квинтэссенция

— Зачем ты изменяешь Кристине? — начинает устало учительница, потирая переносицу и смотря Злате в глаза. А та, в свою очередь, округляет свои, выдавая короткое: — Что? — шепотом. — Что? — удивленно таращится в проеме Кристина, которая еле поднялась на этаж после сорокаминутной тренировки. Она, пытаясь отдышаться, хмурится, открывая рот, а все в кабинете застывают в одной позе, замолкая с открытыми ртами, пока они слышат звонок на перемену. Кристина Захарова, та самая девчонка, которая имеет уровень ниже среднего по развитию в культуре и образованию, пялится, хмурясь. Будто обухом по голове получая, неотрывно смотрит, складывая руки на груди. Ее выдает подрагивающая губа, и не будь этой маленькой детали во всем ее виде, никто бы и подумать не смог, что Кристина может переживать. — Я не изменяю! — вырывается, слетает с губ так быстро, в надежде что Злата произнесет это до того, как внутренний переключатель Захаровой сработает и она взорвется от злости. — А что ты с ней там делаешь? — не выдерживает Юля. Она сейчас, словно самая сопливая девчонка, пытается уберечь Кристину от глупой жизненной ошибки верить неправде. — Это не то, о чем вы подумали, — пятится Злата назад, прикрывая глаза и зажмуриваясь. Она переводит взгляд на Кристину, пытаясь достучаться до нее, и словно попугай повторяет, — я не изменяла тебе. Никогда. — Хорошо, — кивает та медленно, — а что тогда ты там делаешь? И с кем? Кира лишь переводит взгляд с одной на другую, сжимая кулаки от напряжения и переживая не меньше Захаровой. Она, по сути, не имеет права вообще лезть в эти разборки, да и не должно быть ей никакого дела до того, что между ними происходит. Киру снова затаскивают в сплетни и интриги, которых она не просила. — Мы с ней, — теряется девчонка, замолкая, жмурится, пытаясь подобрать слова, — просто разговаривали. — Не верю! — повышает голос Юля, тут же выхватывая у Златы рюкзак. Бесцеремонно открывает молнию, кипя от злости и поглядывая на всех исподтишка, пока перебирает основной карман и роется в глубинах. И находит… Находит блистер с непонятным названием, которое пугает, и ни секунды не думая, передает его Кире, чтобы та, разбирающаяся в таблетках, что-то ответила. Но Кира Андреевна лишь поджимает губы и переводит взгляд на Злату, долго ту рассматривая, пока девчонка сжимается и начинает плакать. — Это наркота? — интересуется Кристина, в упор глядя на свою девушку. — Нет, — начинает учительница, вздыхая, — но от этого ловят приход. — Ты наркоманка что-ли? — непонимающе повышает голос Захарова, хмуря брови, — Злата? Та уже рыдает, не пытаясь остановиться. Отворачивается к окну и облокачиваясь бедром на парту утирает рукавом слезы. — Кристина, — Юля трогает ту за плечо, — это походу чтобы худеть. — А, — и та замирает, пялясь на свои кроссовки, — опять? — Что значит опять? — вскрикивает девчонка сквозь слезы, — Ты думаешь это прекращалось? Кира Андреевна передает ключи от кабинета Кристине в руки и тащит за шкирку Юльку Чикину из класса, оставляя учениц разбираться наедине. Уже в коридоре она оглядывает девчонку, выдавая: — Оно тебе было надо? — А что? А если бы она там изменяла? От этой штуки ловят приход? — Ловят, — спокойно и строго цедит Кира, складывая руки на груди. — И неизвестно, что там под приходами происходило, — добивает Юля, злостно пялясь в стену. Кира понимает, что Чикина права. И более того, понимает, что они поступили правильно, но от этого не лучше ни разу. Она оглядывает девчонку, с которой в последнее время и так много лишних проблем, вздыхает в который раз, разворачиваясь и слыша и звонок с урока. Школа, честно признаться, уже надоела Кире Андреевне. И еще больше ей надоела сессия. *** Виолетта врывается в Кирину квартиру с Аляской и бутылкой вина в семь вечера. Кира ее