Blood for blood

«Любовь — это не просто чувство, это искусство. Оно требует понимания, терпения и бесконечной преданности. Это огонь, который нужно беречь, а не буря, что сметает всё на своём пути. Влюблённость может ослепить, но настоящая любовь делает зрячим. Она не требует доказательств — она просто есть, и её сила изменяет всё вокруг.»

— Антуан де Сент-Экзюпери

***

      Весь мир вокруг перестал существовать. Оставались только они — двое, потерянные во времени, запертые в безумие из-за друг друга.       Дыхание Чимина сбивалось, сердце колотилось так громко, что, казалось, сам воздух вибрировал от этого. Пальцы Чонгука, горячие как лава, скользнули по линии позвоночника омеги, сжимая кожу сквозь ткань. Чимин выгнулся навстречу, словно сам искал этого прикосновения, словно без него не мог дышать.       Чонгук был ненасытен. Поцелуй становился глубже, требовательнее, язык альфы смело проникал внутрь. А руки короля исследовали каждый изгиб тела омеги, выучивая его, запоминая, словно больше никогда не получат шанса прикоснуться к нему.       Чимин застонал в губы Чонгука, его пальцы сомкнулись на широких плечах короля, цепляясь, удерживая, не давая уйти. Губы омеги горели, распухли от жадных поцелуев, а в животе разливалось тягучее, сладкое напряжение.       Чонгук прижал его к стене, закрывая собой от всего мира. Их тела слились воедино, дыхания смешались. Альфа наклонился, скользя губами по его шее, оставляя за собой мокрые, горячие следы. Каждый его поцелуй был обещанием, каждый укус — заявкой на обладание.       — Ты мой, — прошептал Чонгук, голос его был низким, срывающимся.       Чонгук сжимал Чимина всё крепче, его дыхание становилось всё тяжелее, а инстинкты брали верх. Он забывал себя, терял контроль, подчинялся звериной, первобытной жажде. Его руки скользили по телу омеги, сжимали его бёдра, пробирались под ткань ханбока. Чимин судорожно вдохнул, и в тот же миг волна воспоминаний нахлынула на него.       Вспышка. Другие руки. Другие губы.       В глазах Чимина на мгновение всё потемнело. Тяжёлый запах ладана, холодные стены дворца, прикосновения, от которых хотелось исчезнуть. Голос, полный фальшивой нежности.       — Ты принадлежишь мне, — шептал Тэхён, его голос был похож на шелест змеи. — Ты создан для того, чтобы угождать.       Чимин вздрогнул. Весь жар, которым опутал его Чонгук, моментально сменился ледяной дрожью. Воспоминания накатывали, размывая реальность, и вместо горячего дыхания альфы на его коже он вновь чувствовал холодные пальцы Тэхёна, сжимающие его запястья, впивающиеся в его тело.       — Ты мой, моя маленькая ядовитая лилия.       Голос Тэхёна, мягкий, почти нежный, был пропитан ядом. Чимин помнил этот тон — ложную заботу, за которой скрывалась ярость. Помнил, как Тэхён ловил каждый его вздох, каждый невольный отклик тела, делая из него своего пленника.       Он задыхался, его собственная слабость была его клеткой.       «Нет, нет, это было в прошлом.»       Но его тело помнило.       — Ты думаешь, что можешь быть свободен? — голос Тэхёна, пронизанный тихим смехом, эхом отдавался в голове.       Слабость, которую он ненавидел. Беспомощность.       «Нет. Я больше не там. Он не владеет мной.»       Чимин резко дёрнулся, пытаясь вырваться, паника вспыхнула в его груди, словно кислород воспламенил тлеющие угли страха.       — Чимин? — голос Чонгука был обеспокоенным, но его хватка оставалась твёрдой.       Нет, он не мог. Не мог позволить, чтобы его держали так же, как тогда.       — Не трогайте меня! — Чимин с силой оттолкнул Чонгука, вырываясь из его рук.       Он пошатнулся, больно ударившись спиной о холодную каменную стену. Его дыхание было рваным. Пальцы судорожно скользнули по гладкой поверхности позади него, пытаясь найти опору, хоть что-то реальное в этом зыбком, размытом мире, где границы между тогда и сейчас исчезали.       Его взгляд метался, стеклянный, потерянный. Глаза Чимина, наполненные ужасом, встретились с глазами Чонгука, но он словно не видел его. Перед ним всё ещё стоял призрак из прошлого — не король, не альфа, а другой мужчина, оставивший на его теле незримые шрамы.       Из его глаз медленно катились слёзы. Тихо, беззвучно, словно река, пробивающая себе путь сквозь трещины разбитого сердца. Чимин пытался вдохнуть, но воздух застревал в горле, оставляя лишь жгучее, удушающее чувство внутри.       — Чимин, — голос Чонгука был полон тревоги, но омега вздрогнул, когда услышал его, как будто тот обжёг его одним лишь звуком.       Чонгук шагнул вперёд, но Чимин сжал ладони в кулаки, вжимаясь в стену сильнее, всем своим видом умоляя не приближаться. Он не мог. Не мог снова чувствовать чужие прикосновения, даже если это был Чонгук.       — Не… — его голос сломался, сорвался на тихий всхлип. — Не подходите…       Чонгук замер, но его взгляд не отрывался от Чимина. Он видел, как тот дрожал, как его пальцы с силой вцепились в ткань собственного ханбока, словно пытались удержать его в реальности, не дать снова утонуть в воспоминаниях.       Альфа не сделал ни шага вперёд. Не протянул рук. Он знал, что любое прикосновение сейчас лишь усугубит боль, разрывающую Чимина изнутри.       И вдруг он понял.       Эта реакция — не просто страх, не просто паника. Это прошлое, в которое Чимин провалился, не в силах отличить её от реальности. Чонгук вспомнил его слова. Вспомнил, как однажды омега заговорил о Киме. О том, что Тэхён оставил на нём не только шрамы, но и цепи, которые до сих пор не позволяли ему дышать свободно.       И Чонгуку стало больно. Не за себя — за него. За Чимина, который был сломлен, но продолжал бороться. За Чимина, который, возможно, хотел довериться ему, но прошлое оказалось сильнее.       Альфа медленно выдохнул, сдерживая жгучее желание подойти и обнять его, заглушить чужие голоса своим теплом. Он не мог. Не сейчас.       — Ты здесь, Чимин, — голос Чонгука был низким, спокойным, без следа прежней настойчивости. В нём не было приказа, не было требований, только уверенность. Только он сам. — Ты не там. Это всего лишь прошлое. Он тебя не тронет.       Глаза омеги дрогнули, но оставались наполнены страхом. Чимин сглотнул, пытаясь подавить ком в горле, но слёзы продолжали стекать по его лицу.       — Он не… — голос омеги сорвался, слова будто застряли в груди.       Чонгук не отводил взгляда.       — Он не имеет власти над тобой, — закончил за Чимина Чонгук. — Он не может отнять у тебя то, кем ты являешься.       Чонгук, сохраняя осторожность в каждом движении, медленно приблизился к Чимину. Его шаги были тихи, почти неощутимы в тишине, которая окутывала их обоих. С нежностью, словно боясь принести боль Чимину, он протянул руку и мягко коснулся ладони омеги. Их пальцы сплелись, и в этом тихом мгновении тишина наполнилась теплом и утешения.       — Твои демоны сильны, но ты сильнее них, — прошептал Чонгук, его голос был тихим и обнадеживающим.       Глаза Чимина, полные слёз и боли, встретились с глубоким, понимающим взглядом Чонгука. В этом взгляде читалась искренность, нежность и обещание поддержки, которое не знало границ. Омега пытался собрать силы, чтобы поверить: прошлое не способно определять его судьбу, если рядом есть тот, кто готов быть опорой. И Чимин хотел верить, что его опорой мог стать Чонгук.

