Sorry, I'm not into short guys

      День рождения Леви Аккермана. Поистине прекрасный и как нельзя подходящий для того, чтобы напиться, накуриться, спьяну искупаться голышом в бассейне. Заняться сексом, позабыв о защите. Возможно, спалить дом. Вариантов развития событий – великое множество. От того, что было сказано ранее, до простого и тихого празднества в кругу ближайших друзей.       К счастью, а может, и к сожалению – ближайшие друзья выбрали вариант «ранее». 

***

— Как такового плана нет, но есть, — Фарлан начинает отсчёт, поочерёдно оттопыривая пальцы, — первое – алкоголь, второе – вся химия, что разрешена штатом Нью-Йорк, третье – количество людей, э… эта переменная мне неизвестна, но, допустим, сотня.  — Сотня? — Аккерман не фанат больших скоплений пьяных людей, поводом сбора которых становится он. — Только не говори, что ты со школьного компа сделал спам-рассылку для «всех» со словами «шмаль, пиво и голые сиськи по адресу…» — Именно! — Чёрч щёлкает пальцами присвистывая, — Вряд ли мистер Смит придёт, не переживай на счёт этого. Он уже отвесил мне пару подзатыльников.        Профилактическая работа проведена за меня, комментарии излишни. Могу лишь улыбнуться, да и только. Ладно, не только. Могу в сотый раз сказать Фарлану спасибо за организацию, ведь сама не приложила к этому никаких усилий. Сейчас они всецело направлены на выполнение заданий от психотерапевта и заполнения дневника, словами «Дорогой дневник, эта Стейси из класса по музыке такая сука…»  — Как твой Кавасаки? — полушёпотом начинаю я.  — О-о-о, он в пути. Как только этот красавец будет дома – я буду пищать в трубку и писать кипятком, как мои маленькие фанатки.  — Будь аккуратен, прошу, — рука ложится на плечо друга. Губы поджимаются и вместе с ними внутри что-то закручивается неприятным узлом. — Всё, что связано с транспортом… сам знаешь, — я грустно пожимаю плечами.  — Конечно, — ладонь светловолосого ложится поверх моей.  — За ручки держитесь значит? — Магнолия, выпорхнувшая из душа, заставляет обоих подпрыгнуть. — Секретничали?  — Да, обсуждали, почему бы нам не устроить оргию Аккерману в качестве подарка?  — И-у, я не буду спать со своим братом. Я и на член то его не очень хочу смотреть, знаете ли.  — Звучит так, будто тебя заставляли смотреть на его член.  — Слишком много членов, — от стука в дверь подпрыгивают трое. По ту сторону раздаётся голос Энни. — Можно добавить ещё один?        Изабель без всякого стеснения (собственно, что мы с Фарланом там не видели?) отбрасывает полотенце в сторону, ускоренно натягивая джинсы и первую футболку, что попадает под руку.        Парочка представителей чистой арийской… блондинов оказывается на пороге комнаты.        Затем следует краткий блиц по предстоящему празднику и мы, наконец, направляемся в пригород Нью-Йорка на фургончике из «Скуби-Ду». Уединённый дом со всеми благами цивилизации и атрибутами, необходимыми для вечеринки. И никаких соседей с маленькими детьми. В принципе никаких соседей.  — Проясню ещё один моментик: как вы заметили, среди нас есть один ви-ай-пи гость, что пристёгнут ремнём безопасности.  — Гнома тяжело не заметить, Чёрч.  — Запомните, этот гном – наш талисман в эту ночь. Бережём его как… как огонь этого, — парень затягивается, попутно выворачивая руль одной рукой, — Прометея, во.  — Это было крайне интеллектуально, — в зеркало заднего вида я вижу, как Энни хмыкает, улыбаясь уголком губ, — растёшь над собой. В отличие от гнома. Про именинника шутить не буду.        Неловкие улыбки и хохоток Изабель заполняют машину. Всё лучше, чем пердёж Фарлана.  — Никому не отдавать гнома. Поняли? Я добывал его потом, кровью и несколькими сотнями. Берегите его так, как восьмиклассницы свою девственность. Хотя… так лучше не берегите.  — Забудь, что я сказала минуту назад, — Леонхарт закатывает глаза.        Ещё несколько слов, посвящённых гному и вот она, подъездная дорожка к обители грехов на эту ночь.       Ребята рассеиваются по дому, оценивая готовность и закрывая двери комнат, которые не нуждаются во внимании незнакомцев. Фарлан вручает мне ключ от мансардного этажа с явным подтекстом, и я удаляюсь на улицу.        