радостно обнимает, но та, кажется, настроена куда серьезнее в этот вечер. — Понеслась пизда по кочкам! — укоризненно заявляет Вилка, скидывая кроссовки, — Дожили! Педофилия, абсолютный разврат! Да, она шутит, она сейчас Кира готова убить ее за любой чих, и разворачиваясь, она громко произносит: — Я тя прибью, — спокойно проходя на кухню. — Владимирский централ, — начинает напевать девушка, от чего Кира уже не злится, а смеется. Они усаживаются, Вилка тут же набрасывается на пиццу, а Кира разливает вино, поджимая губы. — Ну вот че ты хочешь, чтобы я тебе сказала? — как-то виновато смотрит исподлобья, закуривая айкос. — Я хочу, чтобы ты сказала: «Вилка, я пошутила, что влюбилась в малолетку, давай потрахаемся!» — вполне серьезно произносит та, и спустя пару секунд начинает смеяться. — Иди в пизду, — отмахивается и цокает, а сама улыбается, пытаясь сдержать смех. — А если серьезно? Рассказывай! — Что тебе рассказать? — Ты нормальная? Все! — подруга думает пару секунд, — Нет, ну знаешь ли! То есть ты тоже ее любишь? Зачем ты мне наврала, ей наврала? Мы же про эту ебанутую говорим? — Про нее самую! — вздыхает учительница. — Слушай, может тебе показалось? Ну, переработала? — Четыре месяца подряд кажется? У Виолетты от неожиданности открывается рот, и она таращится на подругу подозрительно печально, бегает глазами по ее лицу и вздыхает. — Сколько? Ты вообще? Почему мне не рассказывала? Я тебе вообще подруга? — Вилка, — начинает Кира печально, — оно все само как-то. Что мне делать, ты лучше скажи, а? Виолетта оглядывает подругу, понимая, что той непросто. Кира перебирает пальцы, тяжело вздыхая, расстроенно попивает вино и крайне грустно жует кусок пиццы. Смотря на такую несчастную Медведеву, Вилка то и дело хочет ее подгладить, как дворовую собаку. — Прям так сильно? — единственное, что она спрашивает. — Да пиздец, — уже не выдерживая и начиная плакать, не сильно, но заметно для Малышенко, — сначала это было просто неожиданно, потом я начала о ней думать, а потом все переросло в вот это. И руками Кира в воздухе вырисовывает силуэты этого «чего-то», всхлипывая и пытаясь держать себя в руках. Это, казалось, обыкновенная ситуация, которая могла бы случиться с каждым. Но для Киры, которая страдает и не спит ночами, это что-то важнее и серьезней глупой симпатии. Эта влюбленность выедает ее по кусочкам, заставляя периодически реветь. — А мы с Кристиной еще на елке это знали, между прочим, — между делом говорит подруга, сожалеюще улыбаясь, — и тебе нельзя с ней встречаться, да? — Нельзя, — тихо и печально. — А что ты ей сказала? — Что нам нельзя встречаться, — и снова начинает реветь пуще прежнего. Виолетта лишь обнимает ее, успокаивая и гладя по голове. — Если это твое, то вы все равно будете вместе. За весь вечер обсуждения и разговоров они приходят к выводу, что никто не виноват в сложившейся ситуации. Ни Юля, которая без разбора влюбилась, ни Кира, которая также слепо сделала это в ответ. В конце-концов, они обычные люди, с которыми иногда такое случается. Кира выливает Вилке душу и говорит о том, что очень устала от этой работы, а та ее поддерживает и пытается утешить. — Слушай, ну ей хотя бы восемнадцать есть! А если после выпуска, например? — До выпуска еще нужно дожить. А еще нужно, чтобы не оказалось, что Чикина все это время просто прикалывалась, а то я убью себя. Я тебе клянусь, — как-то устало и совсем без сил говорит Кира, опираясь на стул и обнимая себя руками, — еще и Мира мне пизды каждый день сыпет. Аж смотреть тошно. — Ну, слушай, Мира — это Мира, — смеется подруга, — она всегда такой была. — Ты ее помнишь еще с тех времен? — Конечно! Мы с ней вместе смотрели «Ганнибала» у вас! Они засыпают только в два часа ночи, что для Медведевой крайне поздно, но это в такую тяжелую пору