Не отрекаются любя

      – Заходи, располагайся, – Пчелкин открыл дверь, пропуская девушку вперед.       Когда они только подъехали к месту назначения, двухэтажный деревянный дом с облупившейся синей краской показался девушке очень уютным в свете дневного солнца. Тоже чувство она испытала, войдя внутрь.       Пожелтевший линолеум покрывали ворсистые ковры с витиеватыми узорами; блестящие полочки в коридоре были покрыты вязаными салфетками, вероятно, Наталья Сергеевна постаралась; стены были покрыты недорогими, но красивыми обоями сочетаясь со светлой мебелью.       В доме пахло чистотой. Пройдя в зал, она увидела всем знакомый коричневый лакированный стол. Практически каждый советский человек обладал таким, поэтому «атлант» стоял, расправив плечи, на котором располагалась цветочная скатерть с маленькими белыми ромашками. Оранжевые блюдца в белый горох, белый чайничек с заострённым носиком, чайные ложечки аккуратным сервизом покоились на столе, придавая атмосфере чистоту и уют.       – Не дворец, но живем, – прокричал Пчелкин из коридора, перенося вещи из машины в дом.       – Дом замечательный, – Ксюша оглядывалась, будто в музее. Каждый уголок дома представлял собой что-то новое для нее. – Очень уютно, правда.         – Так, – сказал подошедший Витя, целуя Григорьеву в макушку, – пойдем экскурсию по нашим угодьям проведу и елку покажу.       – Вы уже нарядили елку? – Ксюша резко подпрыгнула и вскочила со стула.       – Ага, – кивнул Витя, – на прошлых выходных мамочка приезжала, все в порядок привела. Давай лапу, пойдем, покажу, – он протянул ей руку и потащил ее вглубь дома.       Остановившись возле лестницы на второй этаж, Ксюша не сразу увидела яркую елку за спиной Пчелкина. Рождественское дерево стояло в тени холодильника, куда физически свет попасть не мог. Издалека могло бы показаться, что стоит высокий человек, надев длинные уши зайца.       – Боже, Витя, какая красота!       Григорьева подошла к дереву, разглядывая игрушки: были разноцветные, деревянные, видимо из далекого детства самих Пчелкиных-старших, фарфоровые, а какие-то даже съедобные.       – Такие необычные игрушки, – начала девушка, разглядывая чуть ли не каждую, – никогда таких не видела.       – Да это хлам уже старый, – наблюдал за Ксюшей Витя, – говорил маме выкидывай, я новые прикуплю, но нет, говорит, старая рубашка ближе к телу.       – Правильно говорит, ты посмотри, какие они уникальные! Сейчас уже таких нигде не найдешь, раритет.       Взгляд девушки зацепился за бумажную игрушку, на которой нечетким, но уверенным детским почерком было написано:

«В прошлом году я просил у тебя канструктор, ты его не падарил, но ничево страшново. В этом году я ничево не прашу, я всево лиш хочу, чтобы моя мама всегда улыбалась. Я ее люблю».