Удивительное спокойствие и умиротворение. Действие нейролептиков поистине уникально. Из минусов, ни травы, ни алкоголя мне нельзя. Но от одной бутылки сидра и пары тяжек я явно не словлю галлюцинации, верно?        Коротышка дал бы мне по шее за такие мысли.  — Лёгок на помине, — на экране мобильного высвечивается уведомление.  Постепенно безобидное пиво в руках школьников сменяется напитками крепче. Хватает буквально тридцати минут, чтобы услышать первые «бомбочки» с заднего двора. И меньше пяти, чтобы увидеть – одежды на купающихся нет.        Ретро камера в руках Магнолии и трубка мира, чередующаяся с бонгом. Редкие вспышки и пелена от дури перед глазами. Хохот по поводу и без. Количество шотов увеличивается вместе с промилле в крови.        Аккермана не видно. Трафик Нью-Йорка не отпускает. Не отпускает и трава.  — Ещё минута без кислорода, и я начну блевать, — в попытке перекричать музыку, я обращаюсь к Энни. Кивок и наша троица змейкой продвигается к ближайшей уборной. — Давайте, ребятки, кыш. Потерпите до другой свободной кабинки, — парочка без вопросов ретируется, освобождая пространство для нас. — Господи, откройте окно. Я сейчас обрыгаю здесь всё.  — Без удовольствия присоединюсь, — я морщусь, прикрывая нос и рот ладонью.  Резинки, обоссанный стульчак и сперма. Будь я клининг мастером бежала бы, сверкая пятками. Уборка встанет Чёрчу в стоимость новенького Кавасаки.  — Этот придурок всё же купил мотоцикл, — в принципе, удивления от того, что Магнолия знает, нет. — Не поверю, что он заработал в кофейне пятьдесят кусков, — правильно. Он одолжил их у Аккермана, слёзно поклявшись жопой, что отдаст всё, как только получит доступ к трасту. — Не смотри на меня так, будто я что-то знаю, — отмахиваясь, я тянусь к телефону. — Проехали. Лучше скажите: у Фарлана ещё есть шанс стать нормальным? — девушка усаживается на сливной бочок, упираясь локтями в колени.  — Как только протрезвеет, — Энни занимает место на бортике ванны.  — Я про общее состояние. Не деля на трезвого и пьяного. Иногда он кажется мне таким раздолбаем, — поглядывая друг на друга с улыбкой мы с Леонхарт мысленно соглашаемся с Изабель. — Шанс, что он достигнет апогея своего здравомыслия к тридцати не равен нулю, правда? Чёрч вроде не тянет на потенциального наркомана.  — Тридцати? — брови взмывают вверх, я удивлённо пялюсь в пол, будто Изабель на нём. — Разговоры о будущем так отчаянно бесполезны. Никого из нас я не представляю с этой цифрой в документах. В голове не укладывается, ещё полгода и мы разъедемся. Дальше даже додумывать не хочу.  — Всё когда-то заканчивается. Дружба, любовь, деньги. Лучше… наверное, и впрямь лучше не думать о том, что впереди. По крайней мере, сейчас. Сейчас точно не время думать о том, что мы когда-то перестанем общаться.  — Если это произойдет?  — Мы были прекрасным этапом и воспоминаниями в жизни друг друга, — блондинка пожимает плечами, сопровождая всё грустной улыбкой.  — Мне не нравится, что наш разговор перетекает во что-то трезво-осознанное. Завязывайте, — Магнолия корчит рожицу.        С трезво-осознанным и впрямь покончено. Виновник торжества прибыл и мне хочется выцепить его как можно скорее.        Сквозь порядком опьяневших подростков, подпевающих Дрейку, я проскальзываю в сторону Леви.  — Ну наконец-то, — обнимая Аккермана со спины, я оставляю поцелуй на щеке. Парни напротив застывают и лишь после немого «пиздуйте», с улыбкой на лице и понимающе кивая, скрываются из вида.  — Господи, ты зрачки свои видела? — его губы в улыбке накрывают мои.  — Отчитаешь меня в следующий раз. А теперь – пошли.        Глаза щиплет от туши, перед ними по-прежнему лёгкая дымка. Благо, шум празднующих становится тише с каждой ступенькой, ведущей на мансардный этаж дома. На один раздражающий фактор меньше. Из приятно раздражающих только невыносимое желание быть отчитанной членом по губам.       Я чувствую его взгляд на своих бёдрах. Читаю мысли, в которых идея «почему вместо моих рук на её заднице какая-то юбка» – лидирующая. На втором месте корсет, умоляющий быть развязанным.        Ловко проворачивая ключ, я толкаю дверь и скорее тяну Леви к себе. Пропуская официальную часть, в которой желаю счастья, здоровья и наоборот.          