не имеет значения. На утро Кира конечно же опаздывает на работу, и оставляет Виолетту одну в своей квартире, пока та сладко спит. И идя в школу, учительница уже ненавидит этот чертов четверг, потому что у нее одиннадцатые классы целых семь уроков. Заходя на свой этаж, она обнаруживает одинокую Злату, стоящую под кабинетом и ожидающую ее, выгибает бровь и понимает, что с Кристиной они ни черта не решили. И будто теперь на плечи Киры падают еще и эти отношения, за которые она в ответе по тем или иным причинам. Она тут же запускает девчонку внутрь, не собираясь оставлять ее в покое. И когда та усаживается на свое место, спрашивает: — Вы не помирились? — Нет, — так тихо и грустно, что у Медведевой стынет в жилах, — она думала, что РПП навсегда покинуло меня, или типа того. — Она о тебе переживает, — как-то печально тянет учительница, поджимая губы, — заботится. — Кира Андреевна, — начинает девчонка, язвительно улыбаясь, — обо мне уже позаботилась мама. Если буду весить больше сорока шести — останусь с синяками. Так что заботу я в гробу видела. Кира устало опускает голову, выдыхая воздух из легких и шарахаясь от информации. Безусловно, она предполагала, что мать Златы чокнутая на голову истеричка, но чтобы предположить такое — никогда. Она пытается придумать, что бы сделать в такой ситуации, но ни на одной паре по педагогике ей не рассказали. Учительница не знает, что спросить, потому лишь уточняет: — Зачем ей твой вес? — Она сама от природы толстая. Сидит на диетах всю жизнь, вот, боится, что я так же разнесусь. А мне просто есть хочется. — Ты принимала те таблетки чтобы есть? — Да, — печально начинает та, — чтобы Кристина видела, что я ем. А без них я на еде набираю, — снова ехидно тараторит девчонка, смотря на химичку как-то укоризненно. — Почему ты язвишь? — не понимает и хмурит брови. — Потому что, — вдруг повышает голос Злата, — вы пошли на поводу у своей Чикиной и теперь у меня ни таблеток, ни Кристины! — Что значит я пошла на поводу? — с чистым удивлением и каким-то осознанием происходящего. — Не притворяйтесь, Кира Андреевна. Я, конечно, Чикину люблю, но она пользуется своим положением. И не успевая договорить, девчонка слышит, как Кира громко прокрашивается, намекая, что та переходит грань. Что положение, которое у той есть, не должно фигурировать в их разговоре. — Злата, я поступила бы также, — смотря ей в глаза и наблюдая, как девчонка усмехается, не веря. — Вы лучше знаете. И Кира, по правде, знает. Знает и о том, как губительно на нее влияет Юлька Чикина, и также знает, как она ведется на эту девчонку раз за разом. И ничего, к своему же сожалению, она не может поделать, снова и снова возвращаясь к тому, от чего так старательно пыталась убежать. — Я поговорю с Захаровой, — на что Злата лишь фыркает, смотря в сторону. Когда в класс заходит золотое трио и, конечно же, Свердлов, Кира не слышит смеха. В целом никаких громких фраз или разговоров: все в трауре из-за Кристины, которая и сама не в лучшем расположении духа. Они очень тактично молчат, а Юлька Чикина утыкается в телефон, грустно разглядывая суицидальные картинки, потому что частично винит себя в произошедшем, хоть Захарова и убеждала ее, что та поступила правильно. Оля, которая сидит рядом, пытается выпытать, почему та в таком настроении, но Чикина ничего не отвечает, пялясь на учительницу, и той становится все понятно. Первым уроком начинается химия, на которой Кира Андреевна дает писать конспект, а сама сидит и изучает материалы к собственной сессии, вздыхая и матерясь про себя от количества бредовых тем. А также говорит: — На физре сегодня вы все сдаете нормативы, так что явка обязательна, — на что класс гудит от недовольства, — дневники сдайте, после седьмого урока верну. На двадцатой минуте Юля Юдина просится