***

      Зал, украшенный золотыми узорами и чёрными лакированными панелями, был наполнен густым ароматом сандала. Свет бумажных фонарей бросал мягкие тени на лица присутствующих. В центре, за массивным столом, восседал Император Японии — Ким Тэхён. Его длинные, изящные пальцы неспешно постукивали по полированной поверхности стола, а тёмные глаза внимательно изучали карты, разложенные перед ним.       — Король Чонгук всё ещё держится, — заговорил один из советников, седовласый мужчина с суровым лицом. — Его армия крепка, его генералы верны. Прямое нападение станет затяжной войной, и мы потеряем слишком много.       — Нам не нужна затяжная война, — спокойно отозвался Тэхён, едва заметная усмешка тронула его губы. — Нам нужна победа. Чистая. Разрушительная. Окончательная.       — Но как? — вмешался другой советник, молодой стратег, чьё лицо выражало сомнение. — Чон— опытный воин. Он не даст застать себя врасплох.       — Чонгук — мужчина, — медленно произнёс Тэхён, и в его голосе заскользила ядовитая насмешка. — А у мужчин есть слабости. Особенно когда они влюбляются.       Советники переглянулись. Кто-то понимающе кивнул, кто-то всё ещё выглядел растерянным.       — Ваше Величество, мы не можем быть полностью уверены, что Пак Чимин выполнил свою задачу. — один из советников, нахмурившись, поднял взгляд на Императора Тэхёна       Тэхён, не отрываясь от карт перед собой, позволил лёгкой усмешке тронуть свои губы.       — Мы это узнаем на Празднике Драконьих Лодок в Китае.       Зал наполнился задумчивым молчанием. Советники обменялись напряжёнными взглядами, осмысливая слова Императора. Было в них что-то тревожное, неуловимо опасное — предвкушение.       — Но, Ваше Величество, — после небольшой паузы подал голос другой советник, пожилой мужчина с морщинистым лицом и цепким взглядом, — вы уверены, что нас будут рады видеть на этом празднике? Всё же Китай…       Тэхён поднял глаза от карт, лениво ведя пальцем по краю своего бокала. В тишине слышался лишь приглушённый звук капель дождя, ударяющихся о деревянную крышу дворца.       — Китай до последнего будет держать нейтралитет, — спокойно ответил он, в голосе скользнула легкая насмешка. — Это не их война, а наша. Они не будут вмешиваться в конфликт между Кореей и Японией. По крайней мере, пока.       Советник с сомнением кивнул.       — Но… — он запнулся, будто подбирая слова, чтобы не вызвать неудовольствие Императора. — Разве это не делает их наблюдателями? Если Китай решит принять чью-то сторону в будущем, то этот праздник может стать для них моментом выбора.       Тэхён задумчиво повёл плечом.       — Пусть наблюдают. Пусть взвешивают. Это только играет нам на руку. Потому что именно там, среди фонарей и драконьих лодок, мы и узнаем, насколько сильно пал Чонгук в своих чувствах.       На мгновение в зале воцарилась тишина. Затем кто-то негромко усмехнулся.       — Если король Чонгук действительно позволил себе слабость, значит, он уже проиграл.       — О, я бы не был так уверен, — тихо проговорил один из молодых советников, сложив руки на столе. — Вопрос в другом: возьмёт ли он Пак Чимина на этот праздник?       — Возьмёт, — ответил кто-то.       — Не факт.       — Если не возьмёт, это будет выглядеть странно.       — Но если возьмёт…       Все взгляды вновь обратились к Тэхёну, который лишь чуть склонил голову, позволяя себе лёгкую усмешку.       — О, он его возьмёт, — голос Императора прозвучал с тихой уверенностью, в которой не было сомнений. — И если Пак Чимин выполнит свою задачу так, как я ожидаю, то вскоре у короля Чонгука не останется ничего. — на губах Тэхёна снова заиграла почти неуловимая улыбка. — Кроме любви, конечно. Но разве она спасёт его, когда весь мир обернётся против него?       Зал наполнился смехом. Одни усмехались сдержанно, другие позволяли себе более громкие, раскатистые смешки, полные злорадного удовлетворения. Советники переглядывались, кивая друг другу, будто подтверждая неизбежность того, что уже давно предрешено.       Тэхён не смеялся. Он лишь наблюдал, позволяя уголкам губ приподняться в едва заметной, хищной улыбке. Глаза его, тёмные и глубокие, сверкали, словно оникс, отражающий пламя свечей. В них читалась уверенность — непоколебимая, монументальная, такая, что не оставляла сомнений.       Скоро. Совсем скоро.       Корея падёт.       Чонгук падёт.       А Пак Чимин, его сладкий, ядовитый цветок, умрёт вместе с ним.       — Выпьем, — негромко сказал император, поднимая бокал с тёмным, как кровь, вином. — За новую эру. За новую империю.       Советники мгновенно последовали его примеру.       — За новую империю, — эхом разнеслось по залу, смешиваясь с приглушённым звуком дождя.       Тэхён сделал глоток, наслаждаясь терпким вкусом на языке. Война всегда была делом грязным, но как же сладка была эта грязь, когда она приводила к триумфу.       Его пальцы лениво скользнули по краю бокала, и на лице вновь появилась усмешка.       Чонгук мог сражаться сколько угодно. Мог цепляться за свою корону, за свою страну, за свою любовь.       Но конец уже близок.       Тэхён наклонил голову, позволяя улыбке расшириться.       Ему даже не придётся марать руки.       Чимин сделает всё за него.