Губы в поцелуе. Мои ноги обвивают его талию, и юбка задирается так, будто её и не было. За несколько мгновений я оказываюсь прижатой телом Аккермана к матрасу. В попытке нащупать выключатель потенциального источника света последний с грохотом валиться на пол. Поцелуй прекращается лишь на мгновение.  — Одной Луны нам недостаточно? — его шёпот сливается с глухими отголосками музыки. Из-за плеча открывается вид на яркий спутник. Спутник Земли и грядущего секса.       Расплываясь в улыбке, я возвращаю губы коротышки на место. Ладони резво скользят по телу, задирая футболку. Скользят по выступающим венам и мышцам.        В те редкие моменты, что нам с Леви удаётся провести в апартаментах, я заставляю ходить его без футболки. Будоража свою половую конституцию и готовя очередную отговорку, почему сроки школьного проекта сдвинулись.        Стоит пальцам коснуться сосков, как коротышка отпрядает словно жертва насилия.  — Пожалуйста, — возмущённый скулёж. Я бегло оцениваю еле заметные следы засосов на бледной коже, которые просят повысить контрастность. — Хотя… почему я вообще спрашиваю?  — Б-блять, — несколько проворных движений и положение тел меняется, — удивительная манёвренность и ловкость под травой. Не кус… ай! — Сосательный рефлекс работает одинаково для всех, — язык и губы возвращаются к тяжело вздымающейся груди коротышки.        Пальцы расправляются с молнией джинс тут же сталкиваясь с налитым членом. Пожалуй, подобные столкновения – любимые.       Я медленно спускаюсь всё ближе к цели. Оставляя на пути засосы и заглаживающие вину поцелуи. Стоит ладони проникнуть под ткань белья, как Аккерман тут же подминает меня под себя. — Дамы, вперёд.       Распухшие, влажные и приоткрытые губы. Румянец на щеках и удивительное тепло ледяных глаз. Аккерман касается губами каждого колена, продолжая оглаживать мои ноги и держа зрительный контакт.        Невыносимо. Я вбираю воздух, пытаясь восстановить дыхание.        Ладонь парня плавно оказывается на внутренней стороне бедра держа путь всё выше. Крайне невыносимо.       — Хочешь, чтобы я развёл их силой?  — ляжки рефлекторно зажимают руку.  — Возможно, — пиздец, как невыносимо! — возможно я хочу, чтобы между моих ног была не твоя рука, а-а-а, не знаю... язык?   — О, так это тот самый момент, когда лицо именинника оказывается в торте? Оригинально. В твоём духе, — лунный свет очерчивает широкую улыбку на лице парня. — Надеюсь, в комнату не ворвётся Фарлан с камерой и хлопушкой.  — Ты невероятно болтлив. Приступай к торту, — я киваю вниз, ослабляя хватку. — Даже не споёшь «С Днём рождения…»?  — Нужно петь в процессе.        Без лишних вопросов мужская ладонь скользит по влажной коже к белью, без преувеличения, промокшему насквозь. Словно кот, Леви отирается о мои бёдра языком прокладывая дорожку к «пункту назначения». Несколько укусов, несколько засосов и остатки самообладания теряются в тумане возбуждения.        Его горячее дыхание замирает рядом с не менее горячей и мокрой промежностью. Выдерживает паузу… чёрт. Значит, я не получу желаемое так быстро, как хочется.  Пальцы цепляют бельё, но не спешат стягивать. Вместо этого они вовсе отступают в сторону ягодиц и сжимают последние. Изводящие поцелуи через кружевную ткань. Мягкие и настойчивые, ласковые и наполненные желанием поскорее отведать то, что скрывает нижнее бельё.   — Л-леви, если я торт-мороженое, то от меня скоро ничего не останется, — от безобидных поцелуев я ещё не кончала и уверена, что не кончу. Так что лучше коротышке перестать целовать мои стринги.        Мой прокуренный генератор мыслей в голове решает выдать нечто удивительно оригинальное.       Шоколадный, сука, торт. Два слова, заставляющие меня сменить стоны на истерический смех.  — Н-не… не обращай, — задыхаясь и хватаясь ладонью за пресс я пытаюсь прийти в себя. Только я смирилась с тем, что коротышка видел мою задницу буквально со всех ракурсов, как вдруг мозг решает дополнить аналогию с тортом-киской ещё и шоколадом. — Это всё трава, — и влияние Фараона Чёрча с вечными шутками про дерьмо. — Спасибо, что смех пришёлся не на момент, когда я снимаю штаны. Пришлось бы отмываться от этого позора в кабинете психолога.  — Прости, — я виновато сжимаю губы в улыбке, попутно унимая смех. Ладонь ложится на глаза.  — Дыши, — горячие губы касаются руки. Я снова чувствую, как член парня вплотную прилегает к промежности, — дыши. Смех лучше слёз во время секса, правда?  — Думаешь, плакать после секса прерогатива мужчин?        Вопрос остаётся без ответа. Веселье сходит на нет, дыхание восстанавливается на столько, на сколько ему позволяет Леви, ведь губы последнего тут же накрывают мои. Он нежно углубляет поцелуй, проталкивая язык внутрь. Неосознанно вжимается в меня, сжимает бедро. С каждым мгновением движения становятся резче и грубее.  — Они сами себя не снимут, — разрывая поцелуй я жадно хватаю ртом воздух. Приятное тепло перерастает в болезненный спазм – верный признак того, что пора засунуть в меня хотя бы пальцы.        Аккерман игнорирует. Похоже, он решил оставить на моей шее количество засосов равное его возрасту. Целуя, кусая, зализывая места кровоподтёков. Спускаясь к груди и проводя всё те же манипуляции, что я с его. Ниже и ниже. Покрывая низ живота мягким обилием поцелуев.  — Прошу, не тяни.        Леви сдвигает мокрую ткань белья зубами в сторону на столько, на сколько это возможно. Язык медленно проходит по половым губам, подбираясь к месту, в котором коротышка стремится быть как можно чаще.        Тело просит о большем. Мучительный спазм. За ним ещё и ещё. Но стоит Аккерману коснуться клитора, как боль уходит. К лёгким поцелуям наконец присоединяется язык, в робости которого ощущается нежность и забота. Одно непродуманное движение и удовольствие сменится болью.  — Нужно было отлизать тебе ещё на Корсике.   — А? — буква растягивается, превращаясь в стон. К языку присоединяются сразу два пальца, с натугой входя внутрь. — Т-ты, господи...   — Приятно слышать, — медленные движения сменяются интенсивной работой кончика языка. Будь под рукой ещё и вибратор, я бы могла рассчитывать на один из ярчайших оргазмов за всю мою кроткую сексуальную жизнь.         Шум в ушах мешается с музыкой, чья громкость растёт ежесекундно. Я выгибаюсь и мычу, запрокидывая голову в ожидании скорого вознесения.  — Не так быстро, — лёгкий холодок оказывается там, где мгновение назад были губы Аккермана.  — Леви, я сейчас драться начну, — недовольство в голосе и полное отсутствие оного напротив. Хитрый взгляд, ладони, скользящие от талии к бёдрам. Наконец пальцы цепляют нижнее бельё, но стоит коротышке завидеть проблеск надежды в моих глазах, как руки движутся в противоположном направлении. — Аккерман! Я оттрахаю твоё лицо, если ты сейчас же не сделаешь это с моей вагиной, клянусь, — в ответ на мой писк с губ парня срывается смешок. Я фыркаю, готовясь к немедленному десанту промежностью на невероятной красоты лицо.        Леви опережает. Заткнуть один рот другим – универсальный выход. Особенно, когда дело касается меня. И вот пальцы Аккермана вновь скользят под ткань кружевного белья. Проходят по намокшим складкам, подбираясь к клитору. Подавляемый поцелуем и протестующий стон срывается с губ.     — Л-леви, — в ответ на шёпот, перерастающий в скулёж, парень сжимает бедро, — у моего терпения есть границы.   — У меня нет резинки, — сегодня двадцать пятое декабря, а не первое апреля, придурок, — да-да, такое тоже бывает.  — Ты серьёзно не взял резинки, зная, что, первое, — я демонстрирую один палец, — сегодня твой День рождения, — добавляю ещё один, — второе: я слила столько бабок, чтобы моя промежность гладкостью напоминала каток и ты говоришь, что у тебя нет резинок? — Можешь просто отсосать мне, — чуть ли не хрюкнув от столь художественного сравнения, шепчет коротышка.   — Окак, — голова вжимается в подушку, я недовольно надуваю губы. — Более романтичного предложения отсосать мне ещё не поступало.   — Много поступало? — усмехаясь, парирует Леви. Не дожидаясь ответа, добавляет, — Может, есть в машине. Я схожу.  — Подожди. Где-то здесь сумка Энни, — оперативно ринувшись в угол с вещами, я ищу предотвращение потенциальной беременности.  — Надеюсь, с их презервативами не передаётся желание стонать «папочка». 

