Цепь

Первый шторм начинается вскоре после того, как он понимает, что они заплыли слишком далеко на запад. Северная оконечность Зачарованных островов — далекое пятнышко на горизонте. Остальные не видят земли, но чувствуют надвигающуюся опасность, скрытую за грозовыми тучами, и вскоре ветер уже завывает в парусах, раскачивает утлый корабль из стороны в сторону среди бурных вздымающихся волн. Он допускает, что его план был непродуманным, и недоволен жалкой формой, в которой обитает, ограниченный ее неизбежной слабостью и тем, что ему до сих пор недоступна полная сила его разума и духа. Глупо было затевать все это и надеяться, что корабль контрабандистов и разбойников подойдет к благословенному королевству так близко, что он сможет доплыть до берега и не утонуть. Что ему вообще будет позволено это сделать. Он подозревает, что буря — это предостережение, а может быть, и вызов. Попытайся приблизиться, если сможешь. Умри ради этой цели, если пожелаешь. Как будто все его усилия — нечто совсем уж незначительное, и возможно, это действительно так. Потом приходит монстр. Кто послал его, он не знает, но это неважно. Корабль уничтожен. Половина людей утонула или исчезла в пасти змея слишком быстро, чтобы их можно было спасти. А вскоре все прекращается — конечно, не насовсем, но передышка длится достаточно долго. За это время он успевает ощутить вину за возможные новые смерти и помогает выжившим построить нечто вроде плота, после чего решает отдохнуть на нем и подумать, что делать дальше. Острова давно скрылись из вида, в пределах досягаемости плыть больше некуда, его силы на исходе. День встречает их палящим солнцем, кожа покрывается налетом соли и обгорает до волдырей, он чувствует слабость во всем теле и жжение в глазах. Ночь холодна и наполнена зловещими звуками, и он лежит без сна, глядя на звезды. До тех пор, пока громкий рокот не сотрясает сами небеса, вспышка ослепительного света пронзает тьму далеко у западного горизонта, и над ними проносится огненный шар. Грохот нарастает, ощущение смутно знакомое, будто сам сгусток огня — живое, известное ему существо, но сияние уходит все дальше на восток, за край горизонта, прежде чем он успевает осознать случившееся. Остальные в страхе всхлипывают и кричат, но как только свет меркнет и рев стихает, все заканчивается. Море спокойно. Они дрейфуют сквозь ночь в тусклый серый свет нового утра, окутанные густым туманом, за каждым всплеском и движением волн таится опасность. Волнение в воде привлекает его внимание раньше, чем его замечают остальные, еще до того как женский голос выкрикивает: «Сюда!» Что-то в ее лице кажется очень знакомым, когда он поднимает руку и подает ей знак держаться на расстоянии. Хотя ее ушей не видно, все говорит о том, что она из эльдар, из рода Финвэ. Он уже знает, кем должна быть эта эльфийка, прежде чем спрашивает, как ее зовут. Артанис. Единственная дочь Финарфина, плывущая в неправильном направлении для эльфа, оказавшегося так далеко в море, облаченная в какую-то церемониальную одежду, липнущую к телу. Когда обрушивается вторая буря, выражение ее лица может испугать простого смертного; кажется, шторм ее забавляет, она согласна принять бой и призывает стихию испытать ее силы. — Приготовься, — говорит она, намек на ухмылку ожесточает ее тонкие черты, и он готов рассмеяться. Впервые за невообразимо долгое время он чувствует искру надежды, наблюдая за ней и понимая, какую странную пару изгнанников они составляют, брошенные здесь на милость Ульмо, блуждающие так близко и в то же время слишком далеко от дома. Конечно, он не может оставить ее тонуть.