в туалет, и пропадает там на долгие минуты, в которые химичка начинает переживать. — И че с Юдиной? — но все молчат, поднимая плечи и переглядываясь, — Чикина, сходи, проверь. — А че я-то? — Потому что! — язвительно лыбится в ответ, и девчонке приходится встать, с громким и протяжным протестом выходя из класса. А когда она заходит в туалет, видит Олю, сидящую на подоконнике и громко плачущую. И будь это просто слезы, Юлька Чикина бы не испугалась, но это настоящая истерика. — Что случилось? — Ничего, Юль, отстань от меня пожалуйста. Оля Юдина не хотела, чтобы ее видели в таком состоянии. Ее репутация спокойной и радостной девчонки должна была остаться таковой вплоть до выпуска, но из колеи выбило все произошедшее за последние месяцы. И видеть сейчас Чикину, которая так искренне за нее переживает смешно. А потому девчонка начинает злиться, прямо в слезах крича Юльке что-то очень обидное и грубое, лишь бы та оставила ее в покое. — Это все из-за тебя! Пизда тупая. Юля, ничего не понимая, еще долго таращится на одноклассницу с широко раскрытыми глазами, а потом, когда та снова кричит ей уйти, разворачивается обратно в класс и слышит истерику посильнее и вой от плача. Она подходит к Кире Андреевне, сообщая: — Она сошла с ума. — Это еще че за новости? — Сами сходите посмотрите! Кира идет, минуя мысли о том, что ее достали малолетки с вечными проблемами. Но когда видит Олю, которая трясется на подоконнике и печально смотрит вдаль, подходит ближе и тихо уточняет: — Что такое? — Извините, Кира Андреевна, — утирая слезы, — я уже иду сейчас. Она еще и вас позвала, Господи. — У тебя что-то случилось? — беспокоится учительница, грустно разглядывая ее. А Юдина истерически смеется, всхлипывает и отмахивается, говоря лишь: — Да нет! Просто кое-кто сначала дает надежду, а потом, — и не договаривая, матерится себе под нос, подходя к раковине и улыбаясь. — Ты из-за Свердлова плачешь? — непонимающе тараторит Кира, абсолютно не вдупляя, что, черт возьми, происходит. И Оля смеется еще сильнее и еще громче, разглядывая Киру Андреевну с какой-то печалью. Пялится, пытливо бегает глазами по ее лицу. — Сдался мне этот Даник. Я про нашу звезду недоделанную. Сначала сама ко мне подкатывала, а потом, — замолкает ненадолго, вздыхая и горько ухмыляясь вновь, — влюбилась в кого-то другого. — и она уходит раньше самой химички, оставляя ту для глубоких размышлений в туалете. Тут-то Кира и припоминает, как сама отправляла чертову Чикину трахаться с Юдиной, как сама же потом ревновала и как совсем не подумала, каково будет Оле. Ее пробирает чувство вины, жутчайшей несправедливости и ненависти к себе, ведь она и предположить не могла, что Юдина вдруг влюбится в Юлю. Уже заходя в класс, учительница без какого-либо предисловия влетает в свою же подсобку, закрываясь там на ключ. Она долго пялится в стену, пока в классе стоит гробовая тишина, а Юля спрашивает шепотом у Юдиной: — Что ты ей сказала, ебать? *** Перед седьмым уроком физкультуры Юлька с Кристиной курят под ларьком, дожидаясь, пока Мира с Даней купят кофе в огромной толпе малолеток. — И что ты будешь делать со Златой? — Да не знаю я! Ну, — начинает Захарова, печально пялясь на забор, — ну с одной стороны, она мне не изменяла. Уже радует. С другой стороны — я же сколько раз ее умоляла-то, а? — Ну это ж болезнь все-таки! — Да я знаю, — вздыхает девчонка, — просто она пообещала. Юлька не знает, что советовать. Ей бы хоть в своей личной жизни разобраться, признаться честно. Да и более того, уже помогла она Кристине с отношениями вчера — ничем хорошим это не закончилось. Потому она решает, что лучшее решение — не лезть в это, пока оно не наладится и не пытаться повлиять на Захарову. Они поднимаются в школу, и Юлька Чикина говорит друзьям, что поднимется за формой