***

— Кислород. Потрясающе, — протягивает Чёрч. — Что ж, джентльмены, пледа для вас у меня нет, так что усаживайтесь, как хотите.  — Я тут хотел спросить, — приземляясь на козырёк крыши я вспоминаю про немого свидетеля сексуальных похождений. — Гном, что лежит на мансарде. Для чего он?  — Ничего хорошего на ум не приходит, — Армин оказывается рядом, тут же переходя в положение лёжа.  — Часть вечеринки. Разобьём его чуть позже.  — Я что… вырасту после этого ритуала?  — Да хер его знает, — Фарлан усмехается, перекидывая ладонь на моё плечо. Кислород мешается с отборнейшим перегаром. — Бро, вот ты такой… такой охуенный. Ходячее, как его, бля. Д-да, с-сука. Короче, есть ведь байка о том, что девушки любят шкафы под два метра ростом и весом кабана.  — Сколько весят кабаны? — еле слышно доносится со стороны. Блондин, съёжившись погружается в сон, моментами выдавая что-то нечленораздельное.  — А? Да похер. Короче, ты – Леви, противопоставление этого, — разбивая «противопоставление» на слоги, выдаёт Чёрч, — полная противоположность, понимаешь? От тебя девчонки ссутся кипятком. Ты хоть иногда заходишь в Инстаграм? Чёрт, я уверен, что есть кружок по интересам, в котором девочки пишут рассказы о том, как было бы круто стоять перед тобой на коленях.  — Это называется фанфики.  — Спасибо, Сири, — Армин хмыкает, расплываясь в улыбке. — К чему я это, думаешь ты, — во мне столько водки, что я стараюсь особо не думать, — к тому, что ты, мой друг – самый чертовски привлекательный засранец в этом штате. Привлекательный, да ещё и умный, да ещё и списывать дающий. За какие заслуги мне достался такой фулл-хаус?        Только не говори «люблю тебя», только не говори.  — Я люблю тебя, бро, — только не плачь, хотя бы не плачь. — Сука! Да я сейчас расплачусь, мать твою.        И он реально... плачет. Скупые мужские слёзы вообще не скупые. Ещё немного и филиал Ниагарского водопада будет прямо здесь. — Это каминг-аут? — осоловевший взгляд Арлерта направлен на нас. — Я тоже люблю вас, парни.  — Ладно, — усмехаясь, я присоединяюсь к групповому каминг-ауту. Если бы не ребята и, в частности, Фарлан, происходящего бы никогда не случилось. Оказывается, крупные вечеринки не настолько плохи.           Оказывается, пробовать что-то новое – не значит рушить стены своей зоны комфорта. Это возможность расширить её.

***

— Не ссы, отпидорасим этот дом завтра. Вызовем клининг. Дело, э-э-э, — одним взглядом оценить масштабы трагедии довольно трудно, — пары тысяч, думаю. Может, десятков...       Остаётся только лицезреть, как со второго этажа огонь перекидывается на первый. Как кто-то окрашивает припорошённое снегом подобие газона рвотой. Кто-то продолжает весело хохотать, попутно всасывая остатки спасённого алкоголя. Продолжает резвиться в бассейне.        Приходят все к одному.        Перед домом образуется настоящий уличный кинотеатр. Вусмерть пьяные и заботящиеся о них более трезвые рассаживаются по бамперам либо крышам имеющихся машин. Кутаясь во что попало, каждый из них пытается вызвать Убер.        Ханджи усаживается на бампер машины Аккермана, укутанная в куртку парня. По обе стороны оказываются Энни и Изабель. Все трое потирают глаза, размазывая остатки... собственно, макияжа на лицах давно нет. Зоэ протирает заляпанные очки тканью юбки.  Парни составляют компанию девушкам, садясь перед ними. Хэдлайнеры торжества живы и здоровы. С подозрением на грядущее алкогольное отравление, но всё же здоровые здесь и сейчас.        Кинематографичный и немой момент сожжения места преступления нарушает Чёрч. — Т-типа... типа, ну, хорошо, что это был н-не твой дом, — зажимая между губ мокрый косяк, Фарлан похлопывает Аккермана по плечу. — Дерьмо.  — Это разлетится по Интернету, — из уст Аккермана это звучит до боли равнодушно. В голосе не чувствуется ни сожалений, ни отчаяния. Кажется, вообще ничего. Пустой взгляд в никуда, в котором можно увидеть лишь отражение пламени. — Хорошо горит... — голос Зоэ доносится с галёрки.  — У нас остались сухие косяки? — слегка окосевший взгляд Чёрча в сторону друзей. — Чё уставились? Я собираюсь выкурить всё. До последнего цента.  — Не понимаю, почему он ещё способен складывать слова в предложения, — искреннее удивление в глазах Леонхарт отчасти напоминает осуждение.  — Хорошая получилась пиар-кампания перед соревнованиями, — отпивая из бутылки с водой львиную долю, заключает Леви. Всё ещё без намёка на сожаления.  — Станешь рекламным лицом какой-нибудь крутой страховой, — склонив голову к плечу, подытоживает блондин. Аккерман усмехается.  — Спасибо вам. Это было, — есть нужда подобрать какое-то особенное слово или толкнуть речь? — охуенно. Только не лезьте с объятиями. Сегодня мои границы нарушили примерно с сотню раз.        Естественно, «не лезьте» срабатывает катализатором к групповым объятиям. — Свободнее, чем сейчас мы уже не станем, поэтому... домом больше, домом меньше, друзья. Отставить любые зарождающиеся сожаления. Никакой стерильности, пока мы можем себе это позволить, — время для подбадривающей речи русоволосого. — Господи, мы ведь когда-то, типа, женимся, разведёмся, у нас дети появятся, прикиньте. — Именно в таком порядке?  — Да к чёрту порядок. Пока я могу хоть на пол шишечки трахать этот порядок, выжму из члена всё до последней капли.  — Это было отвратительно!  — Но тебе понравилось, скажи?  — Ага, пока ты не начал говорить о капельках и члене... Но, — Энни задумывается, прикусывая губу, будто не хочет говорить, — разве университет не должен быть чем-то ещё более ярким и таким же беззаботным как то, через что мы проходим сейчас?  — А то. Можно спокойно покупать бухло, но удостоверение личности Мактрахера, которое сделала мне Хан, я буду показывать детям и внукам.        Через сорок минут на место празднества прибыли родители каждого из ключевых действующих лиц. Кортеж “Отцы и дети”, где первые были отчасти шокированы, но ни проронили ни слова и вторые, без намёка на трезвость и малейшую ясность, двинулись в разные точки Нью-Йорка.        Чёрный аутбек семейства превратился в караоке на колесах. Общая усталость, опьянение двух видов не отняли у очкастой ни толики энергии. Одна песня Джастина Бибера сменялась другой на протяжении двадцати минут. Настал момент кульминации – та самая песня. Ханджи знала её настолько хорошо, что в любом состоянии могла исполнить даже соло Лудакриса.        Что же отец? Отец смиренно, с оттенком улыбки подпевал дочери. Жалеть о том, что произошло, нравоучать? Не время. Этот день, цепочка событий – не то, о чём пожалеют родители и их дети. Это часть взросления, если так можно сказать, и день, когда Фарлан Чёрч лишился своего трастового счёта.       Семейство Магнолия-Аккерман добиралось домой в тишине. Почти. Последнюю нарушал лишь редкий храп Изабель, уснувшей на плече брата. Леви пристроил голову на сестре и также погрузился в сон, ни сказав родителям ни слова.        Без комментариев оставили и отца Энни. Будь Арлерт трезвым, возможно, смутился и попросил прощения, попутно пытаясь хоть как-то оправдать состояние Леонхарт. Сил у парня хватило лишь на ухаживания за в слюни пьяной девушкой. Несколько остановок для прочистки желудка. Парочка бутылок водой, которая кажется святой. Несколько таблеток от грядущих последствий, кофта Арлерта, тёплые объятия. Девушка мирно уснула на коленях последнего.        Все эти действия были для отца Леонхарт ценнее любых слов.        Что до Фарлана Чёрча. Его мать пришла в ужас, но не от вида сына, а от осознания – вечеринка встанет семье в условную покупку дома. Сын лишь с гордостью уселся на заднее сиденье машины, расплываясь в улыбке.  — И сколько их было? Людей, — доносится с водительского сиденья. Отец поправляет зеркало заднего вида, бросая, не транслирующий ни одной эмоции, взгляд на сына.  — Около двух сотен.  — Горжусь. «— О-о-о, погода на улице ужасная, но огонь так восхитителен, и так как нам некуда идти, пусть идёт снег, пусть идёт снег, пусть идёт снег,» — голосовое сообщение Чёрча улетает в групповой чат.

