На лбу написано

Большой зал не разочаровал. Как всегда — в этот чертов день. Гермиона раньше относилась к Дню святого Валентина нейтрально — терпела, как терпят сквозняки в библиотеке или бесконечные нотации Снейпа: раздражает, но можно выжить. Но в этом году раздражало буквально всё. Купидончики, жужжащие под потолком, рассылали валентинки и стрелы, от которых парочки начинали хихикать и смотреть друг на друга с слащавым блеском в глазах. По залу витал запах карамели, шоколада и прокисшей романтики. Конфетти в форме сердечек оседали на рубашку Гермионы, будто кто-то целенаправленно хотел её довести. Слева кто-то визжал от восторга, справа двое целовались так увлечённо, будто весь замок исчез. Гермиона едва не зашипела. Амбридж бы распласталась на полу счастливой лужицей от обилия розового этим утром. Эти конфетти в форме сердечек… Гермиона была на грани того, чтобы вытащить палочку и кинуть в них адское пламя. Она сжимала чашку с кофе так, будто могла задушить этот праздник голыми руками. Но каждый раз, как взгляд случайно натыкался на самодовольно-расслабленное лицо Малфоя за соседним столом, желание поджечь праздник росло экспоненциально. Он сидел так, будто знал что-то, чего не знала она. Будто этот день — его персональное торжество. И даже его улыбка раздражала сильнее, чем купидоньи крылышки, хлопающие над головой. — Парвати? — голос Невилла звучал с надеждой и паникой одновременно. Он тянулся к пиале с вишнёвым вареньем, но никак не мог достать. Рукав его мантии уже был измазан в креме. Стол ломился от кексов, розовых тортов, пирожных с сердечками и шоколадных лягушек в форме купидонов. Лонгботом, похоже, окончательно забыл о существовании палочки и «Вингардиум левиоса», радуясь самой прозаичной возможности наесться до потери сознания. — Да, дорогой? — отозвалась Патил тоном, каким обычно отвечают замужние женщины после двадцати лет брака. Рука её, впрочем, едва не сломала вилку. Невилл застыл, как ударенный «Петрификусом». Цвет его лица стал ближе к оттенку пергамента. Гарри поперхнулся омлетом. Рон выронил ложку, которая с глухим звоном покатилась по столу. Даже Флитвик на другом конце зала поднял брови. Дин Томас же, наоборот, позеленел от ярости — настолько, что мог бы осветить собой половину зала. — Эм… я… просто хотел варенье, — пробормотал Невилл, явно пытаясь понять, что происходит и почему внезапно стал участником чужого романа. — Подай, пожалуйста, варенье, — повторил он чуть громче. — Держи, сладенький, — мягко произнесла Парвати и облизнула ложку. Воздух сгустился. Дин поднял голову, и у него на лице появилось выражение человека, которому только что сообщили, что его подруга решила встречаться с гоблином. — Что за… что это, к черту, сейчас было?! — он вскочил. — Почему он сладенький, а я, выходит, кто? Последний мудак в Гриффиндоре?! — Дин! — Джинни поперхнулась тыквенным соком, закашлявшись. Парвати подняла бровь. — Возможно, потому что сладенький не орёт на девушек за завтраком. Гермиона поспешно прикрыла рот чашкой кофе, чтобы не расхохотаться. — Парвати! — не унимался Томас. — Если ты не объяснишь, я клянусь, наложу на Лонгботтома такое заклинание, что он будет квакать до конца жизни! Парвати явно хотела провалиться сквозь землю. Несколько долгих секунд она молча жевала яичницу, как будто искала ответ где-то между кусочками бекона. Варенье продолжало литься на сырники, и Гермиона, наблюдая, как Невилл беспомощно смотрит на свою тарелку, почувствовала, что её терпение к этому дню подходит к концу. — Я просто попросил варенье, — тихо, почти трагично сказал он. — Надо же, ты наконец-то обратил на меня внимание, Томас. А я-то всё ждала… Когда же? Когда Дин заметит, что я не часть мебели? Но потом стало всё равно. И вот, пожалуйста. По залу прокатилась волна приглушённых смешков. Слизеринцы у своего стола хором зашипели от удовольствия, наблюдая за этим спектаклем. Томас осёкся. Невилл, всё ещё в