schroedin bug

      — Тогда, может быть, нам стоит попробовать стать работниками Системы?       — Что? Шутишь? — первым берётся играть в возмущения Чимин. Он топает ногой и поднимает вверх левую руку с татуировкой «NO» — такой своеобразный митинг, жест отказа. — Я не выдержу столько лет ждать, — воспринимает всё буквально и уже воображает, как заставляет себя становиться гением метафизики лишь для того, чтобы пробраться в какую-то лабораторию. Мышление у Чимина такое, понимаете? Буквальное. Ему тяжко даются переносные значения, а усваиваются лишь факты без мямли.       — Я не в прямом смысле, — сразу пресекает чужие капризы Тэхён. Он наконец заканчивает с поливом цветка и подходит ближе к собранию ничего не понимающих детей неба. — На Хиросиму явно есть поставки новых работников. Не могут же они жить в той зоне на постоянной основе. Это было бы слишком затратно для Системы. Поэтому нам можно попробовать притвориться ими. Вот и всё, — Тэ не до конца уверен в своём предложении, но всё-таки его озвучивает. Потому что другого плана, вероятно, уже не придумается. Останется лишь проникнуть на территорию напрямик, с большим шумом и дребезгом, с большими потерями. Тэхён ровно относится к бойням, пока эти самые бойни не являются угрозой для них самих. Поэтому он вбрасывает собственную (слегка безумную) идею как возможный вариант. Ведь действительно, если хорошо постараться, то на Хиросиму очень даже возможно попасть без свиста пуль. И, кажется, не один он так считает.       — Окей, отлично, — первым куклу поддерживает Юнги. Что удивительно. Не похож он на человека с собственным мнением, но прямо сейчас встаёт на сторону Тэхёна. — Думаю, помощи можно запросить у Китайца Джека. Найти хоть какую-нибудь информацию о лабораториях на Хиросиме и уже от этого отталкиваться.       — Тогда берёшь Джека на себя, — кивает Чимин. Не то чтобы сто процентов верит в успех, но предпочтёт постараться, нежели не. Тем более никаких других вариантов у них нет.       Юнги кивает, прикидывает, что на это уйдёт не больше двух дней, и уходит. Он, как оказалось, вообще дома толком не бывает, всё бродит где-то по приказам Чимина, добросовестно исполняет. Ну а на большее, если честно, бессмертный и не горазд. Его максимум — это прикрывать да ползать в окопах, не подпускать мародёров всяких до собственного храма (давно изжратого грехом, кстати). Поэтому Юнги даже не планировал надолго в пределах квартиры оставаться. Своё дело он знает и совсем не собирается мешаться под ногами Чимина, настроение которого переменчивей самой погоды.       И вроде бы всё разрешилось, предложение Тэхёна относительно принято. Ну, скажем, «в разработке». Только один Чонгук ведёт плечом и вообще не знает, как комментировать начало этого расшатанного плана. Попытаться, конечно, стоит. Но вот насколько удачливой станет попытка — большой вопрос. Ведь парней очень просто вывести на чистую воду. Даже по повадочками ясно, что никакие они не учёные, не работники Организации, а обыкновенные контракторы, которые явно замыслили неладное.       В общем, им придётся очень сильно постараться — особенно взбалмошному Чимину, — чтобы не выдать себя настоящего. Хотя, даже если и получится пробраться в лабораторию, то совсем не факт, что там они смогут найти некий метеорит. История Зенита — не железное доказательство. Получается, возможен и полный провал по вине не только безумного плана проникновения на территорию, но и из-за недостоверной информации. Радует (и немного успокаивает) то, что этот план предложил именно Тэхён. Он в огромной зоне доверия Чонгука. И пускай кукла не стратег, совсем не тот тип воина, который знает все карты передвижения врагов наизусть, но всё-таки умеет здраво мыслить. Хоть и по-своему. По фарфоровому.       