***

      Чонгук чувствовал, как его тело горит изнутри. Жар поднимался волнами, пронзая его до костей, заставляя сердце биться быстрее, словно в лихорадке. Всё в нём кричало, требовало подчиниться. Он сжал кулаки, ноздри трепетали от аромата, что заполнял лёгкие — сладкого, тягучего, сводящего с ума.       Запах лилий, запаха истинного. Чимина.       Чонгук судорожно сглотнул, отступая на шаг, когда омега вдруг дрогнул, зажмурившись, всё ещё потерянный в своих чувствах. Он чувствовал, как срывается контроль. О, он знал, что рано или поздно это произойдёт, но не сейчас, не так. До гона должно было быть ещё четыре месяца!       Его дыхание стало прерывистым. Пот струился по вискам, пальцы дрожали, но больше всего Чонгук боялся не этого. Он боялся, что сделает что-то, о чём пожалеет.       Всё внутри него требовало взять Чимина. Прямо здесь. Сейчас.       «Нет…»       Чонгук резко поднёс руку к губам и с силой вцепился зубами в свою ладонь. Кожа разорвалась мгновенно, тёплая кровь наполнила рот металлическим вкусом.       Боль пронзила сознание, вырывая его из этого кошмара инстинктов, позволяя хотя бы на миг отрезветь.       — Ваше величество… — голос Чимина был тонким, испуганным.       Король поднял на него взгляд, и омега замер.       Чимин замер, захваченный взглядом, в котором бушевала буря. Алые, раскалённые, как расплавленный металл, глаза Чонгука вспыхивали в полумраке покоев, отражая пляшущий свет свечей. В этом взгляде было всё — голод, ярость, страдание, отчаянная борьба с самим собой. Чимин чувствовал, как сердце сжалось, забилось в рёбрах, словно пойманная в клетку птица.       Король тяжело дышал, ноздри трепетали, а грудь судорожно вздымалась. Запах крови, смешиваясь с терпким ароматом жара, заполнял воздух, делая его вязким, почти осязаемым. Чимин с трудом сглотнул, не в силах отвести взгляда от глубоких, затуманенных алых глаз.       Это были не глаза человека.       Это были глаза зверя, загнанного в угол.       — Ваше Величество, — тихо, почти неслышно выдохнул Чимин, и этот голос стал последней каплей.       Чонгук с глухим стоном отшатнулся, словно от удара. Его тело дрожало, спина резко ударилась о колонну, но он будто не чувствовал боли. Кулаки сжимались так, что костяшки побелели, кровь с прокушенной ладони капала на пол, оставляя алые следы на гладком дереве.       — Уходи, — прохрипел Чонгук, голос сорвался, пропитанный яростью и страданием.       Чимин не двинулся.       Он должен был уйти. Должен был развернуться и оставить короля в одиночестве. Должен был притвориться, что ничего не видел, что ничего не почувствовал.       Но он не мог.       — Вы ранены, — выдохнул Чимин, делая едва заметный шаг вперёд.       Чонгук вздрогнул.       — Я сказал, уходи, — голос Чонгуку был низким, предостерегающим, но Чимин слышал в нём боль.       Чимин должен был уйти.       Каждая клеточка его тела кричала об этом, требовала бежать, пока не стало слишком поздно. Он не чувствовал запаха короля — никогда не чувствовал, сколько бы ни пытался, и от этого раз за разом ощущал себя сломанным, дефектным. Но даже без запаха он знал: Чонгук был на грани.       Перед ним стоял не король, не правитель великой страны — перед ним был зверь, пойманный в капкан собственных инстинктов. Горящий в огне, который разрывал его изнутри. Страдающий.       И Чимин не мог уйти.       — Я сказал, уходи, — повторил Чонгук, и его голос был похож на рычание.       Чимин сделал ещё один шаг.       Омега чувствовал, как дрожит его собственное тело, знал, что идёт против здравого смысла, но ноги не слушались. Его сердце, глупое, слабое сердце, стучало в груди, срывалось с ритма, шептало безумное: «Останься».       — Чонгук, — вдруг сорвалось с его губ.       Всё замерло.       Чонгук вздрогнул. Резко поднял голову, его алые, затуманенные глаза расширились, в них мелькнуло что-то тёмное, необъяснимое.       Чимин и сам не понял, почему произнёс это имя. До этого момента он всегда звал его Ваше Величество, всегда держал дистанцию, но сейчас…       Сейчас это было неправильно.       Потому что перед ним стоял не король. Перед ним стоял мужчина.       Мужчина, который боялся самого себя.       — Чимин… — тихо повторил Чонгук, его голос был сорванным, полным недоверия.       Омега сглотнул, сердце с силой ударилось о рёбра. Он сделал ещё один шаг — теперь между ними почти не осталось расстояния. Он видел, как напряглись мышцы на шее Чонгука, как сжались и разжались его кулаки, как его дыхание сбилось, превратившись в тяжёлые, хриплые вдохи.       Чимин должен был бояться. Должен был развернуться и уйти.       Но страх мешался с чем-то другим.       С чем-то запретным.       С желанием быть рядом.       — Я не уйду, — прошептал Чимин, и его собственный голос предал его, дрогнув.       Глаза Чонгука вспыхнули. В них мелькнула тень — то ли гнева, то ли чего-то ещё, куда более глубокого, бездонного.       — Ты не понимаешь… — выдохнул он.       — Тогда объясни мне, — Чимин потянулся вперёд, почти неосознанно. Его пальцы коснулись ладони Чонгука — той самой, что он прокусил, — и омега вздрогнул, ощущая тёплую, липкую кровь.       Чонгук судорожно втянул воздух. Его тело напряглось, но он не отпрянул.       Чимин сглотнул, опуская взгляд на его руку. Она дрожала. Он знал, что король едва сдерживает себя, что он стоит на грани, но всё равно не отнимал своих пальцев.       Потому что что-то внутри него, что-то, что он не мог объяснить, шептало:       «Ты нужен ему.»       Чимин сам не знал, как оказался ближе. Как смог поднять ладонь Чонгука к своим губам. Как осторожно провёл языком по ране, слизывая тёплую соль крови, утешая его, успокаивая.       Чонгук вздрогнул, будто его ударило молнией. Грудь сдавило так сильно, что он едва не застонал, а в голове взорвался хаос—глухой, яростный, неуправляемый.       Омега. Чимин.       Его язык—горячий, мягкий—прикоснулся к ране, и от этого простого, почти невинного жеста что-то в Чонгуке надломилось.       Боль, бушевавшая в теле, сменилась чем-то иным, чем-то, что пробивалось сквозь лихорадочный туман, обжигая сознание.       — Чимин… — голос короля сорвался на хрип, низкий, предупреждающий, но омега не отстранился.       Он продолжал, не сводя с него взгляда.       Его губы, влажные от крови, оставляли лёгкие, почти невесомые касания, лаская разбитую кожу. Это не было поцелуем, но Чонгуку показалось, что он горит.       — Хватит, — сказал Чонгук. — Остановись.       Но Чимин не остановился.       Его рука скользнула вверх по запястью Чонгука, лёгким движением накрыла его пальцы, сжала их в своей ладони. Он не пытался доминировать, не пытался подчинить—он просто держал его.       Как будто он был не королём.       Как будто он был не зверем.       Как будто он был человеком.       — Я здесь, — тихий, дрожащий голос проговорил Чимин.       Чонгук задохнулся.       Он не мог этого вынести.       Не мог вынести этого голоса, этой близости, этого сладкого, дурманящего запаха, что заполнял лёгкие.       Не мог вынести того, как Чимин смотрит на него.       Как будто он не боялся.       — Уходи, — практически уже умолял Чонгук.       Но Чимин не ушёл.       Он сделал последнее, отчаянное движение.       Омега наклонился вперёд, его губы—такие мягкие, такие тёплые—едва заметно коснулись кожи на ладони Чонгука.       Поцелуй.       Маленький, лёгкий.       Но он сломал всё.       Последний обрывок воли лопнул, как натянутая нить, и мир рухнул.       Чонгук зарычал.       Это был звук не человека—это был рык зверя, которого больше не сдерживали цепи.       Его пальцы сомкнулись на тонком запястье Чимина, и в следующий миг он с силой притянул омегу к себе.       Горячее тело врезалось в его грудь, их дыхания смешались. Чимин ахнул, но не отстранился.       И Чонгук больше не мог думать.       Больше не мог бороться.       Больше не мог…       Потому что Чимин сам склонил голову.       Сам разомкнул губы, позволяя ему.       Сам выбрал этот путь.       Чонгук впился в его губы жадно, грубо, срывая дыхание, разрушая последние границы.       Чимин вскрикнул, но не оттолкнул его. Наоборот — его пальцы вцепились в воротник королевского ханбока, сжимая ткань до побелевших костяшек.       Чонгук был горячим, пульсирующим, его тело дрожало от напряжения, а дыхание было сорванным, резким. Внутри всё горело, и этот огонь разгорался с каждым прикосновением омеги.       Чимин не знал, где был тот момент, когда страх сменился желанием. Не знал, когда осознание собственной гибели вдруг стало второстепенным. Всё, что он знал — всё, что он чувствовал — это как внутри него что-то сжимается, сворачивается в тугой узел, требуя только одного.       — Возьми меня, — голос омеги был хриплым, низким, полным запретного обещания.       Чонгук замер.       Чимин видел, как на мгновение в его глазах промелькнуло что-то дикое, неистовое. Он чувствовал, как сжались его пальцы, как напряглись мышцы под слоем тонкой ткани.       Омега провёл языком по пересохшим губам. Он должен был бояться. Должен был умолять о пощаде. Должен был попытаться бежать.       Но вместо этого он потянулся ближе, его дыхание обожгло губы Чонгука.       — Возьми меня, — повторил Чимин, сильнее, требовательнее. — Сейчас.       Он видел, как что-то в Чонгуке сломалось.       Его хватка стала железной.       Его дыхание стало низким, тяжёлым.       И в следующий миг он прижал Чимина к ближайшей колонне, загоняя его в угол, не оставляя шанса на побег.       Как будто тот собирался убегать.

***

      Сумерки уже окутали дворец Кёнбоккун, когда Намджун пересёк просторный внутренний двор. Глубокое, насыщенно-синее небо рассыпалось первыми звёздами, а ветер доносил слабый аромат цветов из королевского сада. Но генерал не замечал ни этой красоты, ни умиротворяющей тишины ночи.       Он шагал быстро, уверенно, его тяжёлый плащ мягко колыхался за спиной, а сапоги ступали по плитам почти бесшумно.       Когда он достиг павильона, где находились покои короля, его взгляд тут же зацепился за стражников у входа. Они замерли, но не преградили путь. Намджун был не только генералом, но и советником Чонгука, человеком, которому тот доверял больше, чем кому-либо.       Но едва он поднял руку, чтобы отдать приказ, как перед ним выросла фигура молодого беты.       — Господин, — голос слуги был почтительным, но твёрдым. — Вам нельзя входить.       Намджун прищурился.       — Я генерал и советник короля, — его голос был холоден, как лезвие. — Ты осмеливаешься меня остановить?       Бета побледнел, но не дрогнул. Он низко поклонился, оставаясь на месте.       — Простите, господин… но король приказал никого не впускать.       Намджун медленно выдохнул, подавляя раздражение.       — Почему?       Слуга отвёл взгляд, задержался с ответом, словно пытаясь найти верные слова. Но когда заговорил, его голос был осторожным, почти неслышным:       — У Его Величества гон.       Тишина, что повисла после этих слов, была тяжёлой.       Намджун сжал челюсть. Он не удивился. Он ждал этого. И всё же Чонгук, как всегда, пытался бороться в одиночку…       Но прежде чем генерал успел что-то сказать, слуга, нервно сглотнув, добавил:       — Он… не один.       Намджун замер.       — Кто с ним?       Бета заколебался, но всё же ответил:       — Чимин, господин.

***

      Чонгук прижал Чимина к стене, его горячее дыхание обожгло чувствительную кожу на шее омеги. Их взгляды встретились — в глазах короля бушевал голод, яростный, необузданный, и Чимин чувствовал, как внутри всё сжимается в предвкушении.       Его тело горело. Оно требовало большего.       Чонгук рванулся вперёд, и в следующую секунду Чимин уже не чувствовал под ногами пола — король поднял его, словно тот ничего не весил, и бросил на широкую постель. Тяжёлые шёлковые покрывала разметались под ним, но Чимин не успел даже вдохнуть, как сверху на него навалилось горячее, напряжённое тело.       Пальцы Чонгука сомкнулись на воротнике ханбока, и в следующий миг ткань треснула.       Чимин резко втянул воздух, ощущая, как прохладной воздух касается оголённой кожи. Король не церемонился. Он не расстёгивал завязки, не искал способы снять одежду аккуратно — он просто разрывал её, оставляя алые следы на плечах омеги, где ткань царапала кожу.       Чимин не протестовал. Его сердце колотилось так яростно, что, казалось, вырвется из груди.       Чонгук навис над ним, его горячая ладонь сомкнулась на бедре Чимина, удерживая его на месте. Омега чувствовал, как над ним сотрясается тело альфы — от лихорадки, от желания, от едва сдерживаемого безумия.       Король уткнулся в его шею, вдыхая запах, и его пальцы впились в кожу.       — Ты сведёшь меня с ума… — выдохнул Чонгук, его голос был низким, сорванным.       Альфа тяжело дышал, его грудь вздымалась, словно он только что вышел с поля боя. Но битвы не было. Только Чимин, раскинувшийся под ним, с раскрасневшимися щеками и затуманенным взглядом.       Король стиснул зубы. Всё внутри него было натянуто, как тетива, готовая сорваться. Он чувствовал жар кожи омеги, слышал, как сбито стучит его сердце, как дрожит в лихорадочном предвкушении дыхание.       Чонгук знал, что должен остановиться.       Должен был отпустить его, дать себе время прийти в себя, взять под контроль огонь, разгорающийся в крови.       Но Чимин был слишком близко. Слишком тёплый. Слишком притягательный. Его запах — лёгкий, дурманящий аромат белых лилий — накрывал с головой, просачиваясь в лёгкие, опьяняя разум. Король не мог думать. Не мог сдерживать себя. Всё, чего он хотел, — взять больше.       