***

Ночью Галадриэль несколько раз вздрагивает и каждый раз резко просыпается — она уверена, что услышала голос Халбранда или ощутила, как он пошевелился, но он по-прежнему лежит неподвижно. Сначала она опускается на колени рядом с кроватью и дремлет, но вскоре ее сознания касается тревожный сон, темно-синий и холодный, она чувствует, что не может дышать, и просыпается, ее щека прижата к вышитому рукаву ее платья. Она поднимает глаза и видит перед собой лишь танцующие тени и неясные очертания мерцающих свечей. Вокруг царит тишина. Она осторожно садится на кровать, ее левая рука касается правой руки Халбранда, а правая ложится ему на грудь. Как быстро она стала зависеть от его близости, не в силах расстаться с ним даже сейчас. Ты затерялся в волшебном сне? — спрашивает она мысленно и на долю мгновения готова поклясться, что он пытается улыбнуться. Она почти представляет себе его ответ — определенно, похоже на то, и гадает, сколько он вспомнит после пробуждения — и в какой момент это случится. Она снова засыпает, наблюдая, как вздымается и опадает его грудь, когда он дышит.

***

За две ночи до отплытия кораблей из Нуменора во дворце устраивают праздник, и единственное, что пугает его больше, чем посещение этого торжества, — осознание того, что Галадриэль будет напоминать ему об этом дне до конца вечности, если он не придет. Выбор прост, и именно поэтому они вместе появляются в большом зале, где их немедленно окружают сотни пристально следящих глаз и шепчущихся языков. Хотя горожане по большей части сплотились вокруг идеи освобождения Южных земель, но слухи неотступно следуют за парой, готовой возглавить эту миссию. Он полагает, что теперь для сплетен есть все основания. Рука Галадриэль лежит на его руке, ее плечи расправлены, корона ее золотистых волос едва достигает его плеча, но одно лишь ее присутствие затмевает все вокруг, она притягивает внимание всех, кто ее видит, нравится им это или нет. Пусть они болтают, пока не охрипнут, если им так хочется. Есть вещи гораздо хуже, чем зваться приятелем эльфийки. Половина мужчин и некоторые женщины с радостью приняли бы этот титул, если бы могли. Но ее глаза направлены только на него, и неважно, что происходит вокруг. Светские беседы и легкие шутливые разговоры с королевой и ее придворными, обмен любезностями с целью потешить самолюбие канцлера. Знакомство с семьей Элендиля и офицерами Морской стражи. Нескончаемые тосты за храбрость добровольческой армии. Танцы с королевой-регентом и дочерью Элендиля, в то время как Галадриэль принимает руку самого капитана. Она сияет, и даже танцуя среди толпы, наблюдает за ним, и каждый раз, когда он смотрит в ее сторону, ее глаза, освещенные сотней фонарей, блестят от гордости — за эту ночь, это войско, этот поход, но больше всего она гордится им. Королем, которого она сотворила, полагаясь лишь на силу воли и забытые фамильные реликвии. Любовником, чьего прикосновения она беззастенчиво жаждет. Через весь зал он видит ее горящий взгляд, и когда музыка затихает, она оказывается рядом с ним. Наблюдает, как он вежливо кланяется темноволосой девушке. Протягивает ему руку, само воплощение эльфийской учтивости, и он увлекает ее в центр зала, ее лукавая улыбка расцветает перед ним, а щеки розовеют. Вы достаточно натерпелись на этом празднике, милорд, безмолвно дразнит она его, приподняв одну бровь, и он кружит ее в вихре развевающегося темно-синего шелка, а потом притягивает обратно, одной рукой обхватывая ее талию. Между ними вспыхивает жар, как и всегда, и она позволяет ему вести, ее шаги легки и грациозны, глаза полны желания и нежности. К тому времени когда танец заканчивается, они достигают края толпы, и если кто-то и замечает, как Галадриэль манит его за собой, выходя из большого зала, то так тому и быть. Они идут через анфилады дворца, мимо бесчисленных свечей, скульптур и гобеленов, по лабиринту разветвляющихся коридоров и вверх по лестницам. Шум толпы внизу затихает, по мере того как они поднимаются, и вскоре они оказываются