С этой мыслью Чонгук направляется спальню — здесь слепо действует правило «утро вечера мудренее» — и зовёт с собой Тэхёна одним кивком головы. Лучше бы им с Чимином тет-а-тет надолго не оставаться. Чревато отклонениями в поведении. Вдруг инфантильность заразна?       А Чимин, наоборот, улыбается, оставшись один: спать всё равно не собирается — бессонница отлично ебёт его мозг, — заваливается на полюбившийся пушистый ковёр и тихонечко включает стереосистему. В этот раз ноктюрн Глинки. «Разлука». И прикрывает глаза, кончиками пальцев фантомно ощущая, как скользит по клавишам фортепиано. Выходит очень складно. Может быть, эту мелодию вообще Чимин написал, а не какой-то там М.И.       На кровать Чонгук с Тэхёном забираются молча, прямо в одежде и без банального душа, укрываются одеялом и однотипно смотрят в потолок, будто бы второе небо. Но уже без звёзд. Немного тяжеловато у каждого на душе. Словно на шею всё-таки кто-то успел нацепить увесистый камень и теперь он ведёт к земле, ломает копчик в ответ на явное сопротивление. А сопротивляться-то ой как нужно, ой как хочется. Сейчас это есть единственное движение вперёд. Пускай и туманное, кривоватое, но движение. А стоять на месте ведь вообще никак нельзя. Это нулевое КПД, оно тормозит не только тебя, но и, кажется, саму планету. А если она ещё и с орбиты слетит, то всё — сушите вёсла. Поэтому главное идти дальше.       Даже если ноги оторвало где-то по пути.       — Не знаю, что и как дальше, — Чонгук поднимает левую руку вверх, смотрит между пальцев на белизну потолка и ловит её в кулак, что через секунду падает на кровать неощутимым снарядом. — Тэ, ты не боишься?       — Должен, да? — Тэхён поворачивается набок — лицом к Чонгуку — и повыше натягивает одеяло, оставляя на поверхности одну лишь макушку и полосу ткани, за которой хорошо припрятаны глаза.       — Не знаю.       — Я тоже не знаю.       Ощущения и чувства грядущего пока действительно спутаны. Так просто из детей неба вновь людьми не становятся. Поэтому мышление вдруг косит под лабиринт, в котором ты путаешься, скачешь с темы на тему, но никак не находишь нужный ответ. Тревога и страх — до сих пор недоступный слот игральных карт. Нет, Чонгук и Тэхён, конечно, понимают, что вот-вот могут помереть — прямо навсегда, — но всё также продолжают относиться к этому, как к данности. Ведь смерть не есть противоположность жизни, она её часть. Смерть не полярная субстанция. Это то, что изначально существует в каждом из нас. Как ни пытайся, а убежать от неё в конце концов невозможно.       — Тэ, ты ведь понимаешь, что тебе совсем не обязательно во всё это ввязываться, — Чонгук вдруг заводит пластинку, чьей музыки, на самом деле, опасался.       Да, своей смерти он действительно не страшится так уж сильно. Чему быть — того не миновать. Сами понимаете. Но вот внезапный уход Тэхёна из жизни… Именно он и эта едкая мыслишка давно делают в Чонгуке сквозную дырищу. Злой карандашный грифель сточился об его сердце, и теперь там одни грязь, труха, глухота, тошнота и мгла. Сказал бы кто в прошлом контрактору, что когда-то он будет ощущать себя так паршиво, то не поверилось бы совсем. Чувства и эмоции — это же пережиток прошлого, рудимент и вообще ненужный бонус ко всем твоим костям, органам да мышцам. Казалось бы. Но вот Чонгук делит одну кровать с куклой замечательных кровей и мыслей, а внутри весь натягивается от осознания того, что может очень быстро весь этот фарфор растерять. По своей же вине.       — Позволь мне самому решать, когда стоит идти на риск, а когда нет, — пыхтит из-под одеяла Тэхён. Ах, «самому»! Оказывается, прогресс у куклы не просто идёт, а бежит сломя голову, раз она уже сама хочет принимать решения.       — На самом деле всё это я делаю не только потому, что хочу жить отдельно от Организации или даже быть где-то сверху, над ней, — признаётся Чонгук. Он хочет, чтобы Тэхён стал первым — и, возможно, последним, — кто узнает о всех его давно хранимых планах и целях. — После небесной катастрофы я очнулся в Японии без документов, опознавательных знаков, знакомых и семьи. За последнее всегда было жаль и даже как-то больно. Прошло шесть лет, а я никак не могу успокоиться и забыть о том, что Я на самом деле никакой не Я, — Чонгук вздыхает и сжимает губы в белую полосу, словно блокирует выход остальным словам.       Тэхён не заставляет говорить дальше и не пытает правдой. Он всего лишь вытаскивает из-под одеяла руку и очень бережно, очень ласково и осторожно принимается гладить Чонгука по его больной, уставшей думать голове. К таким приятным, тёплым прикосновениям было слишком легко привыкнуть — настолько легко, что даже страшно, — ведь, оказывается, чуть ли не каждому в этом мире хочется, чтобы кто-то баловал тебя, обожал и берёг. Словно фотографию тех времён, когда всё было здорово, радужно и хорошо, дома ждал очень важный человек, в субботу спалось до полудня, а небо не имело привычки падать на головы живых.       Вот к таким ощущениям подводит Чонгука кукла и, зная свою нынешнюю важность, пробует улыбаться в полутьме спальни. Выходит немного пластмассово, но уже есть ощущения роста. Чонгук повторяет чужую улыбку и внезапно тянется к Тэхёну с крепкими объятиями, сам не понимая, почему именно сейчас они показались такими важными и насыщенными. Может быть, потому что от такой фарфоровой тесноты бывалые ожоги наконец-то затихают и перестают гореть болью? Может быть. Очень даже может быть.

***

      Когда сон приходит быстро и без лишних происшествий, то стоит ждать беды.       По крайней мере, такая чепуха характерна для Чонгука. В эту ночь он не видит снов, не встречаются ему и голубоглазые кошмары. Одно лишь спокойствие обволакивает изнутри и замедляет биение сердца, наказывая тому не буянить, смиренно ждать, когда паника ударит по аорте. А ударяет она под утро, в минуты, когда у самых ранних работяг надоедливо звенят будильники и под боком лает пёс, что хочет поскорее выйти на прогулку. Только Чонгук не из числа клерков, да и к животным слишком холоден, но с кровати всё-таки поднимается, когда вместо звонка по тяжёлому металлу двери стучит такой же тяжёлый кулак. Ровно три раза.       Чонгук осторожно выпутывается из объятий, накрывает Тэхёна одеялом повыше и прокрадывается в гостиную, плотно закрывая за собой дверь. Стабильно бессонный Чимин стоит напротив объявившегося Юнги, который держит в руках коробку средних размеров. В таких обычно на пышные мероприятия — свадьбы, например — привозят дорогие торты с килограммом мастики и никому не всравшимися фигурками невесты и жениха размером с ладонь. Но сейчас Чимин явно не сладости так осторожно держит, не на них он смотрит так задумчиво и беспокойно.       — А я всё-таки надеялся на торт, — вздыхает он и кивает Чонгуку, мол, подойди, взгляни — тебе (не) понравится.       Гук ничего не подозревает (потому не мешкается), но стоит ему встать напротив коробки, вдохнуть гниловатый воздух и уронить взгляд на содержимое, как пальцы на руках сводит холодом. Контрактор и представить не мог, что когда-то от вида отрубленной головы ему может стать так плохо. Ведь голова эта не кого-то, а человека, так сильно любившего зелёное пальто и такие же зелёные стёкла очков, вонючие сигареты, которые давно пора снять с производства по причине упадка продаж. Теперь-то их точно никто не купит.       Ведь Ким Сокджин мёртв.       — Хорошо владеют лезвием, — мастер больших войн в напарниках с катаной подводит итог, осматривая линию разреза на шее. — Похвально даже.       