schroedin bug

Япония. Две тысячи невестьсот семьдесят седьмой год. Небесная катастрофа.

      Чонгуку двадцать один год, и он до сих пор не привык, что прогнозы погоды имеют свойство ошибаться. Иногда они серьёзным тоном обещают дожди, ненасытные ураганы, но вот стоит только послушаться и взять с собой зонт, как небо становится ясно голубым — ни одной тучки не встретишь. Это уже какое-то издевательство, если честно. Чонгук терпеть не может носить с собой лишнюю поклажу. Хотя опять же ему совсем не привыкать быть одушевлённым шкафом или же вешалкой. Работая в детском центре, и не такие способности возымеешь. Но это нельзя назвать минусом. Чонгук, в конце концов, очень любит свою работу и никогда бы не сказал, что она лежит на его плечах тяжким грузом.       Закончив школу, он и не думал поступать в вышку. Конечно, его родители не были в восторге от такого решения, но прекрасно понимали, с чем оно связано. Чонгук — старший ребёнок их большой семьи. Помимо него есть ещё трое — две близняшки-девочки десяти лет и пятнадцатилетний хулиган, который появляется под вечер с новой охапкой синяков. Чтобы прокормить этот отряд, отцу и матери приходилось хорошенько вкалывать на своих работах. На Чонгука же сваливалась роль няньки, с которой он, кстати, профессионально справлялся.       С сёстрами он вёл себя очень мягко и улыбчиво, помогал с домашкой, отводил по вечерам на дополнительные занятия, готовил ужин, исходя из пожеланий, а перед сном даже не скупился на самовыдуманную сказку. К брату был другой подход. Чонгук в первую очередь стал для буйного подростка другом. Он не сыпал строгостью, не навязывался и не пытался отучить от сигареты подзатыльниками. Такие наглецы на каждую грубость ответят двойным гонором, оттого Гук предпочитал присматривать за ним издалека, вблизи выслушивать всякие хулиганские байки и трепать по выкрашенным волосам, когда под глазом вырастал новый синяк.       Чонгука такая жизнь устраивала. Да, самому себе он отдавал мизер времени, но проведённые с семьёй моменты этого стоили. И пускай у него было достаточно друзей, пускай спокойный и дружелюбный характер позволял нравиться каждому, пускай уровень отработанных компетенций предвещал больших высот. Пускай. Чонгук же выбрал родных и работу. И не просто работу, а постоянный контакт с детьми, которых жизнь так или иначе покалечила — недодала всех благ, в общем. Платили на этом месте не какие-то горы золота, но очень даже неплохо. Гук успевал и семье помочь, и на личные нужды отложить.       Первым делом он хотел съехать. И это совсем не потому, что устал от вечного балагана в родном доме. Просто наступает такой момент, когда хочется окончательно удариться в самостоятельность и, возможно, даже начать строить личную жизнь. Сестричек и брата он, конечно, не бросил бы. Без них он своей жизни вообще не мог представить. Это же такие ценные люди, это то, ради чего Чонгук несколько лет кряду поднимался в колючих пять утра и готовил сытные завтраки.       Но, увы, совсем скоро и эти детишки вырастут. Хулиган уже начинает давать побеги рациональности. Видимо, влюбился в одноклассницу. Даже все серёжки из ушей поснимал. На расспросы «почему?» лишь краснеет и отворачивается. Чонгук лишь сдерживает смех и хлопает его по плечу, мол, понимаю-понимаю, можешь и не говорить.       В общем, замечательную жизнь жил Чон Чонгук, в окружении таких же замечательных людей.        Но, как всегда и бывает, самые хорошие из нас получают самые качественные страдания. То ли для установления всеобщего баланса это сделано, то ли забавы ради. Чонгук, в общем, так и не смог понять, за какие такие дела судьба наградила его тяжёлой медалью, которая повисла тяжестью на груди, проколола лёгкое и подселила туда метастазы, что обнаружились при плановом медицинском осмотре. Поначалу было не очень ясно, отчего лицо врача так скукожилось и побледнело, почему он вдруг завёл разговор об анализах, зашифрованных тремя латинскими буквами, которые Чонгук как-то встречал в некоторых карточках воспитанников их детского центра.       — Рак, что ли? — простецки спросил Чонгук. Врач лишь повёл плечом и продолжил писать рекомендации в потёртом больничном листе.       — Медицина давно сделала большой шаг вперёд, — завёл он успокаивающую песню, — опухоли стали рядовыми операциями. Главное — вовремя начать лечение.       Чонгук всё это прекрасно понимал, слушал, но не мог и слова в ответ из себя вытащить. В одно мгновение мир стал рушиться: стены потеряли краску, пол пошёл трещинами, люди превратились в незначительные мушки перед слезливыми глазами, рука не поднималась ответить на звонок матери, а в глотке стыл звонкий крик, адресованный, наверное, самому Богу или кому-то такому важному, кто решил над Чонгуком посмеяться. Только ему вот не смешно, ни черта не смешно.       А дальше становилось лишь хмурнее. Когда все анализы были сданы, а худшие опасения подтвердились, Чонгук нашёл в себе силы рассказать обо всём родителям. Оно, наверное, самое тяжёлое. До себя уже меньше всего жалости и печали. Все ящички мыслей были заполнены страхом о том, как мама с папой, сестрички и брат-хулиган будут жить дальше. Жить без Чонгука. Любой уход близкого человека — особенно внезапный, конечно — оставляет после себя шрамы. Такие даже лазером не выведешь. Зато солёной слезой лишний раз омоешь. Чонгук бы очень не хотел, чтобы по нему долго плакали.       И да-да, хоронить его ещё совсем рано. Ведь «медицина давно сделала большой шаг вперёд», верно? Но есть у нас, людей, такая удивительная привычка — думать о плохом в первую очередь. Вот Гук и думал, пока с уверенностью в голосе, но дрожащими коленями рассказывал семье о метастазах в своих молодых лёгких.       Матери и отцу было решено сообщить в первую очередь. Реакция ожидаемая. Госпожа Чон, не выдержав, горько заплакала и крепко-крепко сжала сына в объятиях, причитая, что всё обязательно будет хорошо, что он поправится и будет таким же улыбчивым, как и раньше. Ведь врачи сейчас хорошие, лекарств навалом, а операции не в новинку. Правда ведь? Да? Чонгук только и мог кивать да крепче обнимать женщину, боясь, что вот-вот рассыплется пеплом под её ногами.       Отец отреагировал не так отчаянно, но всё равно не смог сдержать слезы. Успокоив жену, он отвёл сына на кухню и, уложив грузную руку на плечо, дрожащим голосом попросил прощения. Конечно, Чонгук совсем не понял, почему папа смотрит на него с такой тяжестью в глазах и почему чуть ли не на колени падает, умоляя в прощении. Позднее оказалось, что именно от него к Чонгуку переполз синдром бесконечно долгого деления клеток. То бишь рак. Значит, генетика сыграла свою злую роль. Ну, тогда он хотя бы узнал причину. И то неплохо. Обиднее было бы думать о том, что мироздание парнишку ненавидит — питает к нему такую огромную злость, что решило изжить самым страшным образом. Но нет, всему виной наследственность, и Гук не мог винить в этом своего отца. Всякое же бывает. Ага, всякое. Просто не повезло в этот раз. Значит, в следующий — обязательно.       Но мужчина не мог смириться с такой подлой новостью судьбы. Он вообще совсем не из тех, кто так легко сдаётся — видимо, сыну от него эта частичка досталась, — потому было решено отправить Чонгука в Японию. Но с чего такие экспедиции? Не лучше ли будет провести последние деньки дома? Тем более апатия брала верх, состояние убитости имело нарастающий характер, и уже совсем ничего не хотелось. Ни планет, ни моря, ни понедельников, ни тетрадей в клеточку, ни пакетированного чая — ничего мне не надо более.       Но билет в страну восходящего солнца родители купили без дополнительных вопросов. А чуть позже отец рассказал Чонгуку, что ему так же, ровно восемь лет назад, пришлось столкнуться с пугающим даже слух (не то что душу) диагнозом. Никому об этом он говорить не стал, кроме жены да одного близкого друга, с которым они шли плечом к плечу, пока тот не решил переехать в Японию. Он же туда и потащил Господина Чона, чтобы пристроить на лечение к хорошему врачу за сумму, которую есть возможность выплатить постепенно. Детям тогда он наплёл, что уезжает в командировку на долгих полтора года.       