квинтэссенция

Глава 8 Леша Пашковский — тот еще идиот. По крайней мере, ему самому так кажется. За плечами у него не так уж мало пережитого: смерть мамы в прошлом году от рака, горюющий отец, младшая сестра, которую надо поднимать и болеющая бабушка. При том всем — абсолютное влечение к мужчинам. У Леши много поводов страдать, но после того, как мама, уходя в другой мир, говорила напутствие и постоянно уточняла, чтобы он не унывал, он старается в полной мере исполнить ее последнюю волю. Отца никогда не бывает дома, потому что нужно выплачивать кредит за лечение, поднимать их на ноги и на что-то жить. Совсем недавно он признался сыну, что откладывает ему на учебу, хоть Пашковский еще год назад решил, что сдаст и поступит на бюджет. Пусть он резкий и грубый сам по себе, но все вокруг его любят. Может, за харизму, как ему самому кажется, но подобная приобретается только после серьезной травмы. Леша никогда не молчит, а еще многих ненавидит. Мама говорила, что жизнь одна, а потому нужно ею наслаждаться. У Пашковского страх не успеть и растрачивать время на кого попало. Он отчаянно влюблен в этого сраного Егора, который не ставит его ни во что, но не позволит ему делать больно. Он влюблен в Свердлова еще с десятого класса: они вместе играли в баскетбольной команде в прошлом году. Егор сам напросился с ним дружить, сам в первый раз раздел и сам опускался на колени. И это Лешу раздражает больше всего, но он отчаянно молчит, стараясь не лезть в чужую жизнь: если тому нравится себя обманывать, пусть так будет. Леша же давно забил на нормы приличия, правила и традиции. Ему бы только поступить самому, чтобы папа выдохнул с облегчением, следить за Кариной, которой вот-вот исполнится тринадцать и постараться получить лучшее будущее. Поэтому, Егор — меньшее из зол в его сраной жизни. Прямо сейчас он смотрит, как они с Мишель обнимаются. Девчонка облокачивается на него, а тот держит ее талию, даже особо не смотря в сторону Гаджиевой. Ребята стоят на какой-то площадке, обсуждая важнейший вопрос: чем они займутся и где купят чего-то алкогольного. Они видят вдалеке, как Глушко тащится с Настей под руку, ведя девчонку прямо к ребятам. Та странно на всех зыркает и презрительно оглядывается, пока Пашковский не кричит: — О, Настя! — видя в ней свое спасение. — Ты тоже тут? — удивляется девушка, улыбаясь ярче и шире обычного, — Нихуя. Их с Лешей дружба хранит небольшой секрет: будучи двумя изгоями в десятом «Б» классе, они сошлись в одной-единственной темой. В прошлом году одноклассники решили поугарать, заперев их вдвоем в раздевалке и выключив там свет «для атмосферы». Тогда Леша сперва долго бил по двери, пытаясь выбраться, а другие кричали, что им суждено быть вместе. Когда все ушли, он уселся на лавочку рядом с грустной Настей, а потом сказал, что он не по девочкам. Иванова призналась в ориентации и они угарали еще полчаса. А потом договорились притвориться парочкой, чтобы от них отстали. С тех пор живет легенда недельных отношений Насти и Леши, хоть она нихрена не спасла их от слухов. Они даже обнимаются, улыбаясь друг другу как-то по-особенному, а Егор на это непонимающе пялится. Анька объясняет остальным: — Они же встречались! — А говорят, она лесбиянка, — задумчиво тянет Мишко, улыбаясь. — Я вообще-то тут, — злостно пялится Иванова. — Да мне поебать, хоть папа Карло, — фыркает та в ответ, — ты Гараж пьешь? — Конечно! — Тогда в магаз все, живо! Тетке пива хочется! — Мишко, тебе нельзя! — кричит Пашковский, нагло смеясь, — Обратно наберешь! — Я одну бутылку! Для расслабления души. И вообще, не нуди! Ребята скупаются от души, Ева берет себе водку и сок, от чего остальные приходят в шок, беря на всех Гаражи и четыре пачки Винстона. Становясь у ларька в почетный круг идиотов, ребята даже цокаются бутылками, а Юлька талдычит тост. Настя же наблюдает за Евой, к которой Глушко пытается найти подход. Только вот Аня крайне