Юнги только успел вернуться от Китайца Джека, как сразу наткнулся на эту цветную подарочную коробку у порога квартиры. Доставщика по дороге поймать не успел, зато запомнил запах одеколона. Пористая ель и цитрус. Достаточно типично. В общем, будет сложно опознать. Хотя для Юнги сейчас не это главная проблема. Коробка в его руках есть прямое доказательство того, что их нынешнее укрытие обнаружили, а по круглым глазам Чонгука ясно, что с этим тесно связана Организация. И куда же теперь от неё бежать? Только если в зазеркальях прятаться.       — Это я виноват, — чеканит Гук ледяным голосом. На вид сразу теряет несколько лет и вот уже выглядит как мужчина, повидавший кучу дерьма, а потому больше не умеющий спокойно жить. — Если бы я с Джином не встретился тогда, то…       — Нет смысла об этом думать, — обрывает чужую речь Чимин и закрывает коробку крышкой. — Он мёртв.       Джин действительно мёртв. И эта истина сокрушительно бьёт кулаком под дых. Чонгук не может точно приравнять этого человека к какой-то определённой касте своих взаимоотношений. Джин вроде бы был его обычным начальником, приставным лицом Организации, тем, кто постоянно ругался за промахи и даже не думал хвалить за достижения. Но даже так, контрактор понимал, что от Джина нож в спину никогда не получит. Ведь люди имеют привычку привыкать и приспосабливаться. Так и Чонгук знал, что Джин всегда где-то рядом: курит, собирает подолом пальто пыль, готовится передавать через микронаушник информацию и цыкать, когда всё вновь идёт не по плану.       Теперь же контрактор и кукла окончательно лишились своей крыши в мире детей неба. Последний гвоздь вбит в крышку гроба, и Чонгук клянётся, что уже никогда не забудет пустого взгляда головы мужчины, так грубо брошенной в коробку, его глаз, уползших под черепушку. Пускай Джин не был его семьёй, не был даже другом или товарищем, но он в один промежуток времени стал кем-то важным и привычным, а потому так просто вырезать чувство вины из ноющего болью желудка не получится.       Чонгук ведь прекрасно понимает, что не встреться он с Джином в вагоне метро, не прилети сизый ворон к нему на подоконник, то всё бы осталось на своих местах. Скорее всего, Сокджина просто прикрепили бы к другой команде, предварительно отругав за провал миссии с прошлой. Но тогда он хотя бы был жив, а не так бесчеловечно (бывалому ли контрактору говорить о человечности, конечно) частично оставлен у порога чужой квартиры. Чонгук только и может, что бросить печальный взгляд на коробку в последний раз да кивнуть Юнги, мол, уноси. Язык не поворачивается говорить о мести. Ну, потому что какая тут месть! Кому? Самому себе беспомощному и ощутимо слабому? Чонгук нервно ведёт плечом и кусает губу — да уж, а в жизни червоточин только прибавляется.       Чимин больше ничего не говорит и уходит в ванную — видимо, смывать с рук налёт чужой смерти, — а Чонгук понуро разворачивается и возвращается в спальню с тяжёлыми камнями на плечах. За дверью стоит Тэхён — помятый, с полосами от подушки на щеке и чуть съехавшей повязкой, — одним видом он спрашивает о том, что же случилось, на часах ведь и пяти утра нет. Чонгук только и может прохрипеть лживое: «В горле пересохло».       Ага-ага, в сердце ещё скажи.       Кукла не верит, но кивает и ведёт контрактора за ручку к постели, словно маленького мальчика, укладывает спать и, нависнув над кроватью, продолжительно смотрит, быстро улавливая через комнатную темноту в глазах напротив тонну невысказанной печали и ненависти, которая вот-вот выплеснется через края. И, кажется, уже никакая уравновешивающая сила контрактора тут не поможет.       Боль, как известно, двигатель прогресса.

