Ты и я - до конца наших дней

Домой все же пришлось вернуться. Правда, спустя пару суток, но всё же. Отец ничего не спрашивал про то, где я была и с кем, только становился все более тусклым и часто с кем-то переговаривался по телефону. Что удивительно – даже не препятствовал моим уходам из дома. Молча кивал и продолжал что-то искать и кому-то звонить. Мне кажется, он даже стал меньше пить? Хотя навряд ли. Однако, стоит отметить, что лучше ему всё же стало: на кухне снова появились дополнительные тарелки, мерные ложки и тому подобное. Папа начал печь на заказ, как раньше. Проснувшись как-то утром и отправившись в душ, случайно замечаю на предплечьях длинные красные полосы. Что? Откуда? По кустам я не лазила. Внимательнее рассматриваю руку. Да, так и есть: порезы. Но откуда и когда? Странно. Ну ладно, может, случайно задела обо что-то и оцарапала. Я быстро отпустила эту ситуацию, почти полностью забыв про неё. Почему «почти»? Да потому что через пару дней пришлось вспомнить. *** Очнувшись от очередного кошмара, которые уже не столько пугали, сколько надоедали, ощущаю лёгкую ноющую боль в левом предплечье. Отлежала? Возможно… Но боль слегка пульсирует. Как от пореза. Что? В ужасе соскакиваю с кровати и щелкаю выключателем прикроватной лампы. Молча смотрю на свою руку, которая вся разукрашена красными свежими порезами. Местами даже осталась свернувшаяся кровь темно-бордового цвета. Когда? Кто? Но ответ не заставил себя ждать: стоило мне тряхнуть одеяло, как из него выпал обычный канцелярский нож. Я луначу? Отшвырнув его подальше под стол и пытаясь унять разгоревшуюся в душе панику, сажусь на край кровати, рассматривая руки. Правое еще относительно нормально выглядит: порезы там не такие глубокие, но кровоподтёки остались. А вот левое… А что было, если бы я не проснулась? Я бы совсем себя убила? Что вообще со мной такое? Куда идти? Кому рассказывать? Кассандре? Ни в коем случае, она сама от страха за мою жизнь сойдет с ума. Отцу? Ещё хуже! Он от смерти матери отойти не может, а тут я еще с попытками самоубийства! Собравшись с мыслями, начинаю судорожно рыться в ящике, ища хоть какие-то салфетки, которыми можно вытереть остатки крови с рук. Найдя почти даже новую упаковку, протираю предплечья, иногда ёжась от внезапной боли. Да что со мной такое-то? За завтраком отец интересуется, почему я спустилась в какой-то водолазке? В такую-то жару. Отмахиваюсь, говоря, что мёрзну. Но его это не убедило. Встав со своего места, тот начинает щупать мне лоб и спрашивать, что болит ещё. «Руки. Ноют порезы.» -Ничего, па, - улыбаюсь, почти даже искренне, - У тебя коржи не сгорят? И наконец он отстаёт. Бросается к духовке, причитая, какой же он растяпа. Да не растяпа… Просто жизнь дочери важнее каких-то там тортов на заказ. Воспользовавшись такой заминкой, поднимаюсь со стула и скрываюсь в мамином кабинете. Папа не успевает заметить, как я пропадаю. Но теперь у него еще дела: начал звонить телефон. В кабинете прохладно. И уютно. Подойдя к книжному шкафу, пытаюсь снять пару книг с верхней полки, но руки предательски пронизывает острой болью, поэтому все летит на пол с глухим стуком. Папа моментально оказывается на пороге: уж не убилась ли? -Что такое? – а через порог не переступает. -Да так, - смотрю на горку книжек у меня под ногами, - Не рассчитала, что они могут упасть. -Аккуратнее, а? Так и до травмы недалеко, - он хочет что-то ещё добавить, но снова звонит телефон, вынуждая уйти в кухню, оставив меня одну. Закрываю дверь и стягиваю с себя водолазку, оставшись в тонкой майке. Предплечья все также пестреют красным цветом, а мозг переполнен какими-то мыслями. Я даже не успеваю за ними. «Ты не должна жить.» -А? – даже оборачиваюсь, но в комнате я одна. Что это было? Но больше ничего такого не было. Странно. Притягиваю к себе книги и начинаю их листать в надежде найти хоть что-то из маминых записок. Но все без толку: только чихаю. -Ты весь день тут просидишь? – резко вздрагиваю, никак не ожидая услышать отца. -А сколько времени? -Около трех, пошли есть. О, - тот кивает на мою майку, - всё же жарко стало. Меня как кипятком обдаёт. Руки. Как я могла так ошибиться… И происходит худшее: отец их замечает. Он заметно грустнеет и совершает то, на что бы обычно не решился: заходит в комнату. А я пытаюсь спрятать руки за спину, при этом глупо улыбаясь. Но уже поздно. -Крис? Что с тобой? -В каком плане? Тот осторожно касается моего плеча, а я уже не сопротивляюсь. Сама вытягиваю их, повернув всей «красотой» наружу. -Кто? -Я не знаю, - замечаю беспокойство на его лице и сразу добавляю: - Я ни с кем не дралась. Всё время сижу дома же. Возможно, сама. Но я этого не помню. Папа легонько проводит пальцами по поврежденной коже и вздыхает. -Не обрабатывала? -Нет. Тот мотает головой и выдвигает какой-то из ящиков, вытащив из него баночку с перекисью. Высмотрев срок годности, он довольно кивает и начинает что-то искать в каком-то другом ящике. Откуда тут это всё? Специально складывает? Или что? За три года всё должно было испортиться. -Как-то твоя тетка года полтора назад тут хозяйничала. Как раз вот разбросала всё. И оставила несколько бинтов и баночек «на всякий случай, вдруг порежетесь». А я забыл переложить на кухню. Вот и пригодилось, - папа смеется, глядя на моё удивленное лицо. – Я не читаю мысли, успокойся. По тебе просто и так всё видно. Я молча киваю, ожидая, что будет дальше. Хотя очевидно. Он подходит ко мне и, ухватив меня за запястье, начинает поливать руку перекисью. От боли я начинаю сначала жмуриться, а потом внезапно вскрикиваю. Как же больно… -Ну вот и всё, всё, - завязывает бинт на руках, превратив меня в какого-то героя комиксов. -Спасибо, - радостно улыбаюсь ему, поправляя повязки. -Не за что, - он ставит книги на место и вдруг добавляет: - Тебе точно не нужна помощь? Может к врачу всё же? -Не-не, не надо. Все правда хорошо, идём. Сама вытягиваю его из этой комнаты и веду на кухню. «Умрёшь» Встряхиваю головой и игнорирую эту фразу. Опять какие-то голоса в голове. Перетрудилась, наверно.