странно пялится на одноклассницу, да так, что пялятся на нее уже все остальные. Девчонка смотрит исподлобья, каждый раз в упор, как та едва шевелится. И сразу же за каждым разом переводит взгляд на Настю, которая просто пожимает плечами. Еву трудно понять: она едва слышит, о чем они говорят, со стеклянными глазами и усталым видом просто смотрит на всех остальных, залпом выпивая свой коктейль и закуривая это все сигаретами. Она мало говорит, потому что туго соображает. — На кого кто поступает? — вдруг начинает Мишель, улыбаясь и опираясь на Егора телом. — В лингвистический хочу, — лыбится Леша. — К этой шалаве на допы ходи, — плюется Мишко, смотря на парня с поднятыми бровями. — Да как ты заебала! — в голос повторяют все остальные, а Гаджиева смеется. — Че? Это про кого? — возникает Настя, вклиниваясь в разговор. — Про англичанку новую! — говорит Аня, — Юлька ее ненавидит! Настя этому удивляется, ведь ей Юлия Артуровна понравилась. И даже дала новый глоток воздуха в этой сраной школе, от которой девчонку уже тошнит. — Она трахается на рабочем месте! — не унимается Мишко, — И вообще! Тупая! Все закатывают глаза, а Юлька приговаривает, что еще докажет свое. И уже спустя два часа слегка пьяные ребята собираются по домам. Настя тычет в бок Глушко, и та спохватывается: — Я Еву проведу, она не в состоянии чета, — испаряясь с девчонкой под руку, пока все остальные удивленно пялятся. Ане вообще ни разу не в ту сторону. Мишко только крутит пальцем у виска, а Настя аккуратно со всеми прощается, неловко улыбаясь и даже обнимает Мишель на прощание. Юлька после ее ухода спрашивает у Леши: — Так она реально лесбиянка, или вы встречались? — Встречались. Слухи это, — кивает Леша как никогда уверенно, — а тебе-то че? — Да интересно! Когда все расходятся, Мишель топает домой одна, а Егор уходит, особо не предлагая проводить. Он хочет домой, побыстрее, но этот надоедливый Пашковский идет рядом, рассматривая его профиль. Свердлов бесится сам не пойми от чего, а потом в тишине вечера фыркает: — Че тебе, блять? — Бусинка, я домой иду, — с улыбкой произносит парень, затягиваясь дымом. Свердлову не остается ничего, кроме как злостно подкурить сигарету и смотреть на того краем глаза. Он весь настораживается, но обнаруживает, что Пашковскому плевать: на него, на Мишель и, по всей видимости, на все вокруг. И только тот забивает, начиная думать о своем, Леша останавливается, преграждая ему путь и с улыбкой спрашивает: — А ты когда ее трахаешь, меня представляешь, или как? За что сразу же получает удар в нос. Снова в чертов нос, который едва зажил. Парень бьет в ответ, а потом валит Егора на землю, но быстро оказывается прижатым к асфальту. Егор опоминается только тогда, когда попадает кулаком в солнечное сплетение. Он смотрит на парня, тяжело и часто дыша: — Блять, — видя кровь на чужом лице, — опять в нос. А тот гортанно смеется, пока Егор сидит на его бедрах, ни слова не говорит и даже не злится. Просто смотрит на него с улыбкой, говоря: — Бедная Мишель. Какой же ты долбоеб. Когда Леша заходит домой, видит Карину, которая усердно делает уроки. Та даже не поворачивая головы тихо говорит: — Ты пил, — как-то удрученно поджимая губы. — Я чутка, — говорит парень, тихо снимая кофту, — папа спит? — Спит. — Что хочешь ужинать? — Что сделаешь, — и вдруг она о чем-то вспоминает, добавляя, — я сегодня на танцах в первой линии стояла. — Ого! Я ж тебе говорил! Еще немного — вообще будешь по центру. И плетется готовить макароны, попутно с тем обрабатывая рану и смеясь под нос, будто дурак. Все-таки, Егор сказочный идиот, который погубит и его, и Мишель. *** Аня долго пялится на Еву, пока та еле перебирает ногами. Она все пытается понять, чувствует ли к Анищенко что-то. Пока что только страх и непонимание, но с каждым взглядом на Еву она подмечает в девчонке что-то красивое и необычное. Та иногда издает смешки, переговариваясь с Аней ни о