      – Это ты написал? – со слезами на глазах спросила Ксюша.       Пчелкин лишь кивнул, пряча лицо в распущенных волосах девушки. Он не любил вспоминать о своем бедном детстве.       – Помню, во втором классе на труде сказали сделать что-то новогоднее, а игрушек тогда не было почти, вот и пытался что-то сваять. В тот год бате еле удалось елку достать, не говоря уже об игрушках. Вот и мои поделки пригодились, вся елка в них была.         – Твои журавлики замечательные! – Ксюша взяла Пчелкина за руку и мягко к нему прижалась, в ответ, ощутив его теплые руки на пояснице. – Видишь, как мама их любит, даже сохранила спустя столько лет.       – Ну да, – выдохнул Витя, – а у вас как? Нарядили уже? – задал вопрос, стараясь перевести разговор.       – Папа не наряжает елку на Новый Год никогда, – вмиг Григорьева отошла от елки и засунула руки в карманы джинсов.       – Почему? Сомневаюсь, что у вас не хватает игрушек.       Пчелкин захотел хмыкнуть, но вовремя себя сдержал. Не его вина, что он из бедной семьи и не ее, которой было уготовано родиться в обеспеченной.         – Нет, просто мама умерла как раз под Новый Год, поэтому мы не делаем дома большого праздника, – было заметно, что она говорила обыденно, даже буднично, но не без грусти, которую легко считал Пчелкин. – Зато Алка наряжает, вот приеду к ней, и будем вместе все украшать.       – Может, останешься здесь? Вместе встретим? – Пчелкин вспомнил, что совсем недавно она сказала ему, что на все новогодние праздники уезжает к тетке в Ленинград.       – Прости, Витюш, но не могу, правда, как бы ни хотела, – Ксюша принялась расцеловывать лицо парня, замаливая свой отказ. – Я же говорила тебе, это традиция, да и папа будет много вопросов задавать. Что, куда и почему.       – Ладно, но потом, – он ухватился большим пальцем за подбородок и приподнял лицо девушки, – не жалуйся, что опаздываешь домой. Буду держать тебя до победного, – Витя подхватил темноволосую на плечо и закружил ее под громкий визг.         Показав Григорьевой оставшиеся части дома, они вернулись в зал со смежной кухонькой, где Витя заварил чай и разлил горячий кипяток по кружкам.       – Ну, вот как-то так.       – Потрясающе, Вить, твои родители такие молодцы, так все обставили.       – Отец сам дом поднимал, двенадцать лет строил, прикинь? Кучу сил угрохал, но отгрохал, – светловолосый отхлебнул большой глоток обжигающего чая. – А сейчас баню ставим, тут уж впрячься и мне пришлось.       – Никогда не была в бане, – задумчиво ответила Ксюша, оглаживая окаемку чашки.       – Будешь.       Григорьева взглянула на Пчелкина и заметила его хитрый взгляд.       – Я не брала с собой купальник, – растерянно ответила она, не заметив намека.       – К чему нам эти тряпки, принцесса? Баня это место, где царствует свобода, равенство и братство, как сказал великий классик. Так что, долой тряпки, даешь «ню» в самом его великолепии.       Щеки у Ксюши были уже ярко-пунцового цвета. И непонятно отчего: то ли от горячего чая, пар которого обжигал все лицо, то ли от прямых намеков Вити.       За все то время, что они вместе, Григорьева привыкла к его флирту и особенной манере общения, но каждый раз смущалась и прятала лицо в ладонях.       – Ты такой пошляк, Пчелкин, – заулыбалась она, прикрывая яркие ямочки рукавами свитера, – и как тебе это все в голову приходит?       – А у меня и не выходит. Как тебя вижу, так сразу, чувствую прилив…       – Витя! – перебила она его, зная наперед, что тот имеет в виду.       – Эмоций! Эмоци-ий! – уже откровенно смеялся Пчелкин. – А вы, барышня, что подумали? И это я еще пошляк оказывается!       Григорьева облизнула губы и припустила голову. Понятное дело, что он выкрутил диалог в свою пользу, но от этого было не менее стыдно. А он как назло, молчал и пялился, пялился и молчал.       – Ты голоден? – преодолев смущение, спросила она, переводя тему.       – Перекусил бы чего-нибудь, – Пчелкин встал, надевая темно-синюю дубленку из овчины, которую ему удалось отхватить на Рижском. – Я сгоняю быстро к Теть Маше-соседке, она пирожки печет, я принесу нам.       – Давай я сама сделаю что-нибудь?       – Ты в гостях, малыш, не обязана хлопотать здесь.       – Погоди, – она взяла его за локоть, остановив, – мне нетрудно, да и что соседи скажут? Ты с девушкой приехал, а она и приготовить ничего не смогла. Позор же.       – Ути, боже, позор, – Пчелкин притянул девушку к себе, обняв за плечи. – Ладно, и что ты предлагаешь?       – Я тебе сырники обещала, помнишь? – парень кивнул. – Вот их и сделаю.       – Заметано, – быстро согласился Пчелкин. Давненько он уже не ел свой любимый завтрак.       – Так смотри, – Ксюша встала, оглядывая кухню, – творог есть у вас?       – Я все принесу, ты скажи, что нужно.       – Еще сахар, мука, яйца, соль, масло, – быстро перечислила девушка. – А творог протертый у вас?       – Что? – не понял Витя.       – Понятно, тащи еще сито, – Григорьева принялась тщательно мыть руки. – Варенье есть какое-нибудь?       – Да какое захочешь, мамуля закрывала все лето. Тебе какое?       – Помнится мне ты яблочное любишь, – подмигнула Ксюша, вспоминая их летний разговор.       – Понял-принял, майская пчелка отбывает по направлению к яблочной станции. Жжжжжж, – зажужжал Пчелкин и покусывая девушку щекоткой, вылетел по месту назначения.       Спустя час масса для сырников была готова. Пчелкин попытал счастье помочь Ксюше, но творог комками оседал на его пальцах и во избежание заляпанной кухни, он пошел осматривать настойки отца.       На сковородке шкварчило масло, и первые сырники покрылись румяной корочкой. Сырники получались пышными, красивыми и выкладывались на тарелку небольшой горкой.       – Ммм, что за аромат, что за кудесница тут у меня хлопочет, – обнял за талию подошедший Витя.       – Почти все готово, мой руки и за стол, – Григорьева сразу учуяла легкий, почти невесомый, но ощутимый шлейф алкоголя. Видимо, уже принял на грудь.       – А я как варвар, немытыми буду, – Пчелкин подхватил сырник и откусил больше половины, перекидывая в руках, хватая воздух.       – Витя, – засмеялась девушка, – подавишься еще, осторожнее.       – Ты же моя спасительница, рот в рот и готово, ммм, – пережевывал парень, осторожно проглатывая. – Как вкусно, маленькая, тает во рту.       – А тогда я тоже буду прямо со сковороды, – Ксюша подняла горячий только-только зажарившийся сырник и приставила к губам, сделав маленький укус.       – Я же говорил, так даже вкуснее.       За стол они так и не сели. Девушка сидела на деревянной столешнице, обвивая ногами талию светловолосого, в то время как он зажимал очередной сырник губами, не давая Григорьевой обжигать подушечки своих пальцев.       В этот момент они были похожи на влюбленную парочку из мультфильма «Леди и Бродяга», захватывающую спагетти прямо изо рта друг друга. Она – комнатная неженка, изящная и пушистая, всеобщая любимица. И он – обычный дворовый пес, суть которого заключалось не в породе, а в душе и поступках.       Сырники с пылу с жару касались языка и тут же растворялись, а вкусное яблочное повидло придавало творогу сладости и пряности.       – Витя, я вся в варенье, ты нас измазал, – захохотала Ксюша, когда Пчелкин снова отправил себе в рот оставшуюся часть сырника, измазывая девушку сладкими губами и пальцами.       Ложками они также не воспользовались, обмакивая пальцы в банку. Вся столешница была измазана сладким вареньем, просыпанной мукой и маленькими комочками теста.       Наталья Сергеевна точно взялась бы за голову, увидев этот хаос на кухне.       – Зато так вкуснее, – он лизнул уголок ее губ, где скопилась небольшая крошка творога, следом запуская язык.       Кухонные поцелуи всегда наполнены либо сладостью завтраков, либо страстью ужинов.       – Еще будешь? – смогла задать вопрос Ксюша, отпрянув от сладких губ Пчелкина.       – Неа, давай на утро оставим.       Увидев, что девушка хочет сполоснуть липкие руки, Витя ловко схватил ее за руку и мягко опустил ее палец к себе в рот.       Ксюша опешила, переводя взгляд с парня на руку. Ловкими движениями мокрого языка Пчелкин аккуратно проводил по фаланге пальцев, слизывая остатки сладкого варенья.       Они не отрывали  взгляд друг от друга. У обоих бесновались бесята, обволакивая всю радужку.       Ксюша недолго думая обхватила Витину руку и повторила плавные движения сверху вниз, нежно касаясь языком.       – Шалишь, – прохрипел Пчелкин, чувствуя как внизу живота затвердело.       – Шалю, – мило кивнула Ксюша, отворачиваясь к раковине, дабы отмыть пока не прилипшие сладкие комки.       Он шумно выдохнул и, вытерев руки лежащим рядом полотенцем, сказал:       – Одевайся теплее, покажу тебе одно место, мы там всегда с местными торчали, в любую погоду.       – Хорошо, – непринужденно ответила Григорьева, сдерживая ехидную улыбку.