Три недели спустя. Чемпионат четырёх континентов

      Вот и он. Леви Аккерман, заставляющий не в сотый, но точно в десятый раз задуматься о том, насколько хорошо я знала его всё это время.        Такой хрупкий и нежный. Явно не соответствующий тому образу, что даже близкие могут видеть каждый день.        Нас ждёт программа – откровение? — Классная кофточка, — звучит настолько тихо, насколько позволяет обстановка.  Я заправляю выбившуюся прядь волос за ухо. Смущённо смотрю куда угодно, но не в его глаза. Чувствую, как румянец охватывает щёки. Леви замечает это. Прохлада ладоней Аккермана накрывает мои руки.  — Считай, я на финишной прямой, очкастая. Помнишь про своё обещание? Молчание и улыбка. Наконец решаюсь взглянуть в глаза Аккермана. Щурюсь, склоняя голову вбок. 

«Чтобы тебе такое ответить, любовь моя?»

      Никаких колкостей на ум не приходит. Несвойственно для меня.  — Леви, готовность две минуты, — отвлекает Брайан. Леви кивает, попутно смахивая непослушные тёмные прядки со лба.  — Помню, — всё также тихо и глупо улыбаясь, отвечаю я. Аккерман щурится, будто ища подвох и пытаясь прочесть мысли. Сдаётся и приникает губами к моим костяшкам, не разрывая зрительного контакта. Кажется, в этом простом и столь интимном знаке он выразил всё то, что хотела бы сказать я.  — Люблю тебя, — Леви выдыхает это прямо в ладони, заставляя сердце трепетать. Это «люблю» напоминает мне ту ночь, когда я впервые сказала ему о том, насколько красива Луна.  — И я люблю тебя. Удачи.        Вот так немногословно, но более чем понятно. Глазами, улыбкой и касанием мы выразили друг другу всё, что необходимо прямо сейчас.        Силуэт парня плавно удаляется к тренеру. Минута, голос диктора представляет публике не нуждающегося в том, Леви Аккермана.        Завершающее показательное выступление, им коротышка подтвердит: золото, которое он выиграл более, чем заслужено. Сомнений нет – билет на Олимпиаду в его руках.        Свет потухает, аплодисменты стихают, лишь луч одинокого софита направлен на силуэт парня. Костюм, через который просматривается практически каждая мышца на теле. Но лишь профессионалы и близкие знают о количестве гематом на нём.        Холодный белый свет падает на лицо Аккермана так, что видна лишь его половина. Вторая символично скрывается во тьме. Блеск камней, украшающих белоснежный верх костюма,отражается на изящной шее, оставляя редкие блики на тёмной стороне “Луны”.        Он отталкивается лезвием конька, начиная программу с вращения, переходящего в дорожку. Полупрозрачные, напоминающие крылья, рукава, создают эффект шлейфа, быстро поспевая за хозяином. Они его часть. Часть выступления, программы, хмурого и сотканного изо льда Леви Аккермана. Леви, который, пожалуй, не многих удивил своей победой, но наверняка удивляющий каждого сейчас.        Плавные, отточенные движения, укрытые теплом парня. Это и правда откровение. От эмоций до костюма. Никогда бы не подумала, что коротышке к лицу розовый.   — То ли грустная, то ли счастливая, то ли влюблённая, — Магнолия подбирается ближе, сплетая наши пальцы и укладывая голову мне на плечо.       Влюблённая с тех пор, как впервые увидела Аккермана. — Всё вместе, — не отвлекаясь от выступления, шепчу я. — Мы ведь даже на четверть не можем понять, сколько нервов было вложено и через какую боль он проходил ежедневно. — У братишки невероятная мотивация, — этими словами девушка заставляет на мгновение оторвать взгляд от Леви. Светло-зелёные глаза пробираются прямо в душу. Девушка хихикает.  Я улыбаюсь, продолжая наблюдать за ледовым шоу. И поражаюсь контрасту Каждый раз любуясь коротышкой на льду, поражаюсь тому, какой спектр эмоций он выдаёт, будучи окружённым холодом. 

Из сердца твоего звезда упала

В тот миг от боли дикой я вскричала

Звёзды и Луна – всё для меня пропало. Покинута тобой я в этой тьме, Без света дня я в сумерки попала, В отброшенную сердцем твоим тень.

      Каждый заход на прыжок и его приземление – риск сорваться, оступиться, который я проживаю вместе с Леви.        Аккерман до последнего не раскрывал мне подробностей произвольной программы.  — Всё. Поплыла, — Изабель крепче прежнего вжимается в плечо, желая разделить момент. — Эффект достигнут, братишка.        Принятие, борющееся с отрицанием. Первые робкие шаги на пути друг к другу и своим чувствам. Первое касание, поцелуй, признание и нечто большее. Аккерман через лёд рассказывает нашу историю.        Кажется, более особенной, я не почувствую себя никогда. Сотни тысяч смотрят на него, а он – на меня. Смотрит через этот танец. Через каждое чувственное вращение, прыжок и мягкое приземление.        Смелое предположение – этот прокат не для судей, не для сложных элементов, а для меня. Такой простой, открытой, артистичной и влюблённой. 

Но сердца стук опять во мгле раздался Он слышен рядом, скрытый темнотой, Ты тоже был во тьме, как оказалось…

      Программа подходит к концу. Несколько мгновений Леви проводит, оторвавшись ото льда, в очередном элементе.        Я вдохновлённо и взволновано вытягиваюсь по струнке. Секунда, две, дрогнувшее лезвие конька. Внутри что-то обрывается. Я застываю, застывает и он. По арене прокатывается тихий ужас. На льду моментально образовывается кровавый отпечаток.        “Он всегда жил на грани падения” – перед глазами вспышками проносятся самые яркие воспоминания. В груди что-то сжимается, каждый вдох даётся с тяжким усилием либо не даётся вовсе, будто я не здесь, а под водой, лишающей остатков кислорода и опустошающей разум. 

И я осталась в темноте… с тобой.