чем. — Ты пробовала травку? — хохочет Ева, поворачиваясь на Глушко. — Нет, — и лыбится, разглядывая ту, — а ты? — Та лишь смеется, непонимающе пялясь, — А, ну да. — Тут на районе есть Юра, он продает малолеткам, если захочешь — скажи, я достану, — пожимает девчонка плечами. — Да я обойдусь, — и молча пару секунд, говорит, — а что с тем парнем у тебя? — А ты любишь сплетни. Ничего, — фыркает Анищенко, — его мать все еще считает меня шлюхой. А у него новая. Мужики такие уроды, берегись их. Они идут по ночному проспекту, на улице тепло и Ева в поношенной олимпийке курит, смотря вдаль на проезжающие машины. Она устало останавливается, облокачиваясь на столб, отпивает немного водки и видит, как Глушко становится прямо перед ней. — Ты как? Не упадешь тут? — Я редко падаю, — хмыкает девчонка, — в тот раз просто уже пьяная была. И настроение было паршивое. — Типа у тебя бывает хорошее, — смеется Аня. — Вообще-то, сегодня вполне сносно! Жить можно. Только домой не хочу. — Хочешь ко мне на ночевку? — вдруг неожиданно для самой себя говорит Глушко, смотря на Еву в упор. — А родители? — Им похуй, — хмурится та, улыбаясь после, — хоть на голове стой. — Тогда пойдем, я вещи заберу, — лыбится Анищенко, а ее настроение резко улучшается, — завтра в школу надо собраться. Когда они заходят в ее жутковатый подъезд, Ева без стеснения проходит в квартиру, оставляя дверь открытой и позволяя Глушко видеть происходящее. Она облокачивается на стену предбанника, разглядывая обстановку: квартира еще хуже ее самой, хоть у Ани она в ужасном состоянии, а из закрытой двери и кухни доносятся крики. Родители девчонки кричат в разнобой что попало: и на Еву, и друг на друга. Та лишь забирает рюкзак, кидая в него пару учебников, кричит им: — Идите нахуй! — хлопая дверью и заставляя Глушко вздрогнуть. — Ничего себе. — Я их ненавижу. Может, убью когда-нибудь, — лыбится та и смеется. А потом топает к окну, подкуривая и предлагая Глушко сигарету. Они курят, а Аня спрашивает: — А им типа вообще все равно, куда ты? — Они могут думать, что сейчас день. Не обращай внимания и поверь, им не до меня, — печально вздыхает та, грузно выдыхая и даже слегка трезвея. — Жесть, — Аня поджимает губы, — и давно так? — Ты про этот конкретный запой или про то, сколько они уже так в принципе? — хмыкают в ответ, смотря наверх, — В запое они с августа. — Пиздец просто, — Аня больше не знает, что сказать, и лишь устало пялится, разглядывая собеседницу, — как ты это терпишь? Ева задумывается, выпуская изо рта клубы дыма, а потом говорит: — Как и все, — обыденно. — Ты вообще сегодня ела? — вдруг перебивает ее Глушко, вспоминая что-то. — Нет, — смеется Ева, — я и вчера не ела. — Господи. Они плетутся к Ане, где их ждет общий просмотр телевизора с ее родителями, ужин с порциями больше положенного, смех мамы и много криков. У Глушко шумные, как и она сама, родители, которые постоянно спорят. Бедная и не отремонтированная двушка, в которой Еве уютно и хорошо. Они сидят в ее комнате в одиннадцать вечера, улыбаясь друг другу и обсуждая всякий бред, и Анищенко даже смеется, расслабляясь. И засыпают на одной кровати. *** Виолетта залетает в Кирину квартиру, на ходу разбуваясь и вваливаясь в коридор. Опирается на косяк по привычке, пока Юлька обнимает ее. Кира ковыляет на костылях, улыбаясь. — А где Кристина? — недовольно выплевывает девушка. — Она уже оккупировала мою приставку, — недовольно тянет Юля, — иди к своей Кристине. Виолетта на это только закатывает глаза, бежа в комнату и плюхаясь на диван рядом с девушкой. Между ними, вроде как, ничего не происходит. Это помимо того, что Виолетта ненавязчиво на девушку пялится время от времени, пока та не замечает, а еще странно смущается. Но это мелочи, потому что у Вилки такое вообще часто. Они дожидаются доставку, усаживаясь на кухне и обсуждая всякое. Среди тем — ученики, Мишко, работа, Мишко, Даня с Мирой, Мишко. Все сводится