Юмами

В те дни Чонгуку приходилось довольствоваться лишь крупицами его времени и внимания. Большую часть юноша, что был прекрасней самого понятия красоты, проводил со своим законным господином или с выводком прислуживающих ему служанок. На бедного, влюбленного художника у кисен оставалось лишь несколько взглядов в день и около полутора часа в неделю, чтобы неподвижно позировать для очередного холста. Иногда Чонгук рисовал его во дворе, иногда сидящим у озера, но чаще всего он писал его портреты в том самом саду. С круглый год цветущей на холме вишней. Эти воспоминания были для художника особенно ценными, ведь именно в те моменты они могли говорить друг с другом без лишних ушей, не прячась за масками своей роли и статуса, оставаясь собой и открываясь друг другу всё больше. — Сегодня Вы какой-то смурной, господин художник. Протянул юноша, смотря на быстро-быстро скользящие по холсту чужие руки издалека. — Вас это беспокоит? — Конечно. Вы всегда меня беспокоите. Услышав это, Чонгук на мгновение замер. И его перепачканные углём пальцы неподвижно застыли над холстом. — Как и Вы меня... Выдохнул художник постыдное признание практически шёпотом, не осмеливаясь поднять на кисен своих глаз. — Поэтому я и хмур. — Что? Из-за меня? Неужели я успел Вас как-то обидеть? Чон спешно покачал головой, желая поскорее разрешить недоразумение и опровергнуть чужие слова. А после тяжело вздохнул, больше не выводя на бумаге узоры, а лишь нервно вертя в руках кусочек угля. — Я хмур не потому что Вы меня обидели. А потому, что меня обижает то, как относится к Вам господин... Ваши синяки на запястьях. Пусть Вы и прячете их под рукавом, но я всё равно их всегда подмечаю. Кисен отвел взгляд, явно уязвленный поднятой художником темой. Ни раз уже замечал Чонгук на теле своего тайного возлюбленного ссадины и кровоподтеки. И каждый раз приходил в ярость от злости на того, кто причиняет кисен боль, и осознания своего собственного бессилия. Как мог господин поднимать на это Прекрасное руку? Как мог господин заставлять это Прекрасное страдать? Будь это он, он бы никогда не посмел стать причиной его слёз и печали! Будь это он... Если бы только это был он... — Я всего лишь вещь, господин-художник. Для него я не более, чем красивая мебель, которой можно похвастаться, полюбоваться и пнуть в запале злости. Таков его нрав. И такова моя судьба. — Но так ведь нельзя! Вы ведь человек! Живой! А не какой-нибудь шкаф! Вы ведь.... Всё чувствуете... Если бы я только мог что-нибудь сделать... Если бы я был ни ничтожным, бедным художником, а человеком, имеющим власть, то... — То Вы бы были таким же, как он. А, может, даже и хуже. Остро прервал юноша поток слов Чонгука, не давая ему углубиться в свои мечтания. — Почему Вы так думаете? Не все знатные люди — плохие. Например, Господин Ким Намджун.... — Он — это скорее редкое исключение, мой милый хмурый художник. Вы не можете знать, каким человеком бы были, если бы родились с привилегиями и значимым статусом. Быть может, в том и есть Ваше счастье и Ваша удача. Что Вы родились бедным художником, потому и сохранили доброту и святость души. Что так нравится мне... И заставляет моё сердце рядом с Вами биться быстрей. У Чонгука пересохло во рту. И всё в нём будто бы замерло. Закостенело и превратилось в камень. О признании в любви от юноши, что был прекрасней любого сада и самого великого произведения искусства, он мог лишь только мечтать. Грезить во снах и никогда наяву. — Вы... Любите меня? Спросил художник, еле шевеля губами от неверия и бьющей всё тело дрожи волнения. — Ах, разве мои чувства хоть что-нибудь значат? Ведь я принадлежу другому... Обнимая себя за плечи ладонями, с голосом полным печали, прошептал в ответ юноша. Его глаза наполнились слезами, и кончик ровного носика порозовел. Отложив в сторону холст и уголь, Чонгук поднялся с земли, преодолевая расстояние между ними в несколько крупных шагов. Его ноги казались ватными, а голова совсем лёгкой. Не думал художник ни о последствиях своих действий тогда, ни о