Мелки на любой вкус и цвет

Она удивительно спокойна для проклятой. Впрочем, на её месте никто сразу не приходит к такому выводу. Порой она замечает меня краем зрения в проёме двери или у кровати в предрассветные часы, но не боится. Я вижу мгновение осознания во взгляде, затем — безразличие. Она засыпает как младенец, а днём даже не вспоминает обо мне. Это какая-то сверхспособность — быть уставшей с пробуждения. Поначалу казалось, что дело в моём влиянии, но вскоре пришлось понизить свою самооценку. Цыганка явно решила подшутить надо мной, повязав с камнем под видом человека. У нас впереди целая вечность, и от нечего делать я с интересом изучаю ту, что осознанно вытянула своё проклятие по купону. В награду она получила однушку на краю города, где мы теперь застряли вместе. Здесь тесно, темно и вечно холодно, как в конуре. Однако она сидит перед ноутбуком, закутавшись в одеяло, и по-идиотски улыбается. Странно, но мне совершенно не хочется сражаться, вытягивать из неё последние соки — хотя чутьё подсказывает, что это будет просто. Впервые я вижу такую силу в уставшем разуме — словно назло всем злым чарам. Её аура притягивает к себе, и я следую по пятам в ожидании чего-то нового. И когда я нахожу вторую чашку чая на столе рядом с ней, то понимаю: гостем быть мне ещё не доводилось.

* * *

Вольский специализировался на разоблачении шарлатанов — от прорицателей до инфоцыган, — но дед Харитон выделялся среди них одиозными заявлениями. Он уверял, что потусторонние сущности из иных реальностей могут завладеть телом по ошибке или злому умыслу. Особо их притягивали бездуховные мясные оболочки, в которых астральные гости не встречали сопротивления. Дед Харитон, брызжа слюной на расшитую рубаху, кричал о том, что большинство людей не замечало перемен, поскольку не глядело дальше смартфона — ни вглубь себя, ни в окружающий мир. Хотя чаще Вольский пересматривал ролик с чокнутой бабкой, из которой после сеанса с чудотворцем вышла «сверхзвуковая черепаха». Тут ничего нового не было: попы давно придумали гнать бесов из людей, но подобное звучало просто нелепо — да и зачем так усложнять? Рогатых чертей вполне достаточно, чтобы на пороге у чудотворца выстроилась очередь. Однако Вольский не смеялся. Он прикурил вторую сигарету от первой и, вздохнув, открыл карту, чтобы найти деревню, где жил дед Харитон. Предстояла долгая поездка ради быстрой рутинной проверки. Предчувствуя неладное, его эфирный опоссум, застрявший где-то в печёнке, гневно прошипел: «Хс-с-с!». Значит, Вольский впервые оказался на верном пути.

* * *

Годы пролетели незаметно: будто недавно его Оленька делала первые шаги и смешно гукала, когда он приходил с работы, а теперь она — взрослая женщина с усталым взглядом. Его маленькая, милая девочка терпела невзгоды, выживала на крошечную зарплату и ютилась по съёмным квартирам после расставания с бывшим парнем — отвратительным типом, что поднимал на неё руку. С ним он уже разобрался, хотя стоило это сделать намного раньше. Оленька цедила пакетированный чай, заваренный второй раз, и грустно вздыхала, потирая синяк на скуле. Третий день она ходила в пижаме и не умывалась; сальные волосы сосульками падали на лицо, но ей было всё равно. Гнев рвался наружу, когда она снова начинала плакать. И всё же он не мог на неё насмотреться; бродил волком по маленькой кухне и решался. Урод, поднявший на Оленьку руку, получил свой кирпич на голову — как говорится, кармическим бумерангом, — а она продолжала по нему плакать. Но он не мог поступить иначе! Его маленькая девочка заслуживала лучшего! Если бы только она понимала, от чего упрямо отказывалась… Решимость пришла как по щелчку. Он пнул старый табурет по шатающейся ножке, и Оленька ухнула на спину. Её затылок пролетел в паре сантиметров от угла микроволновки. Шипя и потирая ушибленную голову, она встала на колени и разрыдалась. — Да что же это… сначала Рома умер, теперь это. Пап, я больше не могу! — Знаю, прости, родная. Он упал на колени подле Оленьки и попытался приобнять, но призрачные руки прошли сквозь её тело, через сердце, которое до сих пор упрямо билось. Что бы он ни предпринимал, её линия жизни не обрывалась.