Юмами

Иногда Чонгуку казалось, что все вокруг его разыгрывают. Насмехаются, говоря, что только он один здесь такой странный. Словно играют с ним в очень жестокую и невыносимо удушающую игру. А, быть может, этого Чонгуку просто хотелось? Чтобы это было игрой, пусть и причиняющей ему боль. Как много раз, смотря на мать, Ину, Намджуна, Юнги и теперь вот на Чимина, Чон мечтал о том, чтобы они рассмеялись? Сказали: "Мы помним". Признались: "На самом деле — мы помним. Ты думал, что ты такой один? Наверное, сильно страдал? Извини." Но они не говорили этого. Сколько бы Чонгук не мечтал. Сколько бы не ждал. Никто из них не помнил. И, даже такие невероятные совпадения, как сегодня, наверняка были лишь плодом его воспаленного желания не оставаться одному в этой яичной скорлупе воспоминаний о прошлой жизни. Но, в очередной раз наступая на те же грабли, не зная даже, на что он надеется, после окончания рабочего дня, Чонгук выбегает из салона вслед за Намджуном. Он ловит хёна у самого входа на станцию. Мимо них проплывают толпы уставших людей, спешащих домой к семье или к телевизору. Ким удивленно приподнимает бровь, рассматривая запыхавшегося парня. — Разве тебе не на другую ветку? Спрашивает старший тату-мастер, поправляя на плече лямку чёрного рюкзака. — Юмами! Выпаливает Чонгук, всё ещё сбивчиво дыша из-за недавнего бега. — Что? — Откуда ты знаешь об этом? О юмами. Ким непонимающе бегает по чужому лицу глазами, будто бы оно может объяснить ему всё происходящее, но так и не находит ответов, поэтому всё-таки отвечает: — Да я и не помню толком. Кажется, прочитал где-то... — Где? Когда? Спрашивает Чонгук. И еле успевает себя одернуть, чтобы не добавить: "В этой жизни? Или в другой?" — Говорю же, не помню! Что происходит, Чон? — Ничего, правда. Просто.... Постарайся вспомнить. Пожалуйста, это очень важно. — Почему это важно? — Сложно объяснить. Просто важно. И всё. Намджун раздражённо чешет затылок, посматривая на вход в подземку. — Вроде бы в армии. Я много читал, когда служил. Но что это была за книга не помню. — Вот как... Значит, в этой... — Что? Чонгук поджимает губы, чувствуя, как что-то внутри него расщепляется на крохотные частицы. Будто бы распадается под воздействием кислоты. Наверное, это умирает надежда. — Ничего. Прости, что задержал. До завтра? Намджун смотрит на него молча секунд пятьдесят. Это не так уж и много, но в тот момент они кажутся Чону вечностью. После чего фырчит, чертыхается себе под нос и кивает в сторону метро. — Идём. Не знаю уж, что там у тебя за херня происходит. Но сегодня останешься у меня. Так всем будет спокойней. Чонгук не спорит. И покорно следует за старшим на станцию, сжимая в кулак на груди ткань толстовки. Там от чего-то сквозит. В самом центре, внутри. Словно в нём сквозное отверстие, потому-то и ветер гуляет туда-сюда, холодя внутренности. И скулит, словно брошенный хозяином пёс. Чонгук чувствует пустоту. Ночью, укладываясь спать на полу в однушке Намджуна, он позволяет себе совсем чуть-чуть, самую малость поплакать. Тихо-тихо, как мышка. К утру место погибшей надежды в груди заменяет тоска.