Рывком наклонившись, Чонгук прижался губами к его шее.       Чимин резко вдохнул. Он чувствовал жар дыхания альфы, ощущал, как горячие губы скользят по его коже, оставляя за собой след. И прежде чем успел что-то сказать, прежде чем смог собраться с мыслями, Чонгук стиснул его бедро и с глухим рвением вонзился зубами в нежную кожу у основания шеи.       Чимин вскрикнул. Его тело выгнулось навстречу, ладони, не находя опоры, скользнули по плечам Чонгука, а потом — зарылись в его волосы, сжимая их до боли. Альфа зарычал, глухо, низко, впечатывая губы в чувствительную кожу, оставляя на ней метки, от которых у Чимина перехватывало дыхание.       Он был горячим.       Беспощадным.       Властным.       Каждое его движение, каждый поцелуй, каждый след, оставленный на теле омеги, был требовательным, бескомпромиссным.       — Чонгук… — голос Чимина дрогнул.       Но альфа его не услышал. Или не захотел услышать.       Он втянул воздух, утопая в этом запахе, сходя с ума от него, его пальцы сомкнулись на талии омеги, удерживая его под собой.       — Лилия, — голос его был глухим, сорванным.       Чимин не сразу понял, что он сказал.       А потом понял.       И его дыхание сбилось ещё сильнее.       Чонгук снова склонился к его шее, оставляя влажные, разрывающие сознание поцелуи, снова проводя языком по уже покусанной коже, снова прижимая его к постели так, будто не мог насытиться.       — Ты… пахнешь лилиями, — выдохнул Чонгук прямо ему в губы, прежде чем снова впиться в них жадным, голодным поцелуем.       Альфа зарычал, когда пальцы Чимина крепче сжались в его волосах, но не остановился. Он тонул в своих инстинктов.       Глухо выдохнув, Чонгук прекратил целовать шею Чимина, и нехотя отстранился. Его дыхание было тяжёлым, рваным, а взгляд — затуманенным и голодным.       Чонгук медленно выпрямился, вставая коленями на постель. Рывком он потянул за завязки своего королевского ханбока, и тяжёлая ткань соскользнула с его плеч, спадая складками на постель. Верхняя часть одежды упала вниз, обнажая широкую грудь и рельефный живот.       Глаза омеги расширились, когда перед ним предстала бронзовая, как отлитая из меди, кожа альфы. Свет лампад играл на его стальном прессе, подчёркивая каждую линию, каждый изгиб, каждую напряжённую мышцу.       Чимин судорожно вдохнул, ощущая, как сердце с силой ударило в рёбра. Взгляд омеги притянули шрамы. Их было много — длинные, рваные, тонкие и глубокие, они пересекали грудь, плечи, живот. Следы войны, боли, побед… отнятых жизней.       Чимин не осознавал, как рука сама потянулась вперёд. Ему хотелось прикоснуться, ощутить эти линии под кончиками пальцев, провести по ним. Король был не просто мужчиной, не просто альфой. Он был воином.       Чимин сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается, как странное волнение, граничащее с трепетом, растекается по телу. Тонкими пальцами он осторожно скользнул по первому шраму — длинному, проходящему через правую сторону грудной клетки. Кожа под подушечками оказалась горячей, живой. Мышцы Чонгука напряглись под чужим прикосновением, но альфа не отстранился.       — Вы весь в шрамах… — прошептал Чимин, едва ли осознавая, что говорит.       Чонгук не ответил. Только его дыхание стало глубже, тяжелее.       Чимин поднял взгляд.       И замер.       Глаза короля пылали. Они смотрели на него с таким голодом, с такой необузданной страстью, что омега почувствовал, как по телу пробежала дрожь.       Чимин ещё сильнее прижался ладонью к груди Чонгука, ощущая, как под кожей бешено колотится сердце альфы. Как будто оно готово вырваться из груди.       Чимин хотел. Хотел этого мужчину. Хотел так, что с каждой секундой желание становилось невыносимее.       Пальцы дрожали, когда он осторожно спустился ниже, очерчивая рельефный пресс. Каждая мышца под его ладонью вздрагивала от прикосновений, а дыхание Чонгука стало совсем прерывистым.       Чонгук не теряя времени накрыл своей ладонью руку Чимина, пальцы сомкнулись на его тонком запястье, удерживая его на месте. Он не спешил, не торопился — наслаждался моментом, растягивал его, словно хищник, играющий со своей добычей.       — Твои пальцы такие горячие, — голос короля был низким, густым, словно пропитанным медленным ядом желания. — Но я хочу, чтобы ты чувствовал… больше.       Чонгук чуть сильнее сжал его ладонь и медленно повёл её вниз, ведя по натянутой коже своего пресса, заставляя Чимина ощутить каждый изгиб, каждую твёрдую мышцу.       — Чувствуешь? — прошептал одними губами Чонгук. — Как горю от одного только твоего прикосновения? Как напрягаюсь, когда ты смотришь на меня так?       Чимин судорожно вдохнул. Его пальцы дрожали под ладонью Чонгука, но он не отдёрнул руку. Наоборот — он прижался крепче, позволяя королю вести её ниже.       Чонгук усмехнулся, чувствуя, как тело омеги откликается на каждое его слово, каждое движение. Он склонился ближе, позволяя своим губам едва коснуться разгорячённой кожи Чимина за его ухом.       — Ты моя погибель, — голос альфы стал ещё ниже, ещё темнее, ещё опаснее. — Ты даже не представляешь, как я сдерживаюсь рядом с тобой. — он не останавливался. Вёл его руку дальше, пока их пальцы не коснулись края тёмных штанов. Чонгук ощутил, как дыхание Чимина сбилось, как напряглось его тело. — Боишься? — прошептал Чонгук, позволяя губам коснуться уха омеги.       Чимин не ответил. Или, может, просто не смог. Его сердце колотилось так, будто собиралось разорваться.       — Нет… — наконец выдохнул Чимин, и голос его был едва слышным.       Чонгук довольно зарычал.       — Хороший омега… — Чонгук смотрел на Чимина с такой необузданной жаждой, что омега чувствовал, весь мир растворяется перед глазами. Воздух между ними был натянутым, пропитанным электричеством. Пальцы Чонгука всё ещё сомкнуты на его запястье, тёплые, сильные — удерживают, но не сковывают.       Медленно, без спешки, король провёл ладонью по плечу Чимина, а затем скользнул вниз, к завязкам ханбока. Его пальцы нащупали ткань, и он потянул за неё, развязывая узел. Одежда полность соскользнула с плечач, обнажая бледную кожу, на которой уже алели его метки.       Чонгук провёл подушечками по покусанной коже, по шее, по ключице, наслаждаясь видом покрасневший кожи. Чимин невольно задержал дыхание, когда горячие губы короля мягко коснулись его обнажённого плеча.       — Ты даже не представляешь, как ты прекрасен… — голос Чонгука был хриплым, насыщенным эмоциями, которые он больше не пытался скрывать.       Альфа наклонился ниже, его губы скользнули по ключице, оставляя лёгкие, неторопливые поцелуи. Чимин чувствовал, как внутри всё сжимается, как его сердце стучит в такт движениям короля.       Ткань ханбока продолжала медленно спадать, пока Чонгук не коснулся губами его груди. Чимин прикусил губу, его ладони сами скользнули в волосы Чонгука, зарылись в них, словно пытаясь удержать его рядом.       