в класс, а те остаются ждать ее в холле. Но когда она переступает порог второго этажа, видит… Видит Киру Андреевну, которая заводит девчонку из параллели в пустой кабинет и закрывает его на ключ. Юля слышит звонок, слышит, как дети бегут по кабинетам. Стоит и не знает, как бы пошевелиться и не разнести этот кабинет к чертям. Это Настя из одиннадцатого «А». Такая себе обычная девочка, у которой длинные волосы и красивое лицо. Которая Юли слегка ниже, которая более спокойная и сдержанная. Она еще красится, и носит юбки. Иногда — колготки в сетку и шорты. Чаще рубашки. Знает хорошо русский, плохо математику, учится средне. Это Настя, которая часто выступает на концертах. К этому моменту Чикина уже крупно ревет, еще через секунду — злится, так и стоя в начале коридора. Опирается спиной о стену, чтобы не упасть и не задохнуться. Она не придумывает ничего лучше, как сперва обрыдаться от боли и обиды, а потом достать маркер. К слову, перманентный и водостойкий черный маркер, которым Юля раньше улучшала граффити, которым увлекалась. И рыдая, она аккуратно и тихо пишет прямо на дверях кабинета химии броское и лаконичное «Шлюха». Она до конца и сама не ответит на вопрос зачем, она просто это делает, всхлипывая как можно тише, чтобы ее не услышали, и убегая вниз, где ее все еще ждут друзья. На физкультуре всю злость она сублимирует в бег, отжимая и приседания. Потом в прыжки с места. Плачет, пока качает пресс и задыхается на канате, но ползет. Мира смотрит на нее волнительно, спрашивая у Дани с Кристиной, не в курсе ли они, что происходит. Но Юлька отмахивается. Шутит, что у нее скоро месячные, а потом снова лезет на канат уже в качестве прикола. Друзья так и не могут понять, что происходит, как бы не пытались спросить. Но когда они поднимаются наверх за дневниками, поднимает громкий гул. Мира замечает надпись первой, округляя глаза и оборачиваясь на остальных. Они, как вкопанные, стоят под кабинетом, не решаясь зайти, переглядываясь и боясь реакции Киры. А та, ничего не предвещая, листает ленту Твиттера, расслабленно читая очередной срач в интернете. Но замечая, как неестественно себя ведет ее стадо, тут же строго поднимает бровь. Они все стоят в проходе огромной толпой, и учительница удивленно на них таращится: — Че натворили? — Мы — ничего, — смелеет Мира, пока сзади слышит чужие перешептывания. — Ну, и что там? — уже вставая со своего места и приближаясь к двери. — Ничего! — орет Свердлов, пытаясь закрыть эту клятую надпись собой. Но под натиском взгляда Киры Андреевны он сдается, и она легко отпихивает его, выпадая от шока. — Сука, — тихо выдает учительница, просто разворачиваясь и направляясь в подсобку. Она с громким стуком двери закрывает подсобку, просто опускаясь на пол и начиная глубоко и громко дышать, лишь бы успокоиться. А Юлька Чикина отстраненно смотрит на эту дверь, потом на подсобку. И сама не знает, что чувствует, кроме опустошения. Кира ревет, и по правде, не из-за надписи. Просто на нее столько всего навалилось, и в последнее время не происходит ничего хорошего, что она просто не выдерживает. — Все, я увольняюсь. Я так не могу больше, — она говорит это им. Тем самым иродам и своему любимому стаду. Ребята слушают сквозь дверь, а Мира, как самая смелая, пялится на остальных. Девчонка строго выдает: — Ну вы все поахуевали тут уже! — своим одноклассникам, и обращаясь к Кристине, — У тебя номер домработницы есть? — уже шепотом. — Есть, а че? — А ты как думаешь, че? — И уже остальным она говорит, — Забирайте свои дневники на столе и валите! Мирославу слушаются, и пока она набирает номер, все тихо уходят, оставляя золотое трио и Свердлова одних в классе. А Кира прислушивается, не желая раньше времени выходить из своей уютной подсобки. Она, обнимая свои колени, смотрит на