Кларолайн: сборник.

Ты все поймешь однажды, уже когда не важно. (с) Л. Агутин - Остров. Море ласково кусает берег, раскидываясь достаточно поэтичной картиной. Кэролайн оборачивается, примечая нежданного гостя. Он что, следит за ней? Клаус вышагивает искусно, в своей манере: вальяжно и неимоверно напыщенно. — Может, тебе пора найти себе место на кладбище? Или пришел просить развеять твой прах над морем? — раздражённо говорит Кэролайн, слишком ярко озвучивая недовольство от известия о близкой кончине Клауса. Понимает, что раскрывает настежь чувства, но абсолютно бессильна в обратном. — Злишься... — бросает он, замечая грозовое напряжение. Оно льстит, но насколько сие «чудо» напитано скорбью по его грядущей смерти? — Переживаешь? — Нет. Но я так и не смогла найти причину, чтобы действительно тебя ненавидеть. — После всех этих лет всё, что ты можешь сказать, это то, что тебе сложно меня ненавидеть? А это его задевает. Кэролайн же тяжело даже произнести сокрытую правду. Быть для него недоступной, когда он жив и полон своей кровавой экспрессии — это одно, но когда он стоит на пороге смерти, истина становится до ужаса пугающей. И легче спрятаться и от нее. — Аларик сказал, что ты... — Замолчи! Теперь он видит ее встрепенувшийся взгляд. И неожиданно замолкает. В глазах, посыпанных синей пыльцой, горят звезды печали. Девушка позволяет им светить лишь пару секунд, но после, сморгнув, тонет в привычной улыбке. — Прости. — шепчет лишь губами и торопливо уходит, меряя дорогу человеческими шагами. Если она хотела бы уйти, исчезла бы за мгновение. Внутри гремит оркестр противоречивых чувств. Клаус замирает в пространстве. Удивлен. Даже слишком. Позже нагоняет ее и прижимает девичью спину к груди, заставляя Форбс даже потерять ориентацию и проглотить недовольный вскрик. — Отпусти, — тихо-тихо щебечет она. — А ты правда этого хочешь? Она ненавидит его за такие вопросы. Шипит выходящим воздухом. Ладони опадают на мужские пальцы, вцепившиеся в ее тело. — Ты умрешь, Клаус. — Спасибо за очевидность. — А я буду сожалеть. — Это уже приятно. — Что не позволила себе... Он поворачивает ее к себе. Она прячет глаза, как ребенок. Порой она обращается в ту самую кроху Форбс, которая вечерами высиживала у окна, выжидая, когда вернется мамочка. — Принять мое предложение? — договаривает сам. Он не так страшится чувств, чествующих в черном сердце; в том, которое скоро вовсе перестанет биться. А Кэролайн словно на казни — ее даже трясет; настолько она глубоко усадила все то, что питала к «великому злу». Свет и тьма — вечная драма. Их драма. Трагедия. Оба это понимают. — Хотя бы попробовать. — Тогда я бы разочаровал тебя еще больше. — Нет, — мотает головой. Локоны рисуют волны. Он запомнит ее такой. Встревоженной. Дрожащей. Откровенной. Может, ему все чудится? Она целует его в щеку. На губах скрепит соль. И после она все же уходит, а Клаус позволяет; каждому тяжело. Он и так получил слишком многое