Два дня спустя

— Я не думала, что первая поездка в страну мечты окажется такой дерьмовой, — укладывая, наверное, пятый онигири с икрой в корзину, бубню я. Онигири с икрой – лучшее, что придумали японцы. Еще бы икры в них было чуточку больше. — От Кушель до сих пор нет вестей?  — Слушай, начало нашего пребывания было замечательным. Все будет в порядке. Братишка скоро оклемается, и мы вернёмся домой. Вернёмся, и будем планировать следующую поездку. Не такую травматичную, — подкидывая в корзину несколько баночек чего-то безалкогольного, вполне себе позитивно словно пулемётной очередью, трещит Изабель. Позитивно, но не информативно. — Кушель? — выжидающе смотря, уточняю я.  — Ну, типа-а-а, — мотая головой в разные стороны, Магнолия пожимает плечами, — ни-че-го. Она сказала, что мы, вроде как, можем прийти сегодня, но буквально на десять минут.  — И ты молчала?! Аккерман пришёл в себя?        Я чувствую, как девушка пытается увильнуть от ответа.  — Слушай, я просто устала. Понимаешь? Конечно понимаешь, кого я спрашиваю… Я устала, ты устала, — с вымученной улыбкой на лице Изабель вешается мне на плечо, заставляя согнуться. — Просто знай, что я здесь, рядом и обещай мне, — мне однозначно не нравится то, к чему ведёт диалог, — быть такой же Ханджи, какая ты сейчас. И речь не о хмурой и унылой девчонке, поняла?        Ещё утром я увидела очевидное изменение в настроении подруги. Буквально сквозь сон я слышала и видела, как Магнолия наматывает круги по номеру, в одних лишь трусах и футболке. Схватившись одной рукой за голову и довольно быстро печатая что-то. Что-то для Фарлана, я уверена.        Полноценно отлипнув от подушки во второй раз, я обнаружила, как Изабель грызет ногти вместо завтрака. За окном, на удивление, валил снег, не давая лучам солнца добраться до каждого в Токио. Тогда она словно опомнилась, натянула улыбку и предложила поехать в Камакуру на пару часов. Развеяться.        Между нами царила откровенная неловкость, облачённая ещё более нелепыми разговорами и тупыми шутками.        С набитым ртом она громко сказала «Фудзи-сан!» и достала плёнку, затем поларойд.  «— На одно незабываемое воспоминание больше, да?»        Говоря это, я даже искренне улыбнулась, разглядывая фотографию. Улыбка исчезла через мгновение. Изабель плакала, закрыв рот и смотря на меня так, как не смотрела никогда. Ринулась в объятия, продолжая рыдать навзрыд и говорить, что ей очень жаль. Тогда я поняла наверняка, Аккерман не в порядке. Очень. И об этом «очень» знают все, кроме меня.        Отрицая, я начала готовить себя к худшему. Видя состояние подруги, я не стала давить. Не стала выпытывать что-либо у Фарлана. Просто ждала. И в этом ожидании мечтала разбить или разрушить что-нибудь. Жаль, что под руку попалась лишь я.       Наконец, мы вновь оказались в комбини района Тиёда.  — Окей, я постараюсь.        Стук в дверь отвлекает нас от позднего ужина. Мне давно стало понятно, что сегодня с Аккерманом я не увижусь.  — Кушель, — с надеждой в голосе я подрываюсь к выходу. — Добрый вечер, — грустная улыбка, измотанный вид, уставший и одновременно такой мягкий взгляд. Взгляд, заменяющий объятия.  — Привет, милая.         Немые формальности. Женщина присаживается на кровать рядом со мной и берёт за руку. Я не успеваю даже вытереть мокрые от волнения ладошки. Внутри змеёй закручивается неприятное ощущение. Тошнота, содрогания внутри и сотни догадок, из которых одна мигает красным ярче остальных.       Серьёзный удар головой о лёд, после которого Леви не приходил в сознание более двух суток. Ты правда не понимаешь, к чему это могло привести?  — Нет, — словно моему «нет» подвластно изменить хоть что-то, — нет-нет-нет.  — Ханджи, — я вижу, как взгляд Кушель опускается и губы превращаются в тонкую строгую полосу, готовую вот-вот сломаться. Её подбородок подрагивает. Женщина крепко сжимает мою ладонь, — он… он не помнит.  — Нет, — с придурковатой улыбкой на лице, в сотый раз произнеся «нет» и поворачивая головой из стороны в сторону. — Я н-не… нет. Нет, я не справлюсь. Я не справлюсь. Зачем? Зачем В-вы, — слёзы застывают в глазах. Тело немеет, отнимая возможность говорить. И лишь сотни пережитых моментов кадрами мелькают в голове.        В одно мгновение душа становится опустевшим музеем. Его опустевшим музеем. В нём нет воспоминаний о нас. В нём больше нет тебя – Ханджи Зоэ. Ты словно изгнана из Рая, в котором была последние несколько месяцев. Сейчас тебе остаётся лишь одно: разрыдаться, что есть мочи, заглушая отчаянный крик, впиваясь зубами в руку.        Достаточно одного лишь взгляда на Кушель. Достаточно, чтобы она легла рядом, обнимая меня словно родную дочь. Обнимая и целуя в макушку, сжимая руку. Она сдаётся, и я слышу тихий всхлип позади. Всхлип, который заставляет меня взвыть сильнее, затягивая петлю вокруг шеи.        Неужели я теперь никто? Никто в его памяти. Просто размытое пятно. Пустота. Выжженное поле, на котором не осталось и следа.  — Х-ханджи, мы справимся, — дрожащим голосом шепчет женщина. — Ты не одна. Ты не одна, — её слёзы обретают голос. Она держалась до последнего.        Сквозь пелену слёз я замечаю, как в комнату проходит Изабель и ложиться рядом.        Эти слёзы, которые я видела буквально несколько часов назад. Глаза полные боли и сожаления. Она кладёт ладонь на моё лицо, убирая прилипшие пряди.  — Мы рядом, — подавляя рвущиеся слёзы, шепчет она.