***

      – А вот тут я еще, когда малой был, с коровы упал.       – С коровы?        – Ага! Я все на лошади хотел, а была только корова, ну и подумал че добру пропадать. А она гоп и как даст мне, хорошо жив остался.        Время подходило уже к девяти часам вечера. Огненно-рыжий закат уже давно ушел в ночь. Декабрьская погода была, что ни на есть зимней: большие сугробы снега, падающие хлопья снежинок, морозный ветер, облизывающий румяные щеки.       Молодые люди шли, держась за руки и еле волоча ноги от усталости. Путь на большую ледяную горку занимал не более двадцати минут, но ноги утопали в снегу, отчего дорога казалась в два раза длиннее.       Более трех часов они веселились: катались по очереди и вместе с большой заледенелой горки на маленьком клочке картонки; играли в войнушку снежками, отчего снег попадал не только в голову, но и за шиворот и, западая в ботинки, отчего ноги были насквозь промокшими;  лепили снеговиков на время, и победил, конечно, Пчелкин, успев приделать своей снежной бабе большую грудь, не меньше третьего размера.       Соседские дети уже разошлись, а Ксюша с Витей все никак не могли оставить прекрасную снежную поляну. Последние минут десять Григорьева провела лежа на спине, вглядываясь в вечернее небо и оставляя на снегу прекрасного снежного ангела. Эта была ее любимая зимняя забава, ведь именно с мамой так делать было можно.       Пчелкин никогда прежде не пробовал прилечь на землю и сделаться ангелочком, но отказать Ксюше было практически невозможно.       – Ты, выходит, оседлатель коров? – спросила Григорьева, подходя к дому.       – Кобылок, милая, кобылок.       – Витя! – завизжала девушка, ощутив четкий шлепок по своей пятой точке.       – Витя! - спародировал тот, корча смешную удивленную рожицу.       Зайдя в дом, Пчелкин тут же подбежал к печке, закидывая дровишек, под низ, положив бумаги. В доме было прохладно, дрова, которые они положили три часа, назад уже сгорели, и дом начал терять свое тепло. Еще бы! Ведь за окном было около минуса двадцати. Декабрь в этом году выдался на редкость холодным. Обычно такие холода накрывали Москву в крещенские морозы, переходящие в февраль.       – Держи, – протянул Ксюше ватное теплое одеяло, – накройся, пока не потеплело.       – А ты? – спросила Григорьева, сев возле печки на пушистый ковер.       – А у меня свое тепло, – Пчелкин сел рядом с девушкой и опустил на пол бутылку настойки и две рюмки. – Тебе тоже, кстати, надо, держи.       – Это на чем? – недоверчиво покосилась на бутылку та.       – На вишне, – ответил Витя, разливая бордовую жидкость по рюмкам. – Самая вкусная, тебе понравится, чуть сладенькая даже.       Повторив за Пчелкиным и опрокинув стопку, по горлу прошелся приятный огонь. Не такой горький и выжигающий, как после водки, которую она попробовала еще в сентябре. Этот вкус был каким-то обволакивающим, похожим на микстуру от кашля, но без привкуса мокрого картона.       – Слушай, а, правда, вкусная, – Ксюша облизнула губы.       – Фирма веников не вяжет! – отсалютовав, светловолосый выпил уже третью рюмку.       Григорьева скромно пододвинула к его пальцам свою рюмку и тот, поняв без слов, подлил ей еще.       – Согрелись ножки? – Витя провел рукой по теплым носкам девушки.       – Да, спасибо, – Пчелкин кивнул и закинул ее ноги к себе на колени, массажирую ступни. – Ты точно не замерз?       – Все в порядке, принцесса, мне уже очень хорошо, – прикурил он в ответ.       За все три часа, проведенные на улице, Пчелкин ни разу не закурил. Он обожал саму суть курения именно зимой и помимо отмёрзшей кожи ладоней, была в этом процессе своя особенная прелесть. Выдыхаемый дым, приятное наполнение легких, ощущение удовольствия от процесса, а не просто пыхтение в никуда, как летом, когда настолько жарко, что весь кайф от совершенного действия куда-то улетучивается.        – Отцу что сказала?       – Что у Кати буду.       – Снова? – усмехнулся Витя. Если ее отец не дурак, то должен был уже понять, что сбегает дочурка далеко не к подружке.       –Угу, – прикрыла глаза Ксюша, – а что мне было еще придумать? Вы же не знакомы…       – А че не знакомишь нас? – с вызовом спросил Пчелкин. – Мои вон тебя вдоль и поперек уже изучили.       – Не знаю, – девушка пожала плечами, – папа человек строгих правил и если ему что-то не понравится, то он запретит общаться с тобой или того хуже, дома закроет.       – Думаешь, я ему не понравлюсь? – хохотнул Витя, заливая рюмку, счет которой уже был потерян.       – Папе нравится только один парень в моей жизни, и это – Антон.       От упоминания одного только имени по телу Пчелкина прошла дрожь. Он резко дернулся вбок, заглядывая Ксюше в глаза.       – Значит, придется избавиться от этого прилипалы, – тихо произнес он, отчего по телу Ксюши прошлись мурашки. Лучше бы разозлился, как всегда.       – Вить, не надо, Антон безобиден.       – Ты знаешь, а меня совсем не устраивает, что он по ночам на тебя дрочит, –выплюнул сигарету и закрыл глаза, переводя дух.       – Пчелкин, прекрати. Я же сказала, он всего лишь одноклассник, мне он не нравится, – Ксюша запустила руку в светлые кудри парня и погладила. – А насчет отца я подумаю, обещаю.       – Подумай, – откинул голову на ее руку все еще с закрытыми глазами, – я тут одну Григорьеву смог очаровать, значит и другого твоего однофамильца умаслить смогу.       – Откуда ты знаешь, что у тебя получится?       – Я не знаю, – пожал плечами. – Мне трудно действовать, зная, что я не прав.       – Поэтому ты всегда прав? – улыбнулась Ксюша. Иногда он безумно напоминал ей отца.       Не удосужившись ответить на вопрос, Пчелкин резко открыл глаза и захватил губы девушки своими губами. Одна его рука покоилась на шее, а другая спустилась к груди, откидывая теплое одеяло.       – Я так тебя хочу, ты не представляешь, – задыхаясь, оторвался от нее Пчелкин.       – Я … тоже.       Он, наконец, взглянул на нее. Ее большие карие глаза смотрели прямо на него. Она была похожа на Бэмби – маленького олененка, который исследовал мир с таким неподдельным детским энтузиазмом.       Мешковатый серый свитер и отсутствие макияжа привносили в ее образ уют, тепло и нежность. Ему было с ней хорошо по-настоящему, и в такие моменты она казалась ему красивее всех на свете.       – У меня просто крышу сносит, что же ты со мной делаешь?       Пчелкин тяжело дышал, покрывая девичью шею поцелуями.       – А ты? – прошептала Ксюша, открывая шею и невесомо проводя по его кудрям.       – Если ты не хочешь, скажи сейчас, иначе потом я не смогу оторваться от тебя. Скажи, … пожалуйста, … чего ты хочешь?       – Тебя. Хочу тебя, – не раздумывая ответила Григорьева, сильнее прижимая парня к себе.       Витя сначала стянул с них одеяло, затем снял мешковатый свитер и сжал ее талию в своих руках. Хотелось раствориться в ней, и чем сильнее он к ней прижимался, тем больше ему было ее недостаточно.       – Ты … ты хорошо подумала? – вновь задал вопрос Пчелкин. – Пути назад не будет.       – Я хочу, чтобы это был ты, – решительно произнесла Ксюша. – Я мечтала о тебе всю свою жизнь.       Темноволосая была в абсолютном трезвом сознании, когда произносила это. Сегодня она поняла, что точно готова отдаться любимому человеку. У нее не было никаких сомнений в том, что она делает все правильно.       – Малышка моя, – Витя провел носом по молнии кофты и втянул носом воздух, – такая нежная, такая чистая, такая моя…       Он расстегнул молнию, и Григорьева осталась в одном белом бюстгальтере. Пчелкин прикоснулся к кружевным бабочкам губами и принялся очерчивать их путь от одной груди к другой, опускаясь к ложбинке в зону декольте.       Ксюша привстала и слегка навалилась на Пчелкина, садясь верхом.  Она потянула за футболку и провела пальцами по выпирающим мышцам.       