За эти самые полтора года волосы на его теле успели полностью исчезнуть, а после заново отрасти.       Оно того стоило. Все эти бесконечные работы, сверхурочные и экономия в мелочах спасли отцу Чонгука жизнь. И вот приходило время последнего испытать свою удачливость — свою значимость перед судьбой. Надо же выкрутиться-вывернуться так, чтобы тебя решили (ну или решило что-нибудь главное в этой галактике) оставить при дыхании. За такие подарочки нужно хорошо постараться.       Так думал Чонгук, когда сидел в кабинете того самого хвалёного отцом врача и со страхом следил за изменениями его мимики, пытаясь угадать, насколько всё плохо. Прогнозы были относительны. В этом деле, знаете ли, всё относительно. Вторая стадия не такой притык, но уже нож в спине. Он мешается, вокруг него плоть начинает гнить. Так и до летального недалеко. Но ведь можно ещё попытаться погрызть кусок земли, да? Врач твёрдо кивал. На лечение требовались немалые суммы. Чонгук был готов заранее, но всё равно пришёл в растерянность от парочки лишних нулей. Всё объяснялось мировым кризисом. Ох уж этот кризис. Будь он неладен.       Чонгук понимал, что выбора нет, да и родители готовы, кажется, костями улечься на месте внеочередной подработки, только чтобы сын жил счастливо. Жил счастливо дальше. Оттого согласие на лечение становилось якобы неизбежным. Гук просто не стал подписывать его сразу. Он притворился слишком загадочным и умным, сказал лишь, что уладит все проблемы и вернётся в Японию, но уже с чемоданом вещей, необходимыми для жизни в хосписе. А пока… Пока мы отложим это. Хорошо? Врач лишь пожимал плечами. Мол, дело Ваше. Правда, время имеет свойство идти вперёд. Нет-нет, бежать.       Или вы когда-нибудь видели, чтобы мир жил, а стрелки часов замерли?       «Не видел», — качал головой Чонгук, но всё-таки уходил. Уходил, боясь вернуться. Родителям, конечно, сразу же главное сообщил. «Мам, пап, всё нормально, да-да, конечно, я хорошо с доктором обо всём поговорил. Не всё так плохо, да. Жить буду, ха-ха-ха. Что с лечением? А что с ним? А… Ну будет. Всё решим. Только домой прилечу и решим. Да-да, я не плачу. А чего плакать-то? Ма, ты тоже не реви. Ну перестань, правда!» Перестань. Чонгук и сам хотел бы рыдать, немного покричать на пустоту и завалиться в позе нерождённого младенца под влажный мост. Да только беда — бак с морской водой, видимо, иссяк. В долину пришло засушливое лето, и вот уже третья цикада валится с ветки из-за солнечного удара. Чонгук её осторожно обходит с детской надеждой, что под прохладный вечер насекомое очнётся. Жизнь, оказывается, и без того слишком коротка, чтобы прощаться с ней из-за такой наивной глупости.       По пути в снятую в мотеле комнатушку он зашёл в самую обычную лапшичную, наелся острой ширатаки с маринованными грибами и залил всё это дело содовой. В кошельке оставались какие-то копейки, которые решено было спустить на пачку сигарет. Первую пачку сигарет Чонгука в этой жизни. Он не строил из себя крутого, не ввязывался в тёмные банды, а общался лишь с дружелюбными (под стать ему самому) и спокойными ребятами, которые не предлагают в подсобке школы разглядывать дешёвую порнуху. Но в тот момент ему вдруг так дико и совсем неуместно захотелось табака, что аж смех пробирал.       Гук ведь даже никаких хороших марок сигарет не знал, просто купил самые средние в цене, уселся на лавочке в тихом парке и с первого же затяга прокашлялся. Дым то ли обжёг, то ли по-кошачьи поцарапал глотку. Да и на вкус дерьмо полное! И как только заядлые куряги получают от этого удовольствие? «Не знаем-не знаем», — молча отвечали ему поражённые метастазами лёгкие. Чонгук вот тоже не знал, но продолжал дымить. Первую, вторую, третью сигарету. Пока совсем плохо дышать не стало. Да и вся футболка провоняла. Отстой.       