Жар опалил кожу омеги, когда Чонгук, наконец, добрался до сосков. Мягко прикусив один, он услышал тихий стон, сорвавшийся с губ Чимина. Он отстранился на мгновение, чтобы увидеть, как порозовели его щеки, как приоткрылся рот в ожидании. Альфа не заставил себя долго ждать. Он обхватил губами сосок, нежно посасывая, и Чимин задрожал всем телом. Пальцы в волосах Чонгука сжались сильнее, а стоны стали громче, требовательнее.       Чонгук перешёл ко второму соску, уделяя ему столько же внимания и ласки. Он чередовал нежные прикосновения с более сильными, дразня и мучая, пока Чимин не начал выгибаться в его руках. Альфа довольно зарычал, чувствуя, как омега сходит с ума от его манипуляций.       Король отстранился, чтобы полюбоваться делом своих рук. Кожа Чимина была покрыта мурашками, а соски налились и стали особенно чувствительными. Альфа провел языком по линии живота, вызывая новый взрыв стонов.       Он поднял взгляд на Чимина. Его глаза были полуприкрыты, губы приоткрыты, а щеки пылали румянцем. Он был великолепен. Чонгук не мог больше сдерживаться. Он жаждал его всем своим существом.       Чонгук опустился ниже, оставляя влажные дорожки поцелуев на животе Чимина. Он нежно прикусывал кожу, слегка царапая её клыками, вызывая волну мурашек у омеги. Каждое его прикосновение был словно обещание, каждое движение — признание в желании. Альфа оставлял лёгкие засосы, метя его тело, словно заявляя о своих правах. Чимин отвечал тихими стонами, его тело извивалось в руках короля, стремясь к большему.       Поцелуи становились всё более страстными, спускаясь ниже и ниже. Чонгук не торопился, наслаждаясь каждым моментом, каждым вздохом Чимина. Он хотел запечатлеть этот момент в своей памяти навсегда. Его губы коснулись пупка, обводя его языком, заставляя омегу вздрогнуть.       Чонгук поднялся выше, возвращаясь к груди Чимина. Он снова принялся за соски, лаская их губами и языком, пока Чимин не начал задыхаться от удовольствия. Альфа чувствовал, как возбуждение омеги нарастает, и это лишь разжигало его собственный пыл.       Он окинул взглядом тело Чимина, любуясь каждой линией, каждым изгибом. Кожа была нежной и чувствительной, покрытой следами его поцелуев. Чонгук не мог насытиться им. Он хотел обладать им целиком и полностью.       Чонгук склонился над Чимином, позволяя своим губам встретиться с его губами. Альфа с жадностью углубил поцелуй, одной рукой крепко удерживая Чимина за талию, а другой зарываясь в его волосы. Их дыхания смешивались, губы скользили друг по другу, переплетаясь в неспешном, завораживающем танце.       Чимин отвечал ему с той же силой, теряя себя в этом поцелуе. Его пальцы дрожали, цепляясь за плечи короля, а сердце билось так громко, что, казалось, заглушало всё вокруг. Они тонули в этом мгновении, в огне, что разгорался между ними.       Когда Чонгук наконец оторвался от его губ, он не ушёл далеко. Его дыхание тяжело касалось кожи Чимина, а лоб чуть наклонился к его лбу. Альфа посмотрел в его глаза, полные чувства, и, не сдержавшись, снова украл ещё один короткий, но насыщенный поцелуй.       — Ты заставляешь меня терять контроль, — прошептал Чонгук.       Омега лишь улыбнулся, его взгляд был затуманенным, а дыхание сбивчивым. И в этот момент он знал точно — он принадлежит только Чонгуку.       Чонгук вновь накрыл губы Чимина своими, на этот раз более требовательно. Он впился в них с жаром, словно пытаясь утолить жажду, которую он так долго сдерживал. Чонгук прикусил нижнюю губу Чимина. Это было словно предупреждение, игра, в которой он позволял себе больше, чем обычно. Чимин застонал в поцелуй, позволяя королю вести. Чонгук же, почувствовав его согласие, усилил хватку и прокусил губу сильнее, до крови.       Чимин вздрогнул от неожиданной боли, но не отстранился. Он лишь глубже запустил пальцы в волосы Чонгука, принимая его правила игры. Чонгук, почувствовав кровь на губах, слизнул ее, наслаждаясь вкусом и ощущением власти над омегой.       Кровь добавила поцелую остроты и дикости. Чонгук продолжал слизывать кровь с губ Чимина, не прерывая поцелуй. Он чувствовал, как Чимин дрожит в его руках, и это лишь усиливало его возбуждение.       Наконец, Чонгук оторвался от губ Чимина, оставив его с распухшими губами и следами крови. Глаза альфы горели необузданным желанием. Медленно, словно дразня, он потянул за пояс своего ханбока, освобождая ткань, что скользнула вниз, открывая взору сильные, тренированные в боях бедра.       Чонгук, не отрывая взгляда от Чимина, избавился от оставшейся ткани ханбока. Движения были нарочито медленными, словно он дразнил, наслаждаясь реакцией омеги. Наконец, последний кусок ткани упал на пол, обнажив его полностью.       Чимин завороженно наблюдал за каждым его движением. Сердце колотилось в груди, заглушая все остальные звуки. Когда альфа освободился от последнего клочка ткани, взгляд Чимина невольно скользнул вниз. Член Чонгука, увит венами, был тверд и возбужден.       Чонгук заметил, как взгляд Чимина задержался на его теле, и самодовольно усмехнулся. Он медленно наклонился, опираясь руками по обе стороны от головы Чимина, не отрывая от него взгляда. Мускулы на его спине напряглись и перекатились, когда он наклонялся ниже, а бицепсы вздулись от усилия. Чимин не мог отвести глаз.       Каждое движение Чонгука было демонстрацией силы и мощи. Его грудные мышцы напряглись, когда он выпрямился, а пресс обозначился четкими полосами под кожей. Чимин невольно сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Он жадно разглядывал каждую деталь.       Чонгук приблизился еще больше, его дыхание опалило щеку Чимина. Он провел пальцем по контуру губ омеги, наблюдая, за омегой.       — Ты хочешь этого, не так ли? — прошептал Чонгук, его голос был хриплым от желания.       Чимин молчал, не в силах вымолвить ни слова. Он лишь кивнул, не отрывая взгляда от губ Чонгука.       Чонгук ухмыльнулся, его пальцы коснулись шелковистой ткани ханбока Чимина, которые обтягивающей бедра омеги. Движения были нарочито неспешными, словно он давал Чимину время насладиться предвкушением. Ткань под его пальцами была влажной.       Когда Чонгук стянул ханбок вниз, его взору предстала картина, от которой перехватило дыхание. Ткань была практически полностью пропитана прозрачной смазкой, а запах лилии стал таким ярким, что заполнил собой все пространство вокруг. Чонгук не сдержал низкого рыка, чувствуя, как его альфа-инстинкты выходят из-под контроля.       Он провел большими пальцами по обнаженным бёдрам Чимина, ощущая их дрожь под своими прикосновениями. Кожа была горячей и влажной, а аромат омеги сводил с ума. Чонгук поднял взгляд на Чимина, его глаза были полны необузданного желания.       — Ты мой — прорычал Чонгук. — он рывком притянул Чимина к себе, переворачивая его на живот.       Омега издал приглушенный стон, утыкаясь лицом в шелковистые простыни. Король, не давая Чимину опомниться, навис над ним, скользя руками по его спине. Он чувствовал, как дрожит каждая клеточка тела Чимина, как ускоряется его пульс.       Чонгук опустился ниже, его горячее дыхание опалило ягодицы омеги. Он провел языком по линии бедер, дразня и распаляя. Затем, нежно прикусив, оставил легкий засос. Чимин извивался под ним, словно пойманная в сети птица.       Его язык скользил по нежной коже, очерчивая контуры ягодиц. Он ласкал их, то нежно покусывая, то обдавая горячим дыханием, пока Чимин не начал нетерпеливо ерзать под ним. Альфа перенес свое внимание ниже. Он облизал узкую полоску между ягодицами, вызывая дрожь во всем теле Чимина. Затем, не торопясь, коснулся языком его входа, обводя его кругами. Чимин вскрикнул, судорожно вцепившись в простыни. Чонгук проник глубже, лаская дырочку своим языком, дразня и распаляя.       Альфа проникал языком внутрь, нежно растягивая и массируя чувствительные стенки. Чимин стонал, его тело извивалось в руках короля. Чонгук не торопился, наслаждаясь, он чувствовал, как податливое тело Чимина раскрывается под его напором. Смакуя вкус омеги, он углублял свои движения языком, исследуя каждый изгиб, каждую складочку.       Не отрываясь от сладостой дырочки Чимина, Чонгук ввел один палец, затем второй. Чимин вздрогнул, но не отстранился. Наоборот, он подался навстречу, принимая его внутрь. Альфа медленно растягивал узкий проход, массируя стенки.       Чонгук отстранился на мгновение, тяжело дыша. Его глаза, обрамленные темными ресницами, горели желанием.       — Сладкий, такой сладкий, Чимин, — прошептал он хрипло, словно произнося молитву. Чонгук вновь припал к телу омеги, продолжая ласкать его языком и пальцами, доводя до грани безумия.       Чимин, утопая в волнах наслаждения, сквозь пелену возбуждения услышал слова Чонгука. Собравшись с силами, он медленно повернул голову через плечо, стараясь поймать взгляд альфы. Его глаза встретились с алыми, словно два раскаленных угля, глазами Чонгука. В них плескалось столько похоти и нежности, что Чимин на мгновение потерял дар речи.       — Я хочу тебя, Чимин. Сейчас.       Чимин шумно выдохнул, чувствуя, как его тело пронзает новая волна возбуждения. Он кивнул, не в силах произнести ни слова. Чонгук отстранился, его взгляд скользнул по покрасневшему телу омеги. Альфа убедился, что достаточно растянул дырочку Чимина.       Чонгук приподнялся на коленях, его член дёрнулся в предвкушении. Он медленно поднес его к влажному входу Чимина, касаясь головкой разгоряченной кожи. Омега застонал, призывая его двигаться дальше. Альфа, услышав мольбу, надавил, входя в Чимина медленно, дюйм за дюймом.       Чимин закричал, впиваясь пальцами в простыни. Боль смешалась с удовольствием, создавая пьянящий коктейль чувств. Чонгук замер, давая Чимину привыкнуть к новым ощущениям. Он чувствовал, как узкие стенки сжимают его член. Медленно, очень медленно, он начал двигаться. Толчок, еще один, и еще. С каждым разом он проникал глубже, растягивая податливое тело Чимина.       — Такой узкий, — прошептал Чонгук, целуя Чимина в шею. — Ты создан для меня. — руки альфы скользили по спине омеги, очерчивая каждый изгиб. Чонгук чувствовал, как дрожит тело Чимина под его прикосновениями, как учащается его дыхание. Он двигался медленно, но уверенно, наслаждаясь каждым мгновением.       Альфа начал целовать шею Чимина, одновременно с этим усиливая толчки. Его руки скользнули ниже, сжимая упругие ягодицы Чимина.       — Мой, только мой, — прорычал Чонгук в его шею, чувствуя, как тело омеги вздрагивает в ответ. Чимин стонал, запрокидывая голову, позволяя Чонгуку делать с собой всё что тот захочет.       Чонгук перешёл на более быстрый темп, его движения стали резкими и требовательными. Каждый толчок отдавался в теле Чимина, вызывая новые волны наслаждения и боли. Альфа входил глубоко, практически до самого основания, чувствуя, как узкие стенки Чимина сжимаются вокруг его члена.       Чимин кричал, его голос тонул в стонах и хрипах. Он цеплялся за простынь, стараясь удержаться на грани безумия. Боль становилась все более острой, но удовольствие перекрывало её, заставляя Чимина прогибаться навстречу каждому толчку. Чонгук не сдерживался, его движения становились все более грубыми и напористыми. Он словно хотел слиться с Чимином воедино, заполнить его собой до краев.       Король глухо застонал, вкладывая всю свою мощь в каждый толчок. Он чувствовал, как внутри Чимина становится все жарче и влажнее, как его тело начинает неистово дрожать.       — Назови мое имя, Чимин. Умоляй меня. — зарывшись пальцами в волосы омеги, прорычал Чонгук.       Чимин, словно очнувшись от забытья, попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь сдавленный стон.       — Чон… Гук…— прохрипел Чимин, едва слышно произнося имя альфы.       Чонгук усмехнулся, услышав его слова. Он почувствовал, как его сносит волной желания, как его тело горит от нетерпения поскорее кончить.       — Стони мое имя, блядь, стони мое имя, омега, — прорычал Чонгук, усиливая темп.       Чимин закричал громче, его голос был наполнен удовольствием.       — Чонгук! Чонгук! — выкрикивал Чимин, захлебываясь в стонах. Его тело била дрожь, он чувствовал, как приближается разрядка. Чонгук, услышав его мольбы, перестал себя сдерживать. Он двигался все быстрее и жестче, вкладывая в каждый толчок всю свою страсть и желание.       Чонгук почувствовал, как приближается его собственный пик. Он издал протяжный стон, вкладывая в последний толчок всю свою силу. Горячая волна наслаждения пронзила его тело, выбивая остатки воздуха из легких. Он излился глубоко внутрь Чимина, чувствуя, как его сперма заполняет каждую клеточку его тела.       Чимин вскрикнул, его тело напряглось до предела. Он почувствовал, как его пронзает волна оргазма, сметая все на своем пути. Он извивался под Чонгуком, словно змея, стараясь удержаться на грани безумия. Его тело била дрожь, а в голове пульсировала лишь одна мысль: Чонгук.       Альфа обмяк на теле омеги, тяжело дыша. Он чувствовал, как его сердце бешено колотится в груди, а в голове все еще бушует пожар страсти. Он прижался губами к шее Чимина, оставляя на ней влажные поцелуи.       — Ты мой, Чимин, — прошептал Чонгук, чувствуя, как тело омеги дрожит в ответ. — Только мой.       Чимин, обессиленный, закрыл глаза, наслаждаясь теплом тела Чонгука. Он чувствовал себя опустошенным, но в то же время наполненным до краев. Он был готов отдать Чонгуку все, что у него есть, лишь бы снова почувствовать это безумие, эту страсть, эту нежность. Он был готов принадлежать ему без остатка.