шоке, позволил варенью течь по столу, образуя сладкий пруд вокруг тарелки. За их столом воцарилась мёртвая тишина. Невилл не осмелился вдохнуть. Где-то рядом завизжала Паркинсон, получив целую охапку алых роз, из которых посыпались сердечки. Краем глаза Гермиона видела, как у первокурсников за столом Хаффлпаффа над головами летали записки с надписями «Ты чудо!» и «Поужинаем под луной?» — Я просто… — пробормотал Томас, краснея, — я… ревновал, ладно?! — Что? — Парвати изогнула бровь. — Ты?! Ревновал? Не смеши, Дин. Ты бы не заметил, если бы я пришла на бал с Крамом. О, Мерлин, сожгите меня прямо сейчас, подумала Гермиона, прихлёбывая кофе. И как по заказу рядом раздалось мерзкое «кхе-кхе». Перед Парвати стоял гном с золотыми крыльями, держа в руках огромное, помятое, блестящее сердце. — Мисс Патил? — тонким голоском уточнил он. — Да, это я, — натянуто улыбнулась она, принимая подарок. Потом гном поднял взгляд на Дина, и со всем презрением, сквозь зубы прорычал: — В следующий раз, мистер Томас, дайте гному доделать свои дела, прежде чем, ловить его в уборной за крылышки. И удалился высоко приподняв подбородок. Горделивый как никак. Казалось, алее быть невозможно, но Дин разбил эту теорию в пух и прах. — Что? — хором выдохнули Джинни и Лаванда. Дин моргнул. Потом ещё раз. — Чего?! — он выдохнул громче, чем собирался. — Это какая-то ошибка! Я… я не заказывал этого… ну, то есть не сейчас! Парвати медленно подняла взгляд на него. Её бровь изогнулась идеально, как у Слизеринки, готовой произнести смертельное заклинание без палочки. — Ах вот как. Не сейчас. А когда, Дин? Между завтраком и «я мудак, потому что ревную к Лонгботому»? — Парвати, клянусь Мерлином, я не… — Дин запнулся. — Хотя ладно. Может, и заказал. Тогда. Но не думал, что этот… гном из преисподней доставит это именно в момент, когда ты называешь кого-то «сладеньким»! Парвати уже вскрыла сердечко — внутри развернулся крошечный шарик света, из которого раздался голос Дина, записанный, судя по всему, пару дней назад: «Если бы я мог нарисовать тебя, я бы сделал это одним мазком — потому что всё остальное было бы лишним». На секунду в зале стало тихо. Даже Гермиона подняла глаза от чашки. — Ты… — Парвати моргнула, — серьёзно? Это ты сам написал? — Я был под вдохновением! — взорвался Дин. — Под влиянием романтической пропаганды и кексов с ликёром! — Ну, поздравляю, мистер вдохновение, — парировала она, — теперь у тебя вдохновенно сгорел мост. Невилл тихо придвинулся к Гермионе и шепнул: — Это… мне уйти? — Уже поздно, — ответила она сухо. — Ты теперь часть трагедии. — Потрясающе, — пробормотал Гарри, подталкивая Джинни. — Может, они наконец начнут встречаться, а то этот сериал длится с четвёртого курса. Парвати медленно поставила сердечко на стол, свет внутри потух. — Знаешь, Томас, — сказала она спокойно, — ты всегда умел делать всё не вовремя. Даже это. Он открыл рот, хотел что-то сказать — но в этот момент над их столом пролетел очередной купидон, рассыпая блестки. Блестки упали прямо на волосы Парвати, сверкая, как ртуть. — Великолепно, — процедила она. — Теперь я блестящая идиотка в сердечной драме. — Нет, — тихо сказал Дин, — просто самая красивая идиотка на свете. Джинни схватила Гермиону за ногу под столом, едва сдерживая смех. — Чудесный день, девочки? — спросил Гарри, явно наслаждаясь хаосом. — О, да, — протянула Гермиона, отпивая кофе. — Прямо праздник любви. Она снова бросила взгляд на слизеринский стол. Малфой сидел, откинувшись на спинку скамьи, и пил тыквенный сок. Его глаза скользнули в её сторону — коротко, но достаточно, чтобы сердце предательски дрогнуло. Будто он помнил. Будто этот утренний поцелуй всё ещё горел где-то между ними. И Гермиона понятия не имела, кого ненавидит больше — себя или его. А за окнами Хогвартса кружился снег, розовый от заклинаний любви и света, и весь замок, кажется, дышал одинаково — в ритме смеха, флирта и сердечных катастроф.