******

Если выйти за ворота дворца и пройти совсем немного вглубь леса, поднявшись на гору, то можно отыскать сад. Был ли он кем-то бережено высажен или вырос сам по себе, никто не знал. Но сад этот был прекрасен, особенно в середине весны и в начале лета. И было там дерево, большое и старое. Под его раскидистыми ветвями от дождя могли скрыться сразу десять человек. И, несмотря на все законы природы, круглый год оно было зелёным. И круглый год, казалось, цвело. Это было их любимое место. Чонгук старательно вырисовывал на бумаге шёлковые одежды кисэн, пачкая руки углём. Юноша, что был краше даже самого понятия красоты, млел в тени дерева, облокотившись о ствол спиной. В его длинных волосах, слегка вьющихся, играли отблески солнечного света, пробивающегося сквозь листву. И сколько бы не смотрел на него художник, ему всегда было мало. Уже тогда Чонгук знал, что даже вечности ему им насмотреться не хватит. — Тебе ещё не надоело? Меня рисовать? Спрашивал художника бархатный голос. Медово-теплый, но при этом чуть хриплый, будто бы всегда полусонный. Мурчащий. — Мне никогда это не надоест. — Скоро все эти полотна будет некуда складывать. Продай хотя бы несколько штук. Чонгук улыбался, штрихуя тени и прорисовывая реснички на чужих полуприоткрытых глазах. — Я не стану продавать ваши портреты. К тому же... Какую цену я могу за них попросить? Нет таких денег, за которые я был бы готов их отдать. — Что, даже королю не продашь? Даже за, ммм, скажем, целый слиток золота? Чонгук качал головой, запечатляя в памяти то, как солнце мягким одеялом ложится на бронзовую кожу кисэн, окутывая юношу своей теплой негой. — Даже королю. И даже за золотой слиток. — Чудной ты, художник. Смеялся парень, что краше самой красоты. И ловил на кончик своего пальца то бабочку, то божью коровку. — Что же такого плохого в том, чтобы продать хоть один мой портрет? — Всё. Отвечал Чонгук, не сводя с кисэн глаз. — Я не чувствую привязанности к любым другим своим картинам. Но даже самый маленький ваш набросок... Никогда не продам. — Почему? — Потому что лишь только им одним я владеть и могу. Из-за ответа художника, ресницы юноши мелко трепещут. Кисэн кусает себя, царапая верхними зубами нижнюю, смазанную ягодным соком губу. Краснеет щеками. И заставляет сердце художника петь. Пускаться в пляс, в ритм неизвестного ранее танца. — А если... Спрашивает красавец с осторожностью, будто лиса, что медленно подбирается к своей добыче из чащи. — Если ты мной самим завладеешь... Продашь их? — Нет. Чонгук завершает рисунок маленькой подписью в самом углу чуть желтоватого листа. — Коли случится так, что вы подарите мне свои объятья и сердце... Я их сожгу. — Сожжешь?! Какой же в том смысл? Удивляется кисэн, пока художник обтирает перепачканные углем руки о свои потрепанные штаны. — Не имея моей любви и за золото не продашь, а получив — уничтожишь? — Да. Сожгу все до единой. Чтобы никто, кроме меня, уже не смог узреть вашей красоты и влюбиться. Юноша, что был краше даже самого понятия красоты, шумно выдохнул, смущаясь чужих признаний и коснулся пылающих щек ладонями, сидя в тени многовекового, огромного дерева. В его длинных волосах, слегка вьющихся, играли отблески солнечного света, пробивающегося сквозь листву. И сколько бы не смотрел на него художник, ему всегда было мало. И Чонгук знал, что даже вечности ему им насмотреться не хватит. Потому и глядел. Неотрывно и жадно. Ловя каждое движение, каждый звук, каждый волосок. Запоминая его всего так подробно, так ярко. Чтобы даже в следующей жизни, закрывая глаза, видеть во снах. Просыпаясь в слезах. Со сквозящей дырой в груди вместо сердца. И жалеть о том, что воспоминания и чувства — это не бумага. И потому, сколько спичек к ним не подноси, сколько не поджигай и не заливай бензином, ничего не получится. Они не сгорят.