к Мишко, которую защищает только Вилка в их разговорах. — У нее настолько неуверенный в себе паттерн, что она сходит с ума, вот и все. — Я все понимаю, но какого хуя под раздачу попала я? — фыркает Юля. — Это тебе месть, — победно говорит Кира. — Да, точно! — вопит Кристина, улыбаясь и смеясь, — Кира, а с кем труднее было? С Чикиной или Мишко? — С Чикиной, — не сомневаясь говорит та, — Мишко если и делает, то безобидно. А эта блять специально мне нервы мотала. — Нихуя! Неправда, блять! — кричит Юля, пока остальные смеются, — Пиздишь! Захарова, ну докажи! — Да не помню я! — лыбится девушка, отмахиваясь, — Я помню только твое ебучее нытье! «Кира то, Кира се!», — корчит рожу Кристина, закатывая попутно глаза. — Потому что она меня чмырила! — А надо было по голове гладить? — издает Кира смешок. — Все, хватит! Четыре года это обсуждаем! — не выдерживает Вилка, — Лучше расскажу про свое последнее свидание. — Опа. — Это с которой? — уточняет Захарова, подсаживаясь поближе к столу. — Которая клиентка на тату, — начинает девушка, уже краснея, — кароче. Мы пошли в бар. И вроде бы все было не плохо, но блять, — все в предвкушении смотрят, пока та продолжает, — она мне говорит: у меня фетиш на пуховики. — Что? — орет Чикина, выдвигая голову вперед, — Какие пуховики? — Которые надуваются в воде. — в гробовой тишине говорит Виолетта, пока все на нее пялятся, пытаясь не заржать, — потом она сказала, что ей понравилась моя куртка. И спросила, не надувается ли она в воде, — и пока все безмолвно ржут, пытаясь не шуметь, девушка опускает голову от бессилия, — это называется самонадутие, блять. Кира уже где-то под столом, когда Юлька расспрашивает ее подробнее, а Кристина давится смехом, запихивая в себя роллы. Вилка ноет о том, что нормальных людей кругом не осталось, а все остальные ее подъебывают. — Нет, то есть, ее возбуждает куртка? — Да, — устало говорит Малышенко, — и я в куртке. И они взрываются смехом вновь. Под конец вечера, когда девушки обсуждают свою жуткую, отвратительную, ужасную и тупую работу, Виолетта говорит: — Мне кстати повесили вести Христианскую этику, — как бы невзначай. — Че? Нахуя? — не понимает Захарова, хмуря брови. — Некого поставить. Будут добавлять по программе в старшие классы, чтобы часы им закрыть, — возмущается та, разводя руками, — где нахуй я, где христианская этика? А эта жаба сказала, что больше некому. Поэтому, Виолетта, веди. — Ты икону в своей жизни-то видела? — смеется Кира. — Я под иконой ебалась даже, — фыркает та, — придумаю чета. Вилка с Кристиной уходят в девять вечера, оставляя Киру с Юлей наедине. Чикина усердно помогает своей девушке добраться до постели и они устало смотрят фильм. А вот Захарова, идя рядом с Малышенко, подкуривает и спрашивает: — Как тебе квартирка? Разложилась? — Ага, щас! Я даже половину из коробок не вытащила, так и живу на помойке. — Ну так пойдем, помогу, — пожимает та плечами, — делать все равно нехер. — Как это тебе — и делать нечего? — с вызовом говорит Вилка, поворачиваясь на подругу. — А вот представь! Свободный вечер, — она смотрит на девушку вплотную, улыбаясь и разглядывая чужое лицо. И они идут к Виолетте домой, в новую квартиру в том же подъезде, где живет Захарова. Там куча неразобранных вещей, среди которых Кристина находит скомканный зимний пуховик, кидая его в Малышенко и смеясь. А та кидается им в ответ, тоже угарая. — Сексуально, — хохочет Кристина, укладываясь на пол посреди коробок и барахла, — не надевай, а то возбужусь. — Иди нахуй! — говорит та, укладываясь на пол рядом, — Еле забыла этот ужас. Они лежат как-то непозволительно близко для просто друзей. Это подмечает Виолетта, разглядывая профиль Захаровой. Она думает, что сказать, потому что молчать с девушкой ей не нравится. В последнее время они слишком много времени проводят вместе — Кристина сама к ней приходит в кабинет, а Виолетта при первой возможности бежит в спорт-зал. Это