Её, конечно, больше всего жалко. Не больные внутренности.       То ли смирение посетило Чонгука, то ли паника достигла такого уровня, что превратилась в норму, в ураган, который стал восприниматься за штиль. Всё равно правда в том, что своей жизнью мы мало-помалу пестуем смерть. Это лишь одна из истин, которые нам предстоит усвоить. Гук вот, кажется, начал к ней привыкать. Как к новому одеколону. Поначалу он непривычный и манящий, но после недели использования стабильный и уже вроде как твой. И нечего выпендриваться. Просто иногда на нашем пути появляются препятствия, изменить которые на корню невозможно, сколько ни бей кровавый лоб об стену. Придётся лишь подстроиться и вышагивать свой ритм дальше. Даже если его сократили лет так над тридцать-сорок.       Так думал Чонгук, понимая, что наверняка не сможет потянуть лечение. Потому что в мире, полном возможностей и выходов на свободу, живётся до смешного ограниченно и смертно. Пока новости поют песни о новой вакцине от страшнейшей болезни, женщина с зарплатой в один ужин актёра доживает последний день. И это принимается за данность. Хотя, конечно же, не должно. Но и до утопий опускаться не стоит. В конце концов, никто из нас так и не поймёт, почему весь этот огромный и противоречивый мир создан именно так. И по сценарию какого больного дурака.       От мыслей и мерзкой горечи сигареты Чонгука отвлёк резкий и неприятный скрип тормозов. Такие скрипы морозят спину, а перепонки к чертям прорывают. Но Гук — добрая душа, вечный волонтёр и вообще очень участливый человек — не стал медлить и первым делом рванул в сторону шума. Перепрыгивая через бордюры и полосы пешеходного перехода, он выбежал в узкий переулок, на дороге которого лежал мальчик десяти лет с кровоточащей головой и вывернутой рукой. Вокруг него ещё не начала собираться толпа зевак, поэтому он одиноко валялся в сторонке, пока виновник происшествия угонял прочь, резко выруливая на главную автостраду.       Первым делом Чонгук набрал номер скорой помощи, на ломаном японском объяснил всю ситуацию и с огромным страхом сделать ещё хуже отнёс тихонько дышащее тело мальчишки с проезжей части. Приходилось осторожно придерживать голову и следить за переломанной рукой. Бедолага явно находился без сознания, и единственное, что мог сделать Гук, — это быть рядом и надеяться на лучшее. В это время на дорогах не бывает длинных пробок, да и вызов явно экстренный, оттого борцы со смертью должны успеть, верно ведь? Верно?       Возможно, Чонгуку было очень жаль ребёнка, возможно, он просто немного устал, а возможно, окончательно выдохся, но слёзы уверенно текли по его щекам и морской плёнкой застилали губы. Остро ощущалась несправедливость. Этот мир жесток. Он ужасен и отвратителен до чёртиков. И если Бог действительно существует, то почему он только и сеет страдания? Значит, их люди заслужили? Значит, они просто обязаны через них пройти? Это настолько глупо и бездарно звучит, это такие детские отговорки, что через слёзы хочется ещё и истерично смеяться, закашливаясь горечью от царящей повсюду нелепицы.       На этом печальном куске жизни Чонгук вдруг предельно понял, что человек — это ничего не значащая деталь огромного механизма. Он не один, но обязательно один из. Поэтому, даже если из строя выбьется какая-нибудь шестерёнка, то ход всей системы ни на секунду не остановится. Ей либо быстро найдут замену, либо сухо проигнорируют, ведь понимают, что ручка останется ручкой, а шоколад будет пахнуть шоколадом даже после выпадения крохотной детальки. Люди есть заменяемое нечто, шахматные фигуры, и не более. Высшие существа играют в них, как играл бы двухлетний ребёнок — неловко, бессмысленно и ограниченно. Никто даже не задумался о чувствах той самой выпавшей из строя шестерёнки. Пускай она хоть трижды изменила ход истории, но так и канула в небытие — заменилась кем-то.       