё» легло тяжким грузом. Здесь две жертвы обстоятельств, не одна.       Я поражаюсь внезапному просветлению в голове. Не столько нему, сколько тому, что эта «правильная» мысль родилась внутри меня. Она не была стандартной фразой из набора окружающих, психотерапевта и прочих, пытающихся вызволить меня из болота чувств. — Может, — я протягиваю Аккерману чашку любимого кофе и наблюдаю за реакцией, — может, ты и сам помнишь, потому что первым показал мне. Смотровая площадка загородом. Она немноголюдная, туда практически никто не наведывается.       Он смотрит на кофе, во взгляде проскальзывает притуплённое удивление. Делает глоток и улыбается. На душе становится легче. Самую малость. — Мой любимый, — еле слышно отмечает коротышка. — Что касается смотровой, я её помню. И помню, что никого туда не приводил. Мне жаль.       Кто бы сомневался. — Прекрати жалеть, Аккерман. Либо делай это про себя, — выходит довольно грубо. Аккерман сжимает губы в тонкую полосу. Интересно, чем он занимался те полторы недели, пока меня не было на занятиях? Мы с ребятами условились, что при мне тема коротышки не поднимается. Соответственно, я в полном неведении. — Чем занимался все эти дни? — мы смотрим друг на друга, оглашая одинаковый вопрос. — Начни ты. — Ну-у-у, — тяжело вздыхая, я перебираю события прошедших дней, — я просрала все сроки сдачи работ заказчикам. Кто-то пошёл навстречу, кто-то нет. Ходила на терапию, работала. — Терапия всё та же? — Угу, групповая по поводу, ну, сестры. Это ты точно знаешь. И индивидуальная, — я закатываю глаза и улыбаюсь всему, что говорю, — из-за всего, — очерчиваю воображаемый круг в воздухе, — этого. — Меня? — Тебя. — Помогает? — ответ не очевиден? — Как видишь, пока не особо. По крайней мере, пока не встретила тебя впервые после долго перерыва была полностью уверена в позитивном исходе, — и неважно, что меня готовили к тому, что всё может пойти через жопу, — как видишь, ничего счастливого не произошло. Твой ход. — Предпринимаю попытки вернуться в былую форму, — и что-то ещё. Очень предсказуемое. Я пропускаю всё сквозь уши.