реагенты, грустно всхлипывая. Ей уже ничего не хочется: ни разговоров, ни поддержки, ни понимания. Ей хочется отдохнуть от этого места и забыть обо всех проблемах, которые на нее навалились. Про Злату и Кристину, про Олю Юдину, про Чикину, про сессию и про несданные отчеты. Обо всем этом забыть раз и навсегда. — Алло, тут помощь твоя нужна. — Ну, я вообще-то спала, — зевает Виолетта, потягиваясь на Кириной кровати, — а это кто вообще? — Кира собирается уволиться, — цедит Мирослава, — проще говоря, у нее нервный срыв. — Начинается с утра пораньше, — цокает Малышенко, уже готовясь встать, — ну щас приду. — И ацетон с собой захвати. — Просто отлично. Виолетта нехотя глядит на улицу, потом на теплую кровать. И вздыхает, натягивая Кирины вещи. А Даня садится под дверью подсобки, неуверенно начиная: — Кира Андреевна, может, выйдете? Мы отмоем дверь! У вас там явно есть какое-то подходящее вещество! — Себя отмой, — огрызается взрослая Кира Андреевна, кидаясь скрученными бумажками от скуки, — Идите домой. — Мы не можем пойти домой! А если вы себя там убьете? — А если я вас сейчас убью? — Так для этого дверь нужно открыть! Кира злится, и сама не знает, почему. Она не догадывается, кто бы мог назвать ее шлюхой, а главное — почему. От этого тоже становится до жути обидно, и она совсем отчаивается, начиная плакать. Когда Виолетта заходит в кабинет, оглядывает подростков, ехидно улыбаясь: — Че, довели? А те показывают ей на надпись, после она шепотом крайне возмущенно выдает: — Вы че, охуели?! — Та это не мы! — перечит Злата, но Вилка лишь отмахивается, стуча к подсобку. — Э, Кира, это я! Пока Кира ее запускает, она успевает отдать ребятам бутылку ацетона и приказать немедленно это смыть. А в подсобке смотрит на Киру непонимающе, пока та, сложив руки на груди, невероятно злая смотрит в пол. — Ну, и че сопли распустила? — Блять. Нет, я не могу больше! Я увольняюсь! — Кира, ты в рабстве! Ты не можешь уволиться! Отработка, помнишь? — Переведусь в другую школу! — разводит Медведева руками, возражая, — Меня это все тупо достало! Директрисе все не так, этим мелким долбоебам все не так, эта тупая Минаева со своим английским не может поставить мне проходной, и меня не допускают к сессии! Я не могу сдать педагогику! Я еще и шлюха, просто отлично! — Спокойно! — Виолетта крепко обнимает подругу, усаживаясь на диван рядом, пока та просто плачет, — Так! Педагогику я тебе закрою, ладно? Все нормально будет, зай. У тебя срыв просто. Кира успокаивается еще минут десять. Виолетта что-то тараторит ей под ухо и невпопад, обнимает и даже дает в зубы айкос, чтобы та успокоилась. А ребята к тому моменту стирают свежую надпись, и одна лишь Чикина сидит на парте, злостно и грустно уткнувшись в свои кроссовки. Она не желает ни с кем разговаривать, только подслушивает диалог за дверью, размышляя о своем: как Кира могла так поступить и что они делали в этом ебучем кабинете с этой ебучей Настей? Когда Виолетта выходит, сообщая, что все в порядке, Кира следует рядом, кивая в знак подтверждения. И в моменте, казалось бы, Чикину пронесет, но когда все собираются уходить, и она лениво берет свою куртку, Вилка громко кричит: — А Чикина остается! — А я-то опять чего? — пытается она выразить непонимание, пока ее друзья молчаливо переглядываются. Но Виолетта всем видом показывает, что задержаться ей стоит, а потому она говорит друзьям, — Идите без меня. У ларька. Кристина не верит, что Юлька могла такое сделать. Но потом вспоминает, как вела себя на физре и, кажется, все становится ясным. Как и Мире с Даней, которые грустно ухмыляются и приговаривают, что ей не жить. А Юля, не зная, что сказать, выдает первое что приходит в голову от страха и волнения: — Я могу с английским помочь. — Ты зубы мне не заговаривай! Ты зачем это