Чонгука, получается, тоже заменят? Чонгука заменит какой-нибудь другой Чонгук. Чонгук здоровый, Чонгук отверженный, Чонгук сильный, умеющий не только себя от смерти защитить, но и ещё кого-то очень важного. Этот Чонгук уже не станет святым добровольцем, он, наверное, не будет так сильно любить детей и без раздумий им помогать, зато обретёт навык владения холодным оружием и тотальную немоту чувств. И тяжело сказать, какой Чонгук будет лучше и качественней. Каждый из них по-своему хорош, по-своему дорог и привлекателен. Только выживет лишь один. Вероятно, самый твёрдый, железный к настоящему и будущему.       Кажется, речь идёт совсем не про Чонгука с метастазами. Он как бы всё, кончился. Пора на свалку мироздания. Осталось только помощи невинному мальчишке дождаться, а после облачиться в пыль. Ведь слабые обязательно остаются позади. Естественный отбор и всё такое.       Так думал Чонгук, пока придерживал голову пострадавшего и тревожно смотрел в сторону шумной дороги, на которой вдалеке уже успела показаться машина скорой помощи. Успели. С губ непроизвольно сорвался грузный выдох. Мальчишке всё ещё можно помочь. Вероятно, у него сотрясение и перелом ключицы. Из таких передряг хоть и выходят побитыми, но живыми и с орденами боевой славы. «Так что поживёшь ещё, бедолага, обязательно поживёшь…» — мысленно договаривал фразу Чонгук, но на вид уже терял всякий дар к речи и пониманию.       На его глазах вдруг начало происходить то, чего нельзя было объяснить и без панической атаки описать.       На машину с отважными врачами вдруг упала большая плита голубого цвета с редкими пушистыми вставками белого. Автомобиль под ней прогнулся, как тонкая никчёмная палочка старого дерева, а после взорвался и разбросал по дороге куски человеческого мяса. Всё это произошло настолько быстро и неожиданно, что мельтешащие повсюду люди никак не могли сообразить, что же случилось, оттого поддавались всеобщей тревоге и принимались бежать врассыпную.       Но спрятаться от Смерти оказалось не так уж просто. В одну секунду на землю посыпались тяжёлые блоки, больше напоминающие собой куски неба. Они безжалостно давили людей и многоэтажки, они были источником кровавых рек и воронок, в глубине которых медленно исчезали тысячи жизней. И каждый уголок мира заполнялся сердечным человеческим плачем, напоминающим трагичную мелодию, написанную смертником для собственных похорон.       Чонгук не сразу смог выйти из цепкого состояния потрясения. Только когда он задрал голову к небу и отчётливо увидел, как оно, словно детский пазл, осыпается на землю, оставляя после себя глухую пустоту, то его кто-то схватил за плечи — очередной ребёнок, только постарше — и принялся слёзно вопить. Из-за общего шума его было совсем не разобрать, но по эмоциям и дрожащим рукам, тянущимся к мальчику, который так и не дождался помощи, стало ясно, что они знакомы.       Даже хуже: они настолько схожи друг с другом, что, кажется, погибни один — и второй исчезнет, не имея более смысла в существовании. Чонгук понимал всю эту связь, понимал, ведь за тысячи километров у него есть такие же младшие «схожести», по которым теперь тревога рвёт фонтаном аорту. На ум вдруг приходит мысль о том, что творящееся вокруг массовое убийство не есть трагедия лишь Японии — это мировая война, что если и оставит выживших после себя, то всё равно насквозь дырявых и обезумевших.       И только тогда поражённый страшной догадкой Чонгук заметил, что на него летит огромная глыба. В этот же миг он очнулся. На любом бою сыщется свой герой, от отчаянья потерявший самого себя. Гук в тот роковой день принял эту тяжёлую роль как должность на пост человека чести и резко оттолкнул окутанного болью происходящего, но ещё живого и способного бороться паренька в сторону. Его миновал удар, а Чонгук получил смертельную дозу храбрости. Ему раздавило внутренности. Кажется, всё, что ниже лёгких — всмятку. Не разглядеть было и лица — уже, конечно, мёртвого — мальчика, который всё это время ждал помощи, лёжа головой у добродушного незнакомца на коленях. Теперь прошлые отважные потуги стали такими бессмысленными, что Чонгука даже хватило на смешок. Лёгкий такой, практически безжизненный.       