Что происходит за закрытыми дверями?

— Евгений, что Вы творите?! — вскрикивает Ленский, отдёргивая ладони. Я недоумённо гляжу на него – он, кажется, напуган. Весёлая улыбка давно сползла с лица, и теперь в воздухе, насквозь пропахшем ароматическими свечами, повисла неловкость. Мы стояли друг напротив друга, я лишь слегка касался его опущенных рук, видел, как мечутся в его глазах бесята, которых он старался скрыть, опуская голову всё ниже и ниже. — Владимир? Посмотри на меня… — от волнения за моральное состояние друга, я перешёл на "ты", сам не заметив этого. Прикоснувшись к его холодной покрасневшей щеке, я получил резкий хлопок по руке. Чувствительно, однако… — На что я должен смотреть? Как Вы, — особый акцент он сделал именно на последнем слове, — смеете касаться меня, господин Онегин?! Всё это выглядело слишком наигранно, и я почувствовал неладное. Мы стояли полубоком к входной двери, которую я совсем забыл закрыть, прежде чем начинать всю эту игру. Ленский как раз мог видеть всё, что происходило в соседних комнатах. Похоже, наш разговор был совсем не таким приватным, как мы думали. Владимир незаметно играл бровями, явно намекая, чтобы я подхватил этот настрой. — Но, Владимир, кажется, мы так и не поговорили насчёт красавиц Татьяны и Ольги. Вам, достопочтенный господин Ленский, нужно пройти в мой кабинет для более подробного разъяснения всех обстоятельств, — я вёл игру уверенно, словно всю жизнь только этим и занимался. Ленский, пусть и не понимал, но исполнял свою роль убедительно. Я даже поверил, учтиво раскланиваясь перед ним и уходя в сторону приоткрытых дверей кабинета. Я знал, что он последует за мной. Шаги послышались через минуту. О, Боги, он даже матерился на немецком! — Как Вы могли нас так подставить, Онегин?! Разве не знаете Вы, как много ушей и глаз в этом доме? — Господь помилуй, он так мило злился, всплёскивал руками, будто случилось нечто страшное. Я подошёл к небольшому буфету. В зеркале, закреплённом на дверце, было заметно, как Ленский нервно заламывал себе руки, проговаривая что-то едва ли слышное. Бокал вина должен был расслабить его. — Владимир, мой дорогой друг, присядь и изволь успокоиться. Нет ничего в этом доме, что могло бы выйти за порог без моего ведома. Не думайте беспокоиться. Если прислуга что-то и видела, то вряд ли поняла, что это было, — мне не понравилось, как побледнел вдруг Ленский. Он посмотрел на меня затуманенным взглядом и прошептал: — Это была Ольга... Теперь всё более-менее прояснилось: и нервозность, и бледность прекрасного лица. Всему причиной Оленька Ларина, круглолицая, румяная девушка, за которой последний год бесцельно увивался Ленский. Что ж… — Ох, мне бы Ваши страсти, — нарочито спокойно произнёс я, отпивая напиток богов и затем прокручивая бокал в руке, наблюдая за искрящимся гранатовым цветом, плещущимся в фарфоровой чаше. — Оленька Ваша вряд ли посмеет рассказать что-то о сегодняшнем происшествии. — Владимир посмотрел на меня, будто на умалишенного, подскочив со своего места. — Нет, ну, а что Вы хотели, мой дорогой? Не посмеет же она рассказать всему двору, что Вы, как её жених, «обжимался», так сказать, с будущим мужем Татьяны Лариной. Не может она опозорить Вас, мой друг, ведь потом она опозорится сама. Мол, не удержала в надёжных руках! — Ох, Онегин, Вы слишком широко мыслите. Не додумается ведь она до таких хитросплетений. Владимир взял бокал из моих рук и демонстративно отпил из него, высоко запрокинув голову. — Ленский! Будь Вы девушкой, я бы подумал, что Вы