сделала, обсоска? — Да не я это! — Не сходится, Чикина! Не вижу злости в твоих глазах! — Ты о чем? — уже и Кира непонимающе смотрит на подругу, разводя руками. — Да посмотри на нее! У нее слюни по тебе текут! Если бы кто-то назвал тебя шлюхой, она бы первой захотела найти этого ублюдка! — Чикина! Это правда? — как-то разочарованно смотрит Кира, и опускаясь на свой стул, выпадает, удивленно открывая рот. У Юльки краснеют щеки и учащается пульс. Она закусывает губу, потому что вот-вот не сдержится и начнет рыдать. Она усаживается на парту, подгибая ноги по-турецки, и смотрит на свои пальцы, которые перебирает от нервов. В голове лишь это ебучая Настя, кабинет, дверь на замок и боль, которую она испытывает бесперебойно. — Так, ладно, я схожу выгуляю Аляску, — Вилка аккуратно покидает кабинет, понимая, что не должна этого видеть. Мысленно жалеет и подругу, и Чикину, но напоследок все равно смотрит на девчонку, саркастично говоря, — вы заебали, — и рисует пальцем эти «вы» в воздухе. Юля виновато смотрит, стараясь не плакать, а Кира непонимающе пялится, пытаясь понять, за что с ней так. Что она сделала неправильно и что снова, черт побери, происходит. — Ты нормальная? — тихо. — Нечего было, — уже рыдая во всю и захлебываясь слезами, заикается Юля и не продолжает, потому что боится это произнести. — Нечего было что? — Кира не на шутку пугается. Ее состояние час назад не сравнится с задыхающейся Юлей Чикиной, которая едва может произнести слова. — Со мной ничего нельзя, — рыдает та, — а с этой… — Ты вообще о чем? — перебивает учительница, сводя брови к переносице и хмурясь. — Про эту шалаву конченную, — и Чикина обнимает себя руками, злостно пялится на Киру Андреевну исподлобья и по-детски, — закрылись тут. Кира понимает что к чему спустя пару секунд. Замирает, осознает, а потом смотрит на Чикину, как на полную дуру, и уточняет: — Ты про Настю? — на что не получает ответа, только более злостный взгляд в ответ и сжатые кулаки. Кира Андреевна начинает смеяться сквозь злость, но смотрит на несчастную Юлю и злости испытывать не может. Только ебучую влюбленность и бабочки в животе, потому что эта дура заревновала ее, как маленький ребенок. — Значит, пока ты не прирезала в подворотне Настю, придурочная, — начинает она уже с улыбкой, — я тебе сообщаю, что я, блять, готовлю ее к ЕГЭ. — Что? — вдруг останавливает Чикина истерику, пялясь на химичку. И не верит, молчит несколько секунд, долго вглядываясь в чужое лицо, — Но зачем тогда… — Что? — Закрываться, — запинается, — на ключ? Кира запрокидывает голову, поджимает губы и тихо матерится, после чего неловко говорит: — Да потому что, — пауза, — не бесплатно я ее готовлю. — Репетитор? — Да! — вздыхает Кира Андреевна, смотря на Юлю, как на идиотку, — Только по закону нельзя, вообще-то. — А! Ой. — уже со стыдом и красными щеками девчонка растерянно смотрит, понимая, что она тупорылое чмо. В целом, она об этом знала, но чтобы до такой степени… — Значит, я шлюха? — в нее летит пенал с учительского стола, и Юлька прикрывается, получая им по руке. — Уже нет! — все, что способна девчонка из себя выдавить с идиотской улыбкой на лице. — Идиотка, — заключает Кира, укоризненно глядя той в глаза и посмеиваясь: она не может долго злиться на Чикину, потому что когда она на нее смотрит, любые чувства, кроме любви, пропадают. — Извините, — тихо лепечет, опуская голову, и слышит громкий чужой вздох, — я кстати реально могу с английским помочь. — Чтобы я не только магистра не получила, а еще и бакалавриат отобрали? — усмехается Кира, складывая руки на груди. — А ниче тот факт, что я на областной олимпиаде первое место заняла? Может, вы занимали там первое место? Кира долго думает, глядя в упор на девчонку, а потом сдается: — Ладно, лучше кандитатов все равно нет, — вздыхает