***

      Поднебесная Империя. Китай — великая держава, чьи корни уходят в глубину веков. Огромная, как само небо, древняя, как время, и несокрушимая, словно Великая Китайская стена. Здесь, в сердце Поднебесной, сплетаются мудрость тысячелетий, сила воинов и коварство придворных интриг.       В центре империи, за стенами Запретного города, возвышается дворец, где на троне из нефрита и золота восседает правитель Китая — император династии Мин, Чжу Ляньчэн, известный под именем Сюань-дэ. Он — сын великих предков, властитель, чьё слово решает судьбы миллионов.       Сюань-дэ правил Поднебесной с твёрдостью и осторожностью. Он знал: сила императора — не только в армии, но и в мудрости, в способности видеть дальше, чем другие. В его руках была страна, где рождались философы, где мастера создавали величайшие произведения искусства, а генералы завоёвывали земли, что простирались от Желтого моря до Гималаев.       Сюань-дэ был не просто правителем — он был символом. Нефритовым драконом, чья тень ложилась на весь Восток. И он понимал: его империя слишком велика, чтобы оставаться в стороне от войны, разворачивающейся на Корейском полуострове.       Сейчас Китай наблюдал.       Но сколько ещё он будет наблюдать?       В зале Высшей Гармонии, среди ароматов сандала и тушёного мяса с пятью специями, под мягкий шелест одеяний придворных и приглушённый звон фарфора, звучали тревожные голоса советников.       — Ваше Величество, Корея стоит на пороге гибели, а японцы всё ближе. Будет ли Поднебесная и дальше оставаться сторонним наблюдателем?       Сюань-дэ медленно провёл ладонью по прохладной поверхности нефритового подлокотника трона, вглядываясь в пляшущие отблески масляных ламп. Тени играли на золочёных драконах, выгравированных на колоннах, словно древние существа оживали в полумраке.       — Проблемы Чосона не столь остры, как вам кажется, — его голос звучал ровно, но в нём сквозила сталь. — Король Чон — не юнец, неспособный удержать бразды правления. Он знает, как действовать.       Советник, низко склонив голову, не решался возразить. В Запретном городе слова императора были не просто ответом — они были указанием, которое не подлежало сомнению.       Сюань-дэ неспешно поднялся с трона и сделал несколько шагов вперёд. За его спиной — величайшая империя мира. Перед ним — решение, которое могло изменить ход истории.       — Мы не вмешаемся, — продолжил он, сцепив руки за спиной. — По крайней мере, пока. Пусть японцы бьются о стены Кореи, как волны о скалы. Король Чон не глуп. Он понимает, что поддержка Поднебесной — не право, а привилегия, которую ещё нужно заслужить.       Советник поклонился ещё ниже, признавая мудрость правителя.       — Но, Ваше Величество, если ситуация изменится…       — Всё покажет время, — Сюань-дэ склонил голову, словно размышляя вслух. — Праздник Драконьих Лодок… Тогда мы увидим, как поведёт себя Чонгук и какие шаги предпримет император Ким. Когда два мира пересекаются, когда два правителя встречаются лицом к лицу, их истинные намерения становятся очевидны.       Но за холодной рассудительностью скрывалось другое.       Каждый раз, когда мысли императора касались Чонгука, в его сердце поднималась тревога.       Чонгук был не тем, кем должен был стать. Он был воином, а не правителем. Все, кто знал его, видели это. Он не искал власти, не стремился к трону. Он родился для битвы, а не для политики. Но судьба распорядилась иначе.       После смерти его старшего брата, Хосока, вся тяжесть власти обрушилась на Чонгука. Хосок был тем, кто по праву должен был стать королём — подготовленный, уважаемый, способный править. Но он ушёл слишком рано, и Чонгуку пришлось взять на себя ответственность, к которой он не был готов.       Сюань-дэ видел, как изменилась его душа.       Мальчишка, который когда-то приезжал в Китай и сражался бок о бок с его сыновьями, который с вызовом поднимал голову, ожидая похвалы или упрёка, теперь стал мужчиной, несущим на плечах целую страну. Чонгук не жаловался, не показывал слабости. Но Сюань-дэ знал — власть была для него тяжким бременем, а не благословением.       И он не мог не жалеть его.       Но был ещё один долг, который император не мог игнорировать.       Чонгук спас его сына.       Пусть Юнги больше и не принадлежал Поднебесной. Он ушёл, сделал выбор, который никто не мог изменить. Он стал частью Кореи, принял её как свой новый дом, её правителя — как своего короля.       Но мог ли Сюань-дэ вычеркнуть его из сердца?       Нет.       Мин Юнги останется его сыном, какой бы путь он ни выбрал.       Сюань-дэ помнил его ребёнком — смышлёным, стремительным, непокорным. Он никогда не был похож на остальных принцев, никогда не принадлежал к жизни во дворце. Кровь, кипевшая в нём, не позволяла ему подчиняться правилам.       И теперь он нашёл своё место.       При дворе Чонгука.       Сюань-дэ не злился. Он не мог злиться.       Потому что знал: если бы не Чонгук, Юнги мог бы не дожить до этого дня.       Король Чонгук, воин, ставший правителем, вытащил его сына из лап смерти. Не по приказу, не ради выгоды, а потому что таков он был. Именно это Сюань-дэ уважал в нём больше всего.       Император мог говорить о нейтралитете, мог убеждать советников, что Поднебесная не вмешается.       Но в глубине души он знал: если война действительно вспыхнет, Китай не останется в стороне.       Юнги.       Его сын.       Если Корея падёт, он падёт вместе с ней.       И Сюань-дэ не мог этого позволить.       Но была ещё одна причина.       Чонгук.       Он не был просто королём соседнего государства. Для Сюань-дэ он был почти сыном.       Он видел, как рос этот мальчишка — упрямый, с ярким огнём в глазах. Видел, как он учился владеть мечом, как искал его одобрения и совета.       Чонгук был не тем, кто рождён для трона. Но он заботился о своём народе. Он не стремился к престолу, не искал роскоши, не пытался доказать свою силу через жестокость. Он просто делал то, что должен.       И если Китай отвернётся от него… Если позволит такому человеку погибнуть…       Это будет предательство.       Не только Чонгука. Но и самого Сюань-дэ.       Но что действительно толкало его к этому решению, так это ненависть, которую он испытывал к императору Киму.       Ким не был правителем. Он был убийцей, тираном, узурпатором, который правит через страх и жестокость. Он видел людей не как подданных, а как пешек, которыми можно пожертвовать ради собственной выгоды. Он не знал ни чести, ни милосердия, ни меры.       И Сюань-дэ знал: рано или поздно такой человек должен пасть.       И пусть пока Поднебесная хранит молчание, когда придёт день, когда Корея поднимет меч против Японии, Китай не будет стоять в стороне.       Не ради политики.       Не ради союзов.       А ради Юнги.       Ради Чонгука.       И ради того, чтобы покончить с императором, который не достоин носить этот титул.