******

По понедельникам народу в салоне всегда немного. Хорошо, если есть хотя бы одна запись. Поэтому обычно, в такие дни, они с Юнги работают вдвоём. Протирают шкафы от пыли, прибираются в зале, моют полы. Уборщика у них нет, да и на такое небольшое помещение — две подвальные комнаты, нанимать его нецелесообразно, поэтому они делят обязанности между собой и держат салон в чистоте, как умеют. Выжав тряпку над ведром, Чон снова потянулся ей к пыльным плинтусам за стойкой регистрации. Где-то сверху слышился шорох роющегося в раскиданных на столе эскизах Юнги. — Чёрт возьми, Намджун — ходящая мусорка. Неужели так сложно хоть раз сложить их в стопку, а не как попало? Ворчал Мин, разбирая работы Чонгука, что он рисовал специально для клиентов старшего хёна. — Тебе разве не обидно? Что твои труды вот так вот валяются здесь, как фантики от конфет? Ими разве что подтереться ещё не успели! Чон пожал плечами, продолжая мыть плинтус и играясь языком с почти что зажившим колечком в губе. — Да нет, вообще-то. Это же просто эскизы. Большая часть из них уже на ком-то набита. Так что плевать. — Айщ, ребенок, ты совершенно не ценишь свой талант! В последний раз отжав тряпку и поднявшись с колен, Чонгук взглянул на ровные стопки листочков перед Юнги, которые тот старательно складывал в мультифору, чтобы после разложить их по стоящим на полках у стены папкам. — Хён, ты излишне драматизируешь. Это же не картины. А так, мазня. — Люди за эту «мазню» деньги нам платят. И набивают её на своей коже до конца дней. Ударил бы тебя, да смысла нет. Качает головой Мин. — И откуда в тебе эта неуверенность? Кто так сломал твою самооценку? — Да не в этом дело. Никто мне её не ломал. Чонгук вздохнул, стягивая с рук жёлтые резиновые перчатки. — А в чём же тогда? — Не знаю. Просто не считаю это чем-то стоящим. Вот и всё. Подняв глаза от эскизов, Юнги встретился с тату-мастером взглядом. — Хорошо. А что тогда считаешь? Умоляю, только не говори «Джоконда», «Звездная ночь» или «Сотворение Адама», ты же не девочка из пинтереста. — Эй! Наигранно возмущается Чон. — Это вообще-то мировая классика! — Хуясика. Чонгук смеётся. Юнги улыбается, возвращаясь к эскизам. Внимательно рассматривая каждый из них, прежде чем всунуть в прозрачную плёнку. — Я не имею ничего против великого и признанного. Просто считаю, что и твои работы — это тоже искусство. Ничуть не меньше, чем работы да Винчи, ван Гога или Микеланджело. Потому что это красиво. И вызывает чувства. А что ещё надо? Вот ты сам-то, что считаешь достойным? Если всё это для тебя, так, мазня, то что бы тогда было чем-то серьёзным? Плюхнувшись на стул рядом с боссом, Чонгук задумался. — Что-нибудь сложное. И на века… Наверное. — Насколько сложное? Масло? Акварель? Тушь? Чонгук мотнул головой. — Нет, скорее… Ты знаешь, что такое ксилография, хён? Когда-то давно… Очень давно. Я занимался таким. — Ксилография? Что-то японское? — Нет. Это гравирование по дереву. Зародилось, кажется, в древнем Китае. Хотя кто его знает. Чонгук взглянул на свои забитые руки и снова прошелся языком по пирсингу на губе. Прикосновение к гладкому прохладному колечку почему-то его успокаивало. — И что тебе нравится? — А? — Ну, какая работа? Чья? — А. Чон задумался. Но сейчас в голову лезли лишь давно ушедшие образы. Увековеченные на дереве им самим. Рукава чужих шелковых одежд. Острый уголок губ, складывающийся в кокетливую улыбку. Длинные ресницы. Ворох кудрявых волос. Чонгук сжал руки в кулак. Прочистил горло. И всё же ответил: — Хокусай Кацусика. Два журавля на заснеженном холме. Юнги щёлкнул пальцами. — Ну вот! Я же говорил, что это что-то японское! Они так и продолжили сидеть в тишине, каждый думая о чём-то своём. Отложив в сторону ещё не разобранные эскизы, Мин достал из кармана пачку сигарет, тут же прикуривая от спички. И не сказал больше ни слова, пока не затянулся ровно три раза. — И всё же. Чем эти журавли на заснеженном холме лучше твоих эскизов? — Хён, им больше двухсот лет! — Ну, и? Возьми свой эскиз, вставь в рамочку, спрячь где-нибудь в пещере в горах, и когда его найдут, лет так через сто пятьдесят, тогда он обязательно будет висеть в музее. Я тебе клянусь. Чон усмехнулся. Белый сигаретный дым поднимался к потолку, образуя над ними ядовитое никотиновое облако. — О, уверен, что такой чести будет достоин конкретно вон тот. С сердечком, стрелкой и надписью «кончать туда». — Блять, ну, ты уж не утрируй! Ты ведь понял о чём я, парень. — Понял. Но всё равно думаю, что хуйня всё это. Иначе бы каждый художник мог прославиться после смерти. Но умирают все. А слава приходит лишь к единицам. Юнги тяжело вздохнул. Так, словно он был глубоко уставшим человеком, что вынужден каждый день таскать на своей спине огромные камни в высокую гору. — И всё же дело вовсе не в сложности и не в вечности. Дело в тебе. Чонгук моргнул. — Во мне? Юнги посмотрел ему в глаза. — Да. Только я вот всё никак понять не могу. За что? Облако сигаретного дыма, клубившегося над ними под потолком, кажется, в раз затянулось и осело прямо у Чона в легких, не давая дышать. Во рту у него пересохло. Пульс застучал в висках. И мышцы во всем теле свело в напряжении. За что? — Что? Перед глазами Чонгука — не глаза Мин Юнги. Не этого и даже не того. Что носил длинные, золотистые волосы и шёлковый ханбок. Нет. Перед его глазами белое, словно фарфоровое лицо. Обескровленное. Застывшее. Чёрные длинные локоны, разметавшиеся по полу. Мягко сомкнутые губы. И сердце на дне залитого кровью океана. За что? Чонгук смотрит на фарфоровое лицо и не опускает взгляд ниже, чтобы не видеть разодранной в клочья грудины. Мин Юнги тушит бычок о тот самый лист с сердечком, стрелкой и похабной надписью «кончать туда». Он спрашивает: — За что ты так сильно себя ненавидишь? Чонгука тошнит прямо на заваленный эскизами стол. На улице лают собаки.