в спокойной тишине комнаты, которую тайком делили уже несколько ночей. Она останавливается на расстоянии вытянутой руки от него и рассматривает наряд, который сама одобрила для этого вечера, проводит кончиками пальцев по его подбородку. — Я горжусь тобой, — говорит она, и так оно и есть — осознания этой истины достаточно, чтобы согревать его целую вечность, если будет нужно, но она, конечно, предлагает ему еще больше. Он отступает назад и любуется ею, искусно скроенное платье облегает ее изящное тело, ткань оттеняет светлую кожу, струится по груди, растекается по бедрам и ниспадает на пол. Ее талию обвивают серебряные и золотые нити, и она развязывает их, заводит руки за спину, чтобы расстегнуть платье, и когда оно соскальзывает вниз, она оказывается под ним обнаженной, ее глаза блестят, по груди разливается румянец. С трудом сглатывая, он тянется к ней, но она ловит его руки и подносит их к губам. — Позволь мне, — выдыхает она, целуя костяшки его пальцев, переворачивает ладонь его левой руки и по очереди втягивает кончики его пальцев в рот, каждое мягкое движение ее языка вызывает дрожь нетерпения по его телу. Она так быстро стала смелой в своих желаниях и никогда не сомневается. С трепетной, соблазнительной грацией она уверенно расстегивает застежки его одежды, шепчет слова одобрения, почти касаясь губами его кожи, стаскивает рубашку и прижимается лицом к его груди. На этот раз она не останавливает его, когда пальцы его правой руки зарываются в ее волосы, а левая рука касается изгиба ее спины. — Можно мне? — спрашивает она, когда ее руки опускаются к его поясу. Пожалуйста. Он уже страстно желает ее прикосновений, никогда не способный насытиться, постоянно изнывающий от неодолимого влечения. Она опускается на колени и продолжает начатое. Как во сне, он наблюдает за ней, поднимает ноги, чтобы она могла снять с него обувь, сжимает пальцы в ее волосах, когда она расстегивает его ремень. — Садись, — велит она, указывает на кровать и смотрит, как он отходит и садится на край, опираясь на руки. Одобрительно кивнув, она подползает вперед, раздвигая плечами его колени. Ее пальцы скользят по внутренней стороне его бедер, ее мягкие волосы падают на его кожу, ее руки теплые и уверенные, когда она обхватывает ими его член. — Вам понравился ваш праздник, милорд? Ее голос становится ниже, руки настойчивые, глаза блестят. — Твой праздник, — поправляет он ее с ухмылкой. — Значит, наш, — соглашается она и облизывает губы, ее язык так близко. На самом деле праздник был устроен для солдат, юношей, стремящихся проявить себя в бою, заслужить гордость их матерей и возлюбленных, оправдать ожидания отцов. Пятьсот добровольцев — мысли начинают угнетать его, если он слишком долго думает об этом и обо всем происходящем. — Мне больше нравится быть здесь, — отвечает он на ее вопрос, и она одобрительно хмыкает. Она проводит языком по головке его члена, все ощущения до сих пор удивительны, они так быстро научились доставлять друг другу удовольствие разными способами, и он пытается сдержаться и не толкнуть бедра вверх, чтобы занять больше ее рта. — Хорошо, — шепчет она, осторожно вбирая его, накрывает его руку своей и ласкает его мягким, влажным теплом своего рта. Он ненадолго растворяется в этом ощущении, но неотступное чувство страха, которому он постоянно сопротивляется, внезапно становится слишком сильным. Конечно, она чувствует это и отстраняется, выпуская его с одним последним неторопливым движением языка, но не поднимается с того места, где стоит на коленях между его ног, крепко держась за его руку, и спрашивает: — Что не дает тебе покоя? С чего же начать, думает он мрачно, но вместо этого говорит: — Твой спутник просто чувствует тяжесть своей задачи, — и это правда. Его слова заставляют ее улыбнуться, и она даже выглядит немного смущенной, когда кивает ему, чтобы он продолжал. — Я не был лидером, — признается он. — Я служил, я командовал. На мою долю выпало немало сражений, но вести за собой — совсем другое дело. Не так