Они зашлись в жадном поцелуе: кусали, облизывали, сжимали друг друга. Ксюша ерзала на парне, пока не ощутила выпирающий бугор. Она остановилась на мгновение, а потом медленно, словно прибрежная волна, делала поступательные движения вперед-назад. Григорьева старалась найти тот ритм, от которого она получала удовольствие.       Пчелкину же не очень-то прельщала мысль о медленном трении друг о друга. Терпеть силу возбуждения уже было невозможно, член был каменный, и требовалось ощутить знакомое чувство наполненности.       Он подхватил ее под бедра и встал с пола. В приглушенной темноте, освещаемой только торшером в углу, Пчелкин, не прерывая поцелуй отнес девушку в соседнюю спальню.       Светловолосый аккуратно стянул с нее джинсы, покрывая ноги поцелуями. Ухватившись за резинку белоснежных трусиков, он опомнился и посмотрел на девушку.       – Просто расслабься и доверься мне, я все сделаю. Ты не пожалеешь, никогда. Повтори.       – Ч-что? – Ксюша была уже прилично возбуждена, и ей было тяжело связно произносить слова.       – Я. Не. Пожалею, – раздельно повторил Пчелкин, опускаясь поцелуями на лобок.       – Я не пожалею, – как заговоренная повторила она.       – Никогда, – потянул резинку вниз.       – Никогда.       Сейчас перед ним лежала девушка только в одном лифчике. Ее огруглые бедра, узкая талия, тонкие пальчики, нежная кожа шеи манили его. Пелена напала на глаза и сил терпеть более не осталось. Он стянул последние предметы одежды за доли секунды и лег между ее ног, массируя половые губы.       Поцелуи не прекращались ни на секунду. Им обоим казалось, что если кто-то один отпрянет, то все раствориться. Как в сказке.       Ксюша издала громкий стон. Пчелкин, размазывая достаточное количество смазки, засунул один палец внутрь.       – Сейчас, девочка моя, сейчас…       – Витя, – она ерзала ногами, скатывая простыню, – я больше не могу… Пожалуйста…       Понимая, что возможно не до конца осуществил прелюдию, Пчелкин не мог больше терпеть слышать ее молящие стоны, ощущать горячее желанное тело.       Светловолосый пристроился ко входу и проталкивая головку, зашептал:       – Ммм, прости, прости, маленькая, сейчас я дам тебе привыкнуть.       – Все … все в порядке. Тебе нравится? – промычала она.       Он усмехнулся и поцеловал ее в уголок губ.       – Ты вся съежилась, но спрашиваешь, нравится ли мне, – Пчелкин лизнул ее за ухом, а затем прикусил мочку. – Мне пиздец как ахуенно, принцесса, но сейчас я хочу, чтобы нам было ахуенно вместе.       Она тяжело сглотнула. Его темные зрачки заполонили собой всю васильковую радужку и не оставили и проблеска света. Витя прерывисто дышал, грудь ходила ходуном, но он старался не двигаться, давая ей привыкнуть.       Ксюша выпустила из напряженных кулаков смятую простынь и опустила руки на его вздымающиеся плечи. Она оглаживала его кожу, которая за минуты стала мокрой от пота и невыносимо горячей, как лава.       Григорьева чуть подалась вперед и поцеловала его прямо в бугор кадыка.       Пчелкин резко зажмурился и, обхватив рукой ее шею, вышел из нее, а затем снова сделал второй толчок, входя лишь наполовину.       Ксюша не смогла сдержать рвущийся стон и громко ахнула, сильнее вцепившись в него ногтями, оставляя яркие полумесяцы на его коже.       Пчелкин понимал, что ей больно, но просто-напросто не мог себя остановить. Ему было жизненно необходимо войти в нее. Сдерживать себя стало чем-то невозможным. Член болезненно пульсировал, буквально заставляя того сорваться и войти во всю длину, невзирая на ее боль.       – Принцесса, расслабь ножки, расслабь вот тут, – он положил руку на нижнюю часть живота. – Я не сделаю больно, тебе будет хорошо, очень хорошо, обещаю.       Григорьева тяжело дышала, пытаясь расслабиться. Сама мысль, что сейчас она лишится девственности одновременно пугала и радовала ее. Пчелкин целовал каждый миллиметр ее лица, груди, шеи лишь бы облегчить