***

      — Что с Джеком?       Чимин смывает с лица макияж обычным жёстким мылом. Садист и мародёр, немилый извращенец. Но привыкшая к такому неуважению кожа молчит и терпит хлористую воду из-под крана, пока любитель ярких макияжей через зеркало внимательно смотрит на Юнги и в очередной раз не находит в нём ничего хорошего или прекрасного.       — Обещал завтра всё необходимое передать курьером, — Джек думал, что я мёртв.       — Ты умница, Юнги, — звучит не самым искренним тоном, но Юнги свято верит. Чимин опирается о раковину с двух сторон, роняет с влажной чёлки капли воды на футболку, а в отражении улыбается, зная, что до адресата вся наигранная любвеобильность в полной мере дойдёт.       Юнги всегда этого было достаточно. Даже больше чем достаточно. Он готов принять любую пакость от Чимина с распростёртыми объятиями, а вот похвалу и ласку боится спугнуть, потому стоит как истукан, когда чужие мокрые руки касаются его плеч и неосторожно сжимают, совсем не боясь сломать кость. Чимин не любит целоваться, но целует. Вновь и вновь мимо губ, попадает на щёку и пульсирующую вену на шее, зарывается в седые волосы и крепко жмёт контрактора к себе, впечатывает, выдыхая теплом на самое ухо. У Юнги же наступает спазм горла, и он страшится говорить в эту мягкую минуту. Он лишь укладывает ладони на напряжённую спину Чимина и легонько поглаживает, словно жалеет. Жалеет, сам не зная, за что или почему.       Но со стороны для их вечно нервной и нестабильной парочки это мгновение выглядит странно-дико. Чимин не держит у пульса Юнги ствол, а тот, в свою очередь, не готовится помирать без боя. Наступает пауза. Весь чёрный горячий йод да внутренняя смола стынут, бездна сердечная замолкает. Правда, где должно болеть уже давным-давно не болит. Любовный выкидыш похоронен годами ранее под обломками неба и теперь, спустя столько холодных дней и таких же взглядов, ничего внутри не торкает. Бабочки мертвы, в животе одни язвы и сизая пустота. Не окрыляют близость и вкусные долгие объятия, которые через теплообмен передают общие воспоминания.       Им Чимин усмехается печально и, мягко обтёршись кончиком носа о родинки на чужой щеке, выскальзывает из жара с запахом крови и точёного клинка катаны. Юнги не мятежник — не смеет удерживать эту птичку золотого пера подле, а потому отпускает, смотрит, как парень уходит, закрывает за собой дверь плотно и даже на миг не оборачивается. Чимин живёт без колебаний. Юнги присаживается на бортик ванной и свешивает больную голову набок, жмурится от яркого света и считает до десяти, чтобы успокоиться и не рвануть за вечно играющим в прятки личным божком. А сам про себя бурчит: «Ещё несколько таких неожиданно спокойных встреч, и я точно поврежусь в рассудке».       Но наивно забывает, что уже не свеж и покоит в себе целую сотню ножей, прилетевших так метко от человека, который так сильно любит не любить.

***

      — Ты, оказывается, всё-таки плохой мальчик. Мало того, что куришь, так ещё и не свои сигареты.       На кухне чуть светло и дымно. Утро до сих пор в господстве, а сосед за стенкой уже вовсю ругается по телефону со своими низкосортными подчинёнными. Чонгук сидит за кухонным столом, локтями упирается в поверхность, пока лицо, упавшее в ладони, полностью покрыто никотиновой вонью. Чимин не крадётся и не спрашивает разрешений, а просто садится напротив, достаёт из пачки сигаретку и поглубже загоняет её пары в себя, после протяжно выдыхая.       — Я вообще давно бросил, — оправдывается Чонгук и поднимает голову, ударяясь своим уставшим взглядом с проницательным Чимина. Тот неоднозначно крутит головой, мол, мне без разницы, если честно. И смахивает пепел в чайную кружку, поддавшись лени не идти за чистенькой пепельницей.       — Голова дружка в коробке выбила из равновесия? — задаёт вопрос, а стреляет прямо в цель. Это десятиочковый. Но Гук молчит и выдыхает дым к потолку, пока сводит брови у переносицы. Это настоящая печаль на его лице отражается. — Ты же контрактор, — не унимается Чимин. — Разве можешь (разве имеешь право) так подлинно чувствовать произошедшее?       — Я не могу объяснить своих ощущений, — признаётся Чонгук. Ему Джина жаль, и он чувствует за произошедшее свою тяжёлую вину, но всё это очень точечно и запутанно. Словно дали Чонгуку короб разорванных на мелкие кусочки фотографий, и лишь когда он сложит всю картинку воедино, станут окончательно ясны его непрекращающиеся рвотные позывы.       — А-а, так ты болен, — как вердикт выносит Чимин и кивает сам себе. Гук же хмурится и перестаёт дымить, оставляя сигаретку на судьбу самосожжения.       — Чем?       — Чувствами, эмоциями, жизнью. Как хочешь это называй, только суть всё равно одна, — улыбается Чимин, лукаво смотрит сквозь утренние лучи солнца на Чонгука, который так отличен и идентичен одновременно. Да уж, полное расхождение задумки отца небес. Но в семье не без урода, сами понимаете. — Я бы на твоём месте лечиться не стал.       Чонгук солидарен. Он и без того прекрасно понимает, что никакой чудесный доктор ему уже не поможет.