А потом кто-то включил звук.       Барабанные перепонки прошибли ужасающие вопли и крики, глаза ослепил несуществующий звон, напоминающий больше приступ мигрени. Правда, на этот раз мигрень захватила в плен не только пульсирующие виски, но и глотку, из которой никак не находилось силы выдавить и слово. А надо было. Очень надо. Потому что со стороны на кашляющего кровью Чонгука смотрели два поражённых отчаянием глаза, и их вот-вот собиралась придавить новая небесная плита.       Парнишка ослаб, и ноги его совсем не слушались. Картина вытекших на асфальт мозгов брата выжигалась на изнанке черепа страшными знаками, обещавшими преследовать и после конца всего мира. Ужас наполнял этот полумёртвый сосуд, он не кипел в нём, а наоборот, морозил, из-за чего ощущение собственной слабости душило и не позволяло подниматься.       Даже когда парнишку прибило огромной глыбой к земле, он не изменил своего мёртвого взгляда, не издал ни крика, ни писка. Он лишь приоткрыл рот в попытке хлебнуть побольше воздуха напоследок и внимательно глянул в сторону Чонгука, который уже совсем терял баланс и проваливался в пустоту.       — А завтра наступит? — спросили у Чонгука абсолютно мёртвые, пронизанные цветом глубин солёного моря глаза напротив.       — Сегодня и узнаем, — прохрипел он, а после с ужасом понял, что в лёгких наступила пустая тишина.

Вздоха не последовало.

      Оказывается, в момент смерти мысль отключается очень медленно. Поэтому Чонгук мог ещё продолжительно осознавать происходящее, а спиной чувствовать холод асфальта. Или же это был холод напольного покрытия квартиры?       Да, то была запертая снаружи квартира с минусом градусов на термометре и кучкой умирающих с голода котов. Нежные маленькие плотоядные зверюги. Там Чонгук умер — настоящий Чонгук, — а они ещё были живы. Коты ели человеческую плоть, разгрызали сердце, аппетитно сосали кровь. Эта картина стояла у Чонгука перед глазами. Он прислушался. Откуда-то издалека доносилось их чавканье: коты высасывали его мозг. Три грациозных кошечки окружили расколотый череп и прихлёбывали оттуда густой суп цвета пепла. Кончиками красных шершавых язычков вылизывали мягкие складки чужого сознания. С каждым их прикосновением сознание Чонгука колыхалось и подрагивало, как раскалённый воздух, струящийся в жару.       Всё вокруг становилось более похожим на мираж и исчезало.

***

      Вот так и получился ещё один выбывший из правдолюбивых, спорящих, кто был свидетелем всего этого ужаса, этой горечи и ржавости. Тьма сомкнулась, и тот, кто игрался в Бога, заливисто рассмеялся, ощущая под своими святыми ногами кровавую лужу. Все вокруг ему одному проиграли. Но это даже весело. Теперь люди, разжалованные из эволюции, нищие, бесполезные, потерявшие, что только могли, поднимаются из останков и не понимают, как раньше умели так искренне улыбаться.       Земля хрипит, и мир шатается, небо больше не накрывает своим звёздным одеялом маленьких неумех. Тогда и появляются на свет дети великой катастрофы — дети, не способные понять смех и слёзы, дети, что обещают изменить ход событий вновь. Им дают второй шанс, они полностью излечиваются от страшных гнилых ран, а взамен частичками теряют воспоминания о прошлом. От вздоха этих новых абортышей катастрофы будет трескаться посуда, власть падёт и откроются новые горизонты будущего — безрадостного и топкого.       Контракторы и куклы есть новые спасители — утренние звёзды, готовые осыпаться в ладони смертных пеплом, оставить всё новые и новые ожоги. Заклеймить.       Но кто же знал — разве высшее существо знало? — что найдётся такой дурак, готовый своё прошлое воскресить?

***

/диск.1/Чон Чонгук/ Ким Тэхён/ информация загружена… Повторить программу?

Отклонено.