страшном наказании, ни о грехе. Лишь только о том, что не позволит этому прекрасному плакать. Не позволит болеть и грустить. — Для меня Ваши чувства... Значат всё. Прошептал художник, опускаясь перед кисен на колени. И впервые посмел коснуться его. Юноша вздрогнул, но не отпрянул от чужих рук и не пожелал отстраниться, а лишь только поддался к Чонгуку ближе, сильнее потянувшись к чужим тёплым, пусть и грязным, ладоням, что обхватили по обе стороны его пылающие от смущения щеки. Их дыхания слились воедино. Это был очень мягкий поцелуй. Лишь долгое, тёплое прикосновение губ. Нежный и бархатный, словно лепесток розы. Он был для них первым. В том самом саду, в тени многовекового, огромного дерева. Художник целовал юношу, что был прекраснее самой красоты, и сам, словно, становился прекрасней. Душа его в одночасье запела. Зацвела. Пустилась в пляс вверх, по ветвям вечно цветущей вишни, к самому небу. Но открывая глаза, всё ещё чувствуя на губах фантомное чужое прикосновение вместо белых облаков, Чонгук видит потолок своей съемной квартиры. Сжимает футболку на груди в кулак до скрежета ткани. Скулит в подушку, задыхаясь от слез. И мечтает о смерти. Лишь бы вновь очутиться там, рядом с заливисто смеющимся юным кисен, что стирает уголь с испачканных щёк рукавом своего шёлкового ханбока. Лишь бы ощутить тепло его дыхания вновь.

******

Во вторник Чонгук заваливается к доктору Киму без предварительной записи. Заваливается, потому что утром уже успел осушить несколько бутылок соджу с пивом и к двенадцати дня был достаточно пьян, чтобы не чувствовать за это стыда, как и не обращать внимания на осуждающие взгляды людей вокруг. Психиатр смотрит на его фигуру в дверях всего несколько секунд, очень быстро оценивая уровень чужой вменяемости и адекватности, прежде чем жестом гостеприимно указать Чону на кресло напротив, вместо того, чтобы отчитать и взывать санитаров или охрану. Чонгук в этом никогда не признается, но он ему благодарен. — Я всё время думаю о своей первой любви. Выпаливает Чон, умостившись на мягкой мебели. Доктор собирает в папку документы, с которыми работал всего минуту назад, до визита своего наглого пациента, и ничего не говорит. Словно давая Чонгуку время продолжить исповедь без лишних вопросов. — Особенно сильно я думаю о нём в последние дни. Всё вокруг напоминает мне о том времени, когда мы были вместе. Разговоры, события, люди... Особенно люди. А еще я постоянно чувствую жжение в груди. И злость. От несправедливости. Сокджин крутит в руках ручку-паркер и уточняет: — Несправедливости? В чём она заключается? Чон поднимает глаза к белому потолку, такому же белому, как и в его собственной спальне, и снова играется языком с колечком в губе, раскладывая по полочкам собственные мысли и чувства. — В том, что все вокруг счастливы, кроме меня. — Потому что любимы и любят? А ты нет? Тату-мастер качает головой, подтверждая чужую догадку. — А ещё потому что даже человек, который, наверно, меньше всего заслуживает счастья в этой жизни за свои преступления в прошлой, встретил свою первую любовь, а я всё еще нет. — Ты ненавидишь этого человека? Чонгук думает о Юнги. Об этом и о том. Его мозг словно делится на две части, готовых сражаться друг с другом. Его воспоминания скомканные, рваные, быстрые, но до отвращения чёткие. Длинные белокурые волосы принца, залитые кровью. Мягкая улыбка обращённая к нему. Яростный, отчаянный вой по убиенному возлюбленному. Нежные пальцы, что обрабатывают его по-дурости пробитую иголкой губу. — Нет. Говорит Чон, сжимая подлокотники кресла в ладонях. — Точнее... Раньше я ненавидел его. О, я так сильно ненавидел его... Но не теперь. — Почему? Что изменилось? Сокджин кладет ручку на стол, выравнивая ее около корешка закрытой черной папки. — Он изменился. — А ты? Ты изменился? Чон поджимает губы. Отводит взгляд. Поджимает пальцы на ногах, что обуты в поношенные кроссовки. Доктор Ким скользит по нему взглядом, отмечая всё это и делая заметки карандашом. Мысленно. Но только пока Чонгук сидит здесь, напротив. Ведь