как-то ненормально, думается Малышенко, и она решает, чтобы такого спиздануть, чтобы не нарушить их странную атмосферу. И вдруг произносит: — Не хочешь напиться? — поворачивая голову на подругу. Та поворачивается в ответ, улыбаясь: — О. Уже через пять минут на кухне они под какой-то рэп распивают коньяк, который Вилка припрятала в одной из коробок, когда перевозила вещи. Он дорогой, один из тех, который ей подарили счастливые клиенты. Виолетта вдруг говорит, усаживаясь на стуле поудобнее и подгибая под себя ноги: — В этом дурдоме главное не потерять своб настоящую натуру, — на что Кристина хихикает, улыбаясь, — стану скуфом скоро с этой школой. — Ты? Никогда, Вилка, даже если захочешь, — успокаивают ее в ответ, — в тебе вот эта ебанутость живет. Они обе смеются, закидывая головы. — Вот не пизди, иногда я даже классная, — хмыкает та, — просто все это не мое, в общем-то. — Ты про школу? — Ага, — кивает, — эта завучка ебанная ненавидит меня, она меня вечно докапывает, карга старая. Кароче, блять, если бы не эта отработка, хер бы я сюда пошла. — Если бы не отработка, я бы тоже не пошла, — подтверждает Кристина, — три года и меня не будет. Буду тренером в какой-то команде. Это вообще все Чикина! — И Кира! Они виноваты! — Вот да, — кивает девушка, — мы пиздатые, а они две нудные училки! — и смеются в опьянении, будто это правда весело. Виолетта с Кристиной удивительно понимают друг друга с полуслова. Удивительно и странно друг на друга смотрят, улыбаясь и склоняя головы. И совершенно не переживают о том, что завтра им обеим в восемь утра идти на работу: они заняты разговорами, рэпом, курением на кухне и обсуждением завучки, ведь обе ее ненавидят. Посреди вечера Кристина вдруг переводит тему после минутного молчания, говоря: — Что ж тебе так не везет с девушками? — скорее в воздух, но Вилка вдруг поднимает брови. — Это мне кто говорит? — и возмущенно пялится та, — У тебя-то все отлично! Шалавы с Дайвинчика так и вешаются! — они обе безобидно посмеиваются. — Вообще-то, вешаются! — доказывает свое девушка, — Может, они и ебнутые, да! Но тем не менее! — Мы две неудачницы с недотрахом, Кристин, — улыбается девушка, разводя руками и ожидая подтверждения своих слов. — Это точно, — устало и грустно выдыхает Захарова, пьяно надувая губы, — и эти две! Они меня иногда так бесят! — Да! Счастливые, — ноет Вилка. Кристина встает, выбрасывая переполненную пепельницу в мусор. Она пьяна, но держится вполне уверенно. А потом вдруг говорит: — Го чай сделаем. Холодно. — Давай. — Как тут чайник включается? — девушка копается в проводах на кухонном гарнитуре, пытаясь найти нужную розетку. — Щас, он мне показывал, — Виолетта встает, пытаясь отыскать нужный провод, и оказывается вплотную к Кристине. Смотрит той прямо в глаза, и на секунду замирает, так и держа руки в проводах. Это случается само собой, как и все, что с ними происходит. Кристина неожиданно целует ее, нависая сверху, а потом отстраняется и неотрывно смотрит, застывая. Переглядки длятся около минуты, прежде чем Виолетта не хватает ее щеки обеими руками и не притягивает к себе. Кристина заставляет ее сесть на тот самый гарнитур, обвить ногами тело и пьяно улыбнуться. Она целует Вилку быстро, пока та зарывается в ее волосы и ногами прижимает к себе. Все то напряжение, которое копилось между ними около года, наконец, спадает, когда Захарова сжимает чужую шею одной рукой, целуя с сильным напором и кусая чужие губы. Виолетта ощущает что-то необыкновенное для себя, цепляясь пальцами за длинные волосы, оттягивая их у корней и чувствуя, как ее целуют в шею. Она слабо стонет, выгибаясь, а Кристина тянет ее кофту наверх сразу с футболкой и тут же подхватывает на руки, неся в спальню. Та стягивает одежду с Захаровой невпопад, и уже на кровати усаживается сверху, пьяно лепеча: — Пожалеешь потом, — со смешком наваливаясь и целуя снова. — Раздевайся, блять, — Кристина хрипло