уж просто сделать все как следует. Сделать все правильно. Быть справедливым и милосердным, не цепляться за власть и не пытаться контролировать все. Быть тем, кто ей нужен. Оправдать ее доверие и быть достойным ее гордости. — Да, — соглашается она, наклоняя голову и рассматривая его лицо, в ее глазах читается что-то вроде понимания. — Так и есть. И я верю, что ты научишься этому. Он сжимает ее руку и кивает, пораженный тихой и спокойной силой ее убеждения. Его приводит в замешательство то, как часто она оказывается права. — Ты не передумал?.. — голос у нее мягкий и осторожный, и она не признается вслух — я не справлюсь без тебя. Она смогла бы, но боль, которую она чувствует при одной только мысли об этом, осязаема и очевидна даже для него. Он качает головой и негромко посмеивается, не в силах говорить. Нет, он не передумал. Как бы он смог? Он не озвучивает пугающие истины, например — я люблю тебя, или — пожалуйста, не оставляй меня. Легко быть обаятельным, язвительным и насмешливым; не так-то просто проявить малейшую слабость. Но… Меня самого больше нет без тебя, правда? Он делится с ней этой неприкрытой истиной прежде, чем успевает остановиться. Он не собирался быть таким уязвимым и откровенным перед ней, никогда, даже сейчас, — но это просто продолжается. Защиты нет. Он не выпускает это необъяснимое, хрупкое чувство наружу, но она сама проникает внутрь, в его душу, и наполняет его, как золото заполняет трещины в расколотом сосуде. Он не создан для того, чтобы нуждаться в этом, хотеть этого, желать чего-либо для себя, но он всегда делал то, чего не должен был. Он стремился воплотить собственные идеи и цели, действовать по своей воле, но каждый раз, когда он пытался чего-то достичь, осмеливался чем-то рискнуть в погоне за этим идеями, все заканчивалось грандиозной, разрушительной катастрофой. Осуждение, неприятие, унижение и бесконечное повторение неразрывного круга, из которого он не мог выбраться. Неизбывное одиночество, постоянно нарастающая лавина неверных решений, бегство от всего и от всех, кто мог хотя бы попытаться усмирить его нрав. Но она… Нет, говорит она с абсолютной убежденностью, ее глаза ярко горят. И меня тоже теперь нет без тебя. Она — нечто совершенно иное. Она любит его. Просто за то, что он есть, за то, что он любит ее в ответ, и за то, что видит скрытое под поверхностью, под броней, которой она окружила себя. За то, что он заметил тени в ее сердце и не отвернулся от них, а принял ее всю, позволил ей быть несовершенной и все равно обожаемой. И да поможет ему Эру, он любит ее так же сильно. Возможно, сильнее. Это абсолютно нелогичное и всепоглощающее чувство, но отрицать его у него нет ни воли, ни сил. — Я люблю тебя, — говорит он впервые на своей памяти, и она улыбается. — Я знаю, — отвечает она, поднимаясь с колен и скользя руками по верхней части его бедер, наклоняется ближе и касается его губ своими. — И я люблю тебя.

***

Когда Галадриэль в следующий раз просыпается, она уверена, что услышала звук — и возможно, сама его издала, понимает она, внезапно чувствуя томление в теле и тепло, разливающееся внизу живота и между ног, замечая свое учащенное дыхание… Это был сон, но он казался таким реальным. Ночь праздника в Нуменоре, за две ночи до отплытия, когда они оставили толпу позади и впервые прошептали друг другу слова любви — такая мелочь, такая уже очевидная и в то же время безграничная истина. Конечно, когда-то очень давно она сказала то же самое своему покойному мужу. Но она не помнит, чтобы то чувство было таким священным и нерушимым. И она никогда раньше не испытывала необходимости скреплять это обещание своим телом, но той ночью — что ж, они ведь уже были обнажены, когда произносили эти слова. Не время увлекаться сладострастными мыслями, напоминает она себе, особенно когда мужчина, которого она вожделеет, ранен и без сознания. И все же она улыбается воспоминаниям и нежно целует его в плечо. На этот раз она засыпает, думая о том, что они скоро воссоединятся во всех смыслах.