соблазняете меня, — я смотрел на него и не узнавал. Он изменился буквально за доли секунды: глаза заискрились недобрым блеском, а сам он слишком шумно поставил бокал на металлический поднос. — Евгений... Разве Вам, женскому обольстителю и покорителю сердец, не надоело это самолюбие, которое в наши дни проявляется у девушек всё чаще. Вы думаете, я не знаю, как относится ко мне Оленька? А я знаю, — голос его дрогнул. — Я любил её самой чистой любовью и, наверное, все ещё люблю. Но ведь она относится так нежно ко мне лишь из-за туго набитого кошелька и имения. — Юноша подобрался совсем близко, садясь рядом на край стола, а рукой едва касаясь моей кисти. — Разве я, по Вашей логике, не достоин быть любимым? Евгений, ответьте же мне. Разве могу я быть для кого-то чем-то большим, чем просто хорошим другом? Он был в отчаянии, я это видел. Спина его вздрагивала, а глаза он и поднять не смел, боясь, наверное, увидеть мою реакцию. Отчуждённость и скорая женитьба, запланированная его родителями и родителями Ольги Лариной, явно сказались на нём не самым лучшим образом. Я не знал, что он чувствует ко мне, как я должен себя вести, просто-напросто не ощущая границ дозволенного. Но тело действовало, кажется, отдельно от мозга. Я несильно сжал его руку, затем поднёс к губам и поцеловал. Едва заметное касание заставило Владимира замолкнуть и раскрыть широко глаза. Странно, я раньше думал, что глаза ему достались от какого-нибудь азиата. — Вы не должны быть так расстроены, Ленский. Разве ж нет в Вашем окружении людей, способных полюбить Вас таким, какой Вы есть на самом деле? — опять поцелуй, только уже на запястье. Потом выше, и ещё. Больше. Плечи его вздрогнули, когда мои губы дошли до его приоткрытых ключиц, виднеющихся из-под рубашки, которую тот расстегнул ещё перед входом сюда. Жарко, что поделать… — Евгений, вряд ли найдётся человек, который способен понять меня. Наверное, даже Вы бы меня не поняли, — мне пришлось приподняться с кресла, чтобы дотянуться до мочки его уха. Целуя в уголок губ, я специально громко чмокнул мягкую щёку, и звук разнёсся по маленькому кабинету. — Раз я могу Вас понять, то дайте мне шанс Вам понравится, Владимир, – шепчу я, принимая правила нашей с ним своеобразной игры. Мы не были так близки ещё никогда. Я лишь спросил его взглядом, могу ли поцеловать его, перейти черту, которую он не переступал ни с кем. Он безмолвно коснулся моих губ. Меня тряхнуло, словно землетрясением. Встав с кресла окончательно, я оказался между его ног, которыми он тут же обвил мою талию. Я целовал его так, как не целовал ни одну из моих бывших пассий. Нет, это не любовь. Это нечто большее. Непонятное, щекочущее чувство в области живота. Оно медленно распространялось от груди до кончиков пальцев, заставляя чувствовать всё в тысячи раз сильнее. — Евгений, прошу… — он снова выгнул шею, я полюбил её тогда. Покрыл я кожу поцелуем, и знал ведь, что теперь, любя, познаю я любви науку, и расскажу ему её. Как быстро рождались стихи в моей голове, и я шептал их тихо-тихо. Но он услышал и тогда. Любя, схватил он мои руки и прошептал: "Люблю тебя!" Я знал, что ему нужно. И я давал это ему. Я целовал его так нежно, так скромно, Словно, чуть дыша. Я подарил бы ему песню, но я и петь то не умею. Любить хотел бы я его и вот она, любовь моя. Я знал, что он влюблён в меня. Я знал, но испугать боялся. — Владимир, я думаю, что нам стоит остановиться... Недалеко ведь до греха… — я задыхался, дышал только его ароматом, его воздухом, который он жадно отбирал.