***

      Ближе к полудню Китаец Джек, как и было оговорено ранее, прислал необходимые документы. Незнакомая девушка лишь молча передала Юнги толстенный конверт и скрылась на лестничном пролёте, не прощаясь и не желая удачи. Внутри конверта оказались поддельные документы, врачебные карточки-пропуска и флешка с фотографиями территории лаборатории Хиросимы. Это, видимо, бонусом.       В общем, парням было предоставлено всё необходимое для того, чтобы удачно проникнуть на место Х. Джек вновь оправдал свою жизнь. Чимин только из-за явных способностей мужчины в слаженной работе оставил его в близких полезных контактах. Каждый раз убеждается, что совсем не зря.       — Выдвигаемся завтра, — Юнги решительно взял на себя роль аналитика предстоящей миссии. Он, ознакомившись со всеми бумагами, криво начеркал в блокноте примерный план действий и уже вовсю распинался перед Чимином, который дул мятную жвачку и вообще не был заинтересован в осторожных схемах бунта. — Автобус забирает учёных-докторишек из главной больницы Токио.       — Надеюсь, нам не придётся оставаться на Хиросиме так долго, как и в Нижнем Городе, — лишь вздыхает Чимин в ответ. — Я не вынесу. Серьёзно, — и это его «серьёзно» звучит очень даже… серьёзно?       — Поэтому необходимо работать оперативно и без маринований, — кивает Юнги, пока помечает все входы и выходы с территории лаборатории Хиросимы. В этот раз, как и с главой Нижнего Города, не получится. Если под землёй была возможность выжидать и готовиться к атаке, то вторгшись в пределы Системы, у детей неба будет минимум времени на действия. И каждый из них это прекрасно понимает. — Тэхён, ты единственная кукла, которая у нас есть, — Тэ кивает, осознаёт, насколько велика его роль. — Я делаю на тебя большие ставки.       Странное замечание. Тэхён его игнорирует, а вот Чонгук слегка хмурится. Какие ещё ставки? Мы не в покер играем и даже не в игровой автомат. Жизнь каждого из присутствующих зависит лишь от собственных возможностей. Тэхён здесь ни при чём. Да, будучи куклой, он многое может, и это контракторам будет лишь на руку. Но суть всего дела от него совершенно не зависит. Поэтому, Юнги, ни о каких ставках и речи быть не может.       — Ах, да, Тэ, — Чимин, учуяв волны напряжения, исходящие от Чонгука, делает вид, что вспомнил важное. Он подходит к сидящей на диванчике кукле и легонько дёргает за концы её наглазной повязки. — Нужно с этим что-то делать. Может быть, просто снимешь?       — Никогда, — резкое и твёрдое. Тэхён даже в лице от таких просьб меняется: напрягается, сжимает плотно зубы и разглаживает все морщины задумчивости на лбу.       И вдруг каждому в этой комнате кажется, что на него смотрят пронзительно голубые глаза, готовые своими холодными лезвиями-зрачками одномоментно сделать смертельно глубокий разрез на уровне глотки любого протестующего.