***

Когда земля начинает дрожать и взрывается под ногами гейзерами воды, ужас настигает его, как удар молота под дых. За одно кошмарное мгновение он понимает, что сделал этот зверь и что случится дальше, и ему остается лишь попытаться увести как можно больше людей как можно дальше. Краем глаза он замечает сияющие доспехи и золотистые волосы Галадриэль, и когда он поворачивается, чтобы взглянуть прямо на нее, она стоит, застыв на месте и глядя на взрыв так же, как смотрела на шторм в море, но вместо насмешливого вызова в ее глазах теперь боль и горе. Неверие. Она кажется сломленной и не двигается — но ей нужно двигаться… Каменные глыбы и огненные шары засыпают землю вокруг них, деревня, за освобождение которой они только что сражались, разбита и сожжена, ее жители в ужасе бегут, волна жара исходит от горы, сбивает с ног даже его, и он падает на колени на изломанную землю, горячую, как огонь кузни, если подойти к нему слишком близко, рокот звучит громче дыхания дракона. На одно оглушительное мгновение — или дольше, ведь все движения кажутся замедленными, — он падает, вынужденный держаться как можно ближе к земле, пока мощный поток воздуха стихает, сменяясь градом из пепла и расплавленного камня. Как только ливень ослабевает, он хватает свое копье и, пошатываясь, встает на ноги, новая волна ярости пробуждается в его груди при виде всего происходящего вокруг. Бессмысленные потери, разорение долины, уничтожение ее ресурсов и — что хуже всего — наложенное на гору древнее проклятие, которое даже он не сможет снять полностью, сейчас не сможет. Подробности расплывчаты в его памяти, но чувство обреченности проступает отчетливо. Это был не тот путь. Все это было неправильно. И теперь люди мертвы, выжившие смотрят на свои разрушенные дома, а он до сих пор не может найти Галадриэль, он зовет ее, но она не отвечает. Вместо этого он слышит резкий крик ужаса впереди в полумраке — и видит среди дымки маленького ребенка, который пытается отползти в сторону и найти место, где можно спрятаться. Четыре орка движутся в том направлении, сейчас они находятся между ребенком и им самим. Прежде чем он успевает подумать, выбор сделан, и он быстро продвигается вперед с копьем в руке. Галадриэль поступила бы так же. С ней все будет в порядке, с ней все должно быть в порядке, но ребенок… Первые три орка повержены без лишних усилий. Он сметает их тремя быстрыми ударами копья и отталкивает тела в сторону, а четвертое существо бросается к девочке, но его скрюченные пальцы и зазубренный клинок не касаются ее. Он хватает орка за руку, отшвыривает назад и пронзает его горло, почти не удостоив его взглядом, когда он падает на землю, испуская последние хриплые вздохи. — Я не могу найти мою маму, — хнычет ребенок, стоя посреди хаоса, слезы оставляют дорожки на ее грязном лице. Воздух вокруг них наполнен дымом, земля усеяна обломками и телами — орки и люди, все мертвые или умирающие, а выжившие спасаются бегством. Огонь вспыхивает повсюду и охватывает разоренное поселение. Когда он протягивает девочке руку, она бросается к нему, и он подхватывает ее одной рукой. Она отчаянно цепляется за него, неожиданно сильно для кого-то столь крошечного. — Ты ранена? — спрашивает он, а она отрицательно мотает головой. — Я боюсь, — шепчет она, прижимаясь залитым слезами лицом к его плечу. — Я тоже, — тихо признается он и осматривается вокруг в поисках притаившихся орков, любого движения поблизости, малейшего признака присутствия Галадриэль, пытаясь подавить страх при мысли о том, что она где-то позади них, погребенная под дымящимися развалинами. Где ты? Ради ребенка он старается придать своему голосу успокаивающие интонации. — Мы должны быть смелыми и поискать остальных наших людей, хорошо? Она кивает и смотрит на него большими темными глазами. — Хорошо, — отвечает она. — Я Эловин. — Эловин, — повторяет он, — я Халбранд. Ты будешь следить за дорогой позади нас, пока мы идем? Она снова кивает, поворачивает голову и кладет подбородок ему на плечо. — Да. Я буду следить, — говорит она. Он идет так быстро, как только может, удерживая ребенка одной рукой, и пробирается через завалы с копьем в свободной руке, пока они не находят каменные стены, выстроенные вдоль дороги, ведущей в деревню. Нуменорцы пойдут к лагерю у реки, и ему остается лишь надеяться, что туда же отправится и Галадриэль. Где ты? С тобой все в порядке? Он все еще не слышит и не чувствует ее, и она не отвечает. Они уже на полпути к