и подходит к Юле, доставая телефон и усаживаясь рядом на парте, — вот эти тесты решить сможешь? И там еще четыре эссе. Юля пробегается глазами по материалу, а потом издает смешок, поднимая глаза на Киру: — Шутите? — Чикина, не выводи меня, — лыбится, смотря девчонке в глаза, пока та над ней откровенно насмехается. У Юли от такой близости смещаются органы. Она старается не подавать виду, но если честно, вся трясется. Чувствует, как близко сидит Кира и как она смотрит ей в глаза, держит в руках ее телефон. Между ними сантиметров десять от силы, и теперь, так близко рассматривая глаза учительницы, она наконец видит в них коричневый, а не только беспросветно темную смоль. — Тесты минут на пятнадцать, — вкрадчиво цедит Юля, пытаясь не потерять момент, — а вот с эссе надо будет вместе посидеть. Там нужна личная информация, — лыбится девчонка, понижая голос, — любимый цвет и всякое такое. — Голубой, — низким голосом произносит Кира, так и не отводя глаз. Юля кивает. — А что мне за это будет? — Я не убью тебя за надпись на двери, Юля, — улыбаются ей в ответ, не руша той тонкой атмосферы. — Ее уже нет, — двигает плечами, и вдруг задерживается взглядом на чужих ресницах, — так что, не считается. — И что ты хочешь? — Кира принимает правила игры, понимая, что она ведет себя как идиотка. И если час назад все, о чем она мечтала — это уволиться, то сейчас у нее самое прекрасное настроение в мире. И либидо повыше. — Поцелуй меня, один раз, — шепотом проговаривает она, пока дыхание сбивается, — и я отстану. Правда. Просто, — запинается девчонка, подбирая слова, — мне это надо, — скорее вопросительно. Кира громко выдыхает воздух ртом, смотрит на нее в упор. Говорит: — Это же все равно ничего не будет значить, ты же понимаешь? — Понимаю, — бегает та глазами по ее лицу, — но я, может, хочу хоть раз это почувствовать? Но ты училка, к сожалению, поэтому только раз. Все равно, ты этого хочешь. Кира еще несколько секунд просто пялится. Желание поцеловать Юлю сильнее любого здравого смысла, хоть он и кричит, что они обе сделают только больнее друг другу. Она подается вперед, аккуратно перекладывая руки на щеки девчонки, и та хватается за ее шею, пока Кира накрывает чужие губы своими. Юля чувствует что-то особенно невероятное, чего не чувствовала раньше, бабочки в животе вспархивают одновременно огромной кучей и ее несет, от чего приходится притянуть Киру ближе к себе, пока она проникает языком глубже. Их ведет, сбитое дыхание эхом несется, кажется, на весь класс, а Кира зарывается в короткие волосы, второй рукой гладя девчонку за шею и пытаясь из этого поцелуя выцепить все. Она чувствует, как Чикина дрожит, хватает ее запястье, переплетая их пальцы и пытаясь успокоиться самостоятельно, ведь никто не сказал, что Кира сейчас в порядке. Она нихрена не в порядке, потому что получает резкий скачок дофамина и окситоцина вместе взятых, притягивая Юлю к себе и кусая ей нижнюю губу. А та дрожит от чувств, которые взрываются в ней салютами одни за другими и когда останавливается, падает Кире на плечо, громко и глубоко дыша. Они обнимаются, Кира грустно гладит ее по спине, пока та рисует какие-то узоры на чужой спине, пытаясь запомнить последний такой момент в своей жизни. — Что это было? — Ты о чем? — Что у тебя с языком? — и Кира издает смешок, отстраняясь, и показывая его полностью. — Ахуеть, — лишь может выдать Юлька, улыбаясь и смотря как никогда ранее влюбленными глазами. Спустя пять минут она уходит, улыбаясь и пялясь на Киру, которая, в свою очередь, грустно улыбается в ответ и кивает ей не пойми от чего: — Завтра с английского съебусь, приду и сделаю тесты. — Спасибо. И уходит, уже за дверью кабинета прыгая от счастья. Возможно, если бы она не написала «шлюха» на двери, этого всего не произошло бы.