как только он выйдет из его кабинета, доктор Ким обязательно подробно опишет их диалог в его личном деле. — Не знаю. Кажется, словно... Я стал ещё хуже. — Ещё? Значит, ты был плохим и до этого? Чонгук вздрагивает. Доктор Ким подпирает кулаком подбородок. — Я... Я лишь делал всё, чтобы защитить своего любимого человека... И я бы сделал это снова, если бы только он был со мной рядом. — И это "делал всё" — оно было плохим? Чонгук откидывается на спинку мягкого кресла. Чонгук смотрит доктору Киму в глаза. Чонгук говорит: — Да. В его воспоминаниях разодранная в клочья грудь возлюбленного наследного принца. Фарфоровое, обескровленное лицо Пак Чимина. И его длинные, чёрные волосы. В его ушах стоит громкий собачий лай. И он говорит: — Да, всё, что я делал, было плохим. Они молчат больше минуты. Чонгук чувствует тяжесть и повисшее между ним и доктором напряжение. До шума в ушах, сухости в глотке и ватных ног. Доктор Ким вновь берёт в пальцы любимую ручку-паркер, наверняка, кем-то когда-то подаренную, и стучит ей по столу. — Тебя просили об этом? Делать всё то плохое, что ты делал? — Нет, я ведь уже сказал, что делал всё это лишь для того, чтобы защитить своего любимого человека. — Вот как. Значит, ты делал всё это ради него? И что же? Он был этому рад? Чонгуку холодно. У него леденеют пальцы. Он дрожит так, словно провалился под лёд где-нибудь в Антарктиде. Его зубы начинают стучать. — Нет... Он не был этому рад. Мне кажется.... Он возненавидел меня. — Тогда получается, что ты делал это всё не ради него. А ради себя. Так? Чонгук молчит. Он трясется. И тогда Сокджин продолжает: — Это мало похоже на любовь. Сокджин спрашивает: — Ты понимаешь это, Чонгук? — Нет! Мы любили друг друга. Я любил его. Так сильно... Я так сильно любил его. Он — моё всё. Вы нихрена не знаете. Вы вообще не понимаете, о чём говорите. Вы меня не слушаете! Я же сказал, что хотел защитить его. Я хотел его спасти! Я... — Ты оправдываешься. Доктор Ким смотрит ему в глаза. Чонгуку нечем дышать. Он задыхается. — Ты не любишь его. Ты им одержим. Чонгук громко смеётся, запрокинув голову и обнажив зубы. Его тело всё еще крупно дрожит, от чего слова звучат так, словно он задыхается. — Вы несёте хуйню. Разве... любовь и одержимость, это не что-то, стоящее рядом? Я могу быть одержимым тем, кого люблю. — Ты не любишь себя. А, значит, не можешь любить и его. — Что? С чего вы вообще это взяли?! Да вы вообще хоть что-нибудь знаете о любви?! Вы сами то когда-нибудь любили?! — Мы говорим не обо мне, Чонгук. А о тебе. Зачем ты переводишь стрелки? Неужели признать это настолько непросто? Я веду тебя уже три года. И ты сам говорил мне, что не испытываешь любви к себе. Не испытываешь любви ни к друзьям, ни к матери. Только к нему одному. К человеку из прошлого, которого ты возвышаешь на уровень Бога. Если человек любит кого-то одного и безразличен ко всем остальным, то это не любовь, а симбиотическая привязанность или расширенная версия эгоизма. Чон резко поднимается с кресла, в порыве злости ударяя ладонями по столу доктора и угрожающе нависая над ним. Он кричит: — Значит, я эгоист?! Потому что любил его больше, чем люблю себя? Потому что никогда не был ебаным нарциссом, ставящим себя превыше любимого? — От части. Сокджин его не боится. Сокджин не прерывает их зрительный контакт. Сокджин даже не вздрагивает. Он продолжает: — Если я могу сказать кому-то “я тебя люблю”, я должен быть в силах сказать “в тебе я люблю всех, через тебя я люблю мир, через тебя я люблю и себя тоже". Если любить кого-то — добродетель, то должна быть добродетелью, а не грехом или нарциссизмом и любовь к себе, потому что ты тоже человеческое существо. Не может существовать концепция человека, которая не включала бы тебя самого. Доктрина, утверждающая такое исключение, внутренне противоречива. Так говорил Эрих Фромм. Чонгук сжимает губы в тонкую, обескровленную полоску. Сокджин указывает Чону на дверь. Он говорит: — Приходи, когда протрезвеешь. И, пожалуйста, только по предварительной записи.