вершине холма, когда Эловин издает приглушенный испуганный возглас и шепчет: — Враги позади нас, милорд, возле деревьев! Быстро оглянувшись вправо, он замечает небольшую группу темных фигур, скрытно продвигающихся вверх по холму вдоль линии деревьев, их слишком много, чтобы расправиться с ними одной рукой. Прямо на обочине тропы свалена груда орочьих тел и обломков. Он направляется к ней и быстро встает на колени, пока Эловин не успела оглядеться и запротестовать, увидев то место, где он хочет ее спрятать. — Ты должна сидеть неподвижно и очень тихо, — шепчет он, опуская ее, и Эловин кивает, хотя ее лицо искажается от ужаса при виде отвратительной зловонной кучи. Она решительно прячется между изуродованными телами орков и не издает ни звука, когда он накрывает ее окровавленным щитом. — Будь смелой, Эловин. Жди меня здесь, — говорит он ей и поворачивается, чтобы встретиться с орками. Все еще двигаясь вверх по склону холма, они начинают разделяться и отходить от края рощи, их грузные шаги ускоряются. Они его видели, и он не станет ждать их приближения. Такие примитивные звери, рычащие и гнусные; он обнажает меч и едва бросает взгляд на первого орка, перерезая его горло быстрым движением запястья. Другой неуклюже атакует, и его рычание заглушается ревом, который вырывается из его собственной груди, когда он бросается вперед и лишает зверя головы, злость выплескивается из него, будто он только и ждал, когда эти проклятые орки нападут, высвободят его ярость, дадут его гневу подходящую цель и что-нибудь, что можно уничтожить. Их больше, чем он заметил сначала, но он легко расправляется с ними, уклоняясь от их неточных выпадов, нанося быстрые смертоносные удары и проливая их очерненную кровь. Последнее существо хрипит под его сапогом, он проклинает его и шепчет сквозь зубы — куда же теперь подевался твой отец… Слишком поздно он слышит смех. Слишком поздно он поворачивается и видит зловеще ухмыляющееся, изуродованное лицо. Слишком поздно они начали это проклятое наступление, они просто слишком сильно опоздали и не смогли предотвратить катастрофу. — Эльфийка не знает? Ты всегда был лжецом и трусом, Гортаур, — выплевывает Адар. Быстро размахнувшись, он наносит мощный удар по руке врага, прорезая его плоть, но слишком поздно. Адар делает выпад другой рукой с отчаянной силой, и он чувствует жгучую боль прямо под сердцем. Они падают на землю в хаосе криков и проклятий, он ощущает, что его доспехи пробиты чем-то острым и ядовитым, он слышит рев существа, когда оно откатывается в сторону и становится на колени, держась за обрубок руки. — Я скажу ей вместо тебя, — рычит орк, поднимаясь на ноги, и прежде чем он успевает пошевелиться, сапог врага обрушивается ему на грудь. Это не должно быть трудно — оттолкнуть его, закончить начатое, разорвать его на кусочки, если пожелает, но он едва может пошевелиться, когда орк уцелевшей рукой вонзает лезвие еще глубже. Наверное, на клинке яд, потому что его зрение уже начинает затуманиваться. — Я убью тебя столько раз, сколько потребуется, — обещает голос, неясный образ приближается, кровь врага льется, его дыхание затруднено, а слова пропитаны ненавистью. — И каждый раз мое лицо будет последним, что ты увидишь. Перед его меркнущим взором вырисовываются очертания лица орка, и еще одна вспышка боли поражает его, на этот раз удар приходится в голову, и остается лишь темнота. Но лицо этой твари — не последнее, что он видит. Орк ранен — он отрубил ему руку у плеча, его шаги удаляются и исчезают среди теней, и ему остается лишь надеяться, что там враг и умрет от ран. Он открывает глаза и видит красную дымку и облако серого дыма. Где-то за туманом его ждет ребенок, спрятавшийся в куче орочьих тел, и сейчас он уже, наверное, ничего не сможет для нее сделать, только сказать ей, что она должна бежать, — сказать ей, что предводитель орков скрылся и она должна предупредить остальных… Но он не оставит ее там просто так. Подавив крик боли, он перекатывается на неповрежденный бок. Пытаться встать бесполезно. Он подползает к груде обломков, потратив все оставшиеся у него силы, и едва слышит сдавленный вздох Эловин, когда она видит его, протягивает ему руку и хочет помочь, а он качает головой и пытается сказать ей, чтобы она убегала, но она не слушается. — Теперь и ты должен быть смелым, наши люди найдут нас, — говорит она. Если кто-то и найдет нас, так это Галадриэль, думает он и надеется, что это правда — и что орк не найдет ее первым.