тянет слова и сжимает чужую грудь, слыша грузное дыхание на ухо. Она облизывает ее соски, разглядывает татуировки и переворачивает, снова оказываясь сверху. Ей Виолетту хочется съесть в моменте: алкоголь и их вечные переглядки действуют на девушку молниеносно. Малышенко снимает с нее футболку, ставит пару засосов на груди и шепчет: — Если честно, я тебя пиздец хотела, — и лыбится, добавляя, пока Кристина нависает, — последние года два. Они обе издают смешок, а Захарова спускается ниже, неотрывно смотря в глаза. Это Виолетту заводит еще больше, от чего она откидывает голову и рукой впивается в чужие волосы, а после резко стонет, стоит Кристине к ней прикоснуться. В комнате по обычайности момента становится до неприличия жарко, а стоны рассекают пространство, наслаиваясь на музыку на кухне. Вилка все время что-то шепчет под нос: в основном маты и упоминания Бога, выгибается и периодически сжимает ляжками голову девушки. Та улыбается, не останавливаясь ни на секунду, иногда бьет ее по бедрам и слышит более громкие стоны. И недолго думая, Кристина добавляет пальцы, доводя Вилку до всхлипов и заставляя ее трястись. И когда она кончает, громко выдыхая и издавая грудной стон, та не останавливается. — Все, хватит. — Нет, — хрипло говорит та, на секунду поднимая голову. А Виолетта лишь приподнимается, удивленно и устало говоря: — Ты издеваешься? — Ага, — и продолжая манипуляции языком, лыбится, слыша новые усталые вздохи, а после и стоны. Виолетта сдается, предавая любые свои принципы. Сдается Кристине, которая любит изводить до последнего и заставлять трястись. У нее хобби — запоминаться в голове сильнее остальных, откладываться как лучшее, что с ними происходило. Кристина отменно трахается и не желает это менять. Виолетте в этот момент хочется лезть на стену, потому что так хорошо ей не было давно, а если точнее — то около четырех лет или может чуть больше. Она извивается, обзывая Захарову из-за эмоций, вертится по кровати и ерзает, приговаривая что-то сводящее с ума, от чего ту ведет и она запаляется еще больше. А когда, наконец, оставляет Малышенко в покое после второго оргазма, довольно тащится на кухне и возвращается с уже закуренной в зубах сигаретой, делясь с девушкой и довольно укладываясь рядом. — Сука ты, — вдруг говорит Виолетта, а потом выхватывает окурок из руки, туша его о тумбу. И оказывается сверху, пока Кристина смотрит на нее издевающеся и играет бровями. — Ну давай, отомсти, — смеется девчонка, а Вилка вдруг хватает ее волосы в охапку, натягивая у корней и руководя чужой головой. И целует так мокро, что Захарова перестает по-дурацки лыбиться. Она вся резко напрягается, чувствуя, как вдруг заводится с полуоборота. И вдруг неожиданно для самой себя стонет, когда Виолетта целует ее низ живота, а затем прикусывает кожу, тут же задувая. Кристина вдруг понимает, что хочет Виолетту больше, чем думала и ожидала. Что та в приглушенном свете выглядит невероятно заманчиво, а языком орудует так хорошо, что Захаровой приходится тяжко выдохнуть, следом громко вбирая воздух носом. — Блять, Виолетта, — закатывая глаза и хватая руками простыни. Она кончает спустя жалких пять минут. И это для нее что-то значит. Это значит, что Вилка раскрывает в ней что-то новое, что-то необычайно важное: желание под нее лечь и позволить руководить. Когда они засыпают, Кристина долго ее рассматривает. Пьяно обдумывает всю ситуацию, смотрит снова и снова. Не может оторваться, раздумывая: что такого сделала Виолетта, что Кристине так понравилось? Раньше ей не особо нравилось быть под кем-то, и причина не была в иерархии. Кристину просто не особо возбуждала подобная история. Она предпочитала быть сверху, потому что никто и никогда не вызывал в ней желания. До этого дня. И теперь она смотрит на подругу, долго чертыхаясь себе под нос и, в конце-концов, обнимая ее и засыпая. А Вилка жмется ближе, уже во сне укутываясь в чужих руках.