12 марта, школа Святого Патрика

      Практически середина марта. Из подвижек только учёба и восстановление былой физической формы. Если подвижкой в отношениях с очкастой можно считать ежедневное передёргивание на неё, то здесь можно поставить плюсик. Я просто не могу подрочить на кого-то другого. Половая дисфункция – последнее, чего я ожидал в качестве осложнения после поцелуя со льдом.       Нас с Ханджи разделяет только проход между партами. Скрючившись, она сидит, упершись головой в руки, которые служат своеобразной подушкой. На ней чёрный костюм. Серьги в ухе. Один прокол на мочке и два на хряще. Я помню лишь один. Волосы привычной длины, всё в том же небрежном хвосте. На запястье еле виднеется браслет, украшенный камнями.       К чему всё это? Доктор посоветовал уделять внимание деталям. Обращать внимание на то, что изменилось в образе друзей, семьи и очкастой, статус которой пока остаётся под вопросом. Стоит последней повернуть лицо в мою сторону, как я подмечаю – новая оправа.       Я хорошо помню, что Ханджи была единственным человеком в моей жизни, который менял очки практически каждый сезон из-за оплошностей по типу «села, легла, села». Интересно, что случилось в этот раз?       — Новая оправа? — я жестом указываю на очки, произнося это в пол голоса. Зоэ кивает. — Не идёт.       Четырёхглазая закатывает глаза, выставляя средний палец. Её губы растягиваются в улыбке, а на лице замирает мартовский закат.  — Поможешь мне с физикой завтра? — мне и правда нужно немного помощи, чтобы нагнать материал по важным предметам, но это не единственная причина.       Возможно, если мы с Зоэ переспим, что-нибудь изменится. Ни я, ни она ничего не потеряем, если проведём ночь вместе. Единственное – всё это звучит очень по-ублюдски. — Только учти, что физикой мы будем заниматься не в горизонтальном положении и не дома, а в школьной библиотеке, — ожидаемо. — Я думал, ты заинтересована в том, чтобы я всё вспомнил. — А ты заинтересован в том, чтобы потрахаться, да? — Глупо отрицать. Всё же секс – это какие-никакие импульсы и чувства. — Пинок по яйцам – тоже замечательный импульс и проявление любви, — я пытаюсь сдержать смешок. Она всё та же. По крайней мере, такой она осталась в моей памяти. — Если тебе нужен секс, то можешь обратиться в фан-клуб Леви Аккермана. — Да? Я думал, ты тоже в нём, — проблема в том, что я обращался. — Не думай, что отшибленная память поможет тебе переспать со мной. — Врушка.       Перешёптывания прерываются звонком, окружающие ретируются из класса с поразительной скоростью. Ханджи лениво отлипает от парты. Щурится из-за солнца. — Хочешь откровение? — я угукаю, присаживаясь на парту. — Я до сих пор люблю тебя, Леви. Даже после всего того дерьма, что выслушала в больнице и в школе. Хочу ли я тебя? Да, хочу. Готова ли я переспать с тобой? Нет, Аккерман, я не готова. Из-за обиды? Определённо. Но не одной обидой я могу апеллировать. Вот только нет у меня сил для того, чтобы разжёвывать все чувства ещё и для тебя.       В воображаемом чек-листе рядом с пунктом «взаимное физическое влечение» появляется галочка. На прямое признание в любви я не обращаю внимания. Пока не могу. — Как я могу помочь? — Я не знаю. Тебе никогда не разбивали сердце. Лучшее, что ты можешь сделать сейчас – помочь себе. — Моё разбитое сердце смогло бы помочь? — Ты бы понял меня. На процентов, может, десять? Пятьдесят? — она пожимает плечами. Вздыхает, вытягиваясь в полный рост. — Аккерман, — выдерживает паузу, — я порядком устала. Меня ждёт работа, затем ещё работа и домашка.       Естественно. Естественно, её ждёт работа. Если бы ты не мямлил и предложил поехать на площадку парой фраз раньше, ответ был бы другим. Очень самоуверенно, но вероятность есть. Точнее была. Сейчас я этого не узнаю. — Подвезти на работу?       Она отрицательно кивает головой, поджимая губы. Говорит что-то о велосипеде, пока я стою в полной растерянности и осознаю: Ханджи Зоэ отталкивает меня. Держит дистанцию. Взращивает в себе равнодушие и холод. Выстраивает стену. — Что ж, до завтра. — С-стой, — я прочищаю горло, голос звучит довольно жалко, — может, обнимемся на прощание? Мы же не враги, правда?       Без лишних слов она обвивает мою шею руками. То ли действительно желая этого, то ли из желания быстрее уйти.       Буквально несколько секунд. Я чувствую тепло её тела через рубашку, чувствую её грудь, тихое дыхание и аромат. Аромат, который… который я улавливал дома, открывая шкаф с вещами. И вот она уходит, не сказав ни слова напоследок, но попрощавшись жестом. Возможно, её глаза были на мокром месте и голос дрожал. Она становится всё дальше, отблески золотого часа на растрёпанных волосах и наушники, которые Зоэ спешит надеть. Силуэт, облачённый весенним солнцем, пропадает в тени. — Красивая, — вздыхая, шепчу я. Не верю собственным ушам. — Да ладно, она объективно красивая, — очередное оправдание.       Часом позднее я оказываюсь в апартаментах, полный надежды что-нибудь вспомнить. — Н-да, — я откидываюсь на подушку, закидывая ноги на кровать. Ладони касаются глаз, — ни касания, ни запах. Ни-че-го. Возможно, нужно было согласиться на пинок.       Поморщившись от фантомной боли в яйцах, я тянусь к телефону. «Надеюсь, ты свободен сегодня вечером?» – сообщение улетает Чёрчу. «Вполне Скажи, ты хоть чтото вспомнил?» – ответ не заставляет себя долго ждать. «Не уверен, но нужна помощь, чтобы ЧТО-ТО вспомнить» «зануда, я весь твой и уменя есть отличная идея. тебе НЕ понравится», – в данных реалиях звучит воодушевляюще.

***

— Привет, пап, — я прохожу в новый цветочный, сопровождаемая звоном дверного колокольчика. — Как идут дела? — Привет, родная, — отцовские объятия и поцелуй в лоб. Я утыкаюсь в его грудь. Весь день держалась, а сейчас готова рыдать навзрыд. — Всё хорошо, милая, всё хорошо.       Он говорит не о делах магазина. Вытирает большим пальцем одиноко стекающую слезу с моего лица. — Моя воля, я был бы первым в очереди из желающих вмазать Аккерману. Знаю, что не один такой, — мы усмехаемся. Я шмыгаю носом, проходя к рабочему месту. — Энни сказала, что придёт сегодня.       Девочки, да и парни тоже, стараются не оставлять меня наедине с мыслями. Обычно мы тусуемся дома у Чёрча. Запасаемся выпивкой, играем на приставке и готовим эскиз его будущей татуировки. Пытаемся играть в ненавистную мной дженгу.       Энни и Армин несколько раз в неделю присылают мне упаковку разных пирожных и дрип-пакетов из любимой кондитерской.       Окружена друзьями, семьёй и заботой, от того не сломлена до конца. Да и предложение переспать от коротышки точно не задело меня за живое. Скорее заставило самую малость покраснеть и оттого быстрее уйти. — Ты решила что-нибудь по поводу поездки? — Чёрт… Ну, скорее да, чем нет. Всяко лучше, чем сидеть на одном месте, верно?       Папа довольно кивает, показывая рабочий план на сегодня. Поставка, замена воды и несколько заказов. Меньше обычного, что вполне объяснимо. Перед праздниками всегда затишье.       Ближайший час проходит за сборкой букетов. Отец уехал в офис. Энни обещает быть с минуты на минуту. Уведомление на планшете сообщает о новом заказе. — Ну ничего себе… аж на две тысячи баксов, — кажется, кто-то облажался и теперь пытается загладить вину. Или же просто дарит от большой любви. — В одиночку мне такую охапку не собрать.       В ожидании Леонхарт я перепроверяю заказ, чтобы убедиться, будто пятьдесят тёмно-фиолетовых гортензий мне не привиделись. Покупатель сам получит заказ и комментариев к оному нет.       Чисто гипотетически…