***

Когда в следующий раз он открывает глаза, дыма и пепла уже нет. Звуки пожара и разрушения стихли, а боль в боку почти отступила. Он глубоко вдыхает и ощущает не смрад битвы, а свежий воздух, наполненный ароматами шалфея и кедра. Тяжесть на его груди — не сокрушительный, беспощадный каблук вражеского сапога… Это Галадриэль. Это может быть только она — ее голос привел его сюда сквозь туман, так долго удерживавший его в ловушке. Ее руки отвели его от самого края верной гибели. Золотая эльфийская жена из его снов, способная говорить с ним мысленно. Не твоя жена, подсказывает его разум, еще нет… Но он сразу же узнает ее, единственную неизменную истину, которую может вспомнить, ведь часть ее всегда каким-то образом остается с ним. Ее маленькое тело прижимается к нему, одна рука лежит на его сердце, а голова склонилась к его плечу, ее мягкие золотистые волосы рассыпаны по ним обоим. Он растерянно моргает, невольно тянется к ее руке и осматривается по сторонам — они лежат на роскошной кровати в изысканно украшенной комнате с высокими окнами, полки уставлены свечами и бутылочками, на других разложены пучки трав и свежее постельное белье. Золотистые тона и все оттенки зеленого, словно множество деревьев весной, — эльфы, понимает он, эльфийские палаты исцеления. Как он попал сюда? Последнее, что он помнит, — наверное, это был сон, отголоски случившихся после битвы событий. Во сне он видел свои воспоминания. Они сражались с орками. Он помнит, как полз обратно к ребенку, помнит, как она просила его быть храбрым и уверяла, что их люди найдут их, помнит голос Галадриэль, доносящийся к нему сквозь забытье. Эльфийка не знает? …Я расскажу ей вместо тебя, говорил орк, в его голосе звучала угроза. О чем я ей не сказал? О чем она не знает? Это было важно, думает он. Что-то, что она должна понять. Перед извержением, когда они разговаривали в последний раз, прежде чем все превратилось в огненный кошмар, — ему нужно было сказать ей что-то очень важное, пока солдат их не прервал… Отзвук голоса существа насмехается над ним, когда Галадриэль слегка ворочается, ее мягкое теплое дыхание касается его кожи, она тихо и спокойно вздыхает и шевелится во сне. Я скажу ей вместо тебя, я ей скажу… Ее рука, лежащая на его сердце, двигается, их пальцы переплетаются, облака над его памятью продолжают рассеиваться, недостающие фрагменты встают на свои места. Пробуждение в странном новом теле. Плот из его снов. Камера темницы в Нуменоре. Добытый нечестным путем герб гильдии. Галадриэль танцует между клинками воодушевленных молодых солдат. Она врывается в кузницу, пытается убедить его принять свою судьбу, в ее глазах стоят слезы из-за воспоминаний о гибели брата. Галадриэль лежит обнаженная в его объятиях, обещает ему свое сердце и свою руку, обещает связать их души неразрывной цепью. Галадриэль здесь, ее веки трепещут и поднимаются, ярко-голубые глаза расширяются, губы приоткрываются от потрясения, когда она видит, что он смотрит на нее. Ты всегда был лжецом и трусом, насмехается голос орка. О, нет. — Халбранд? — шепчет она, словно все это тоже может оказаться сном, ее голос нежный и наполненный надеждой. Галадриэль, единственный луч света, озаривший темную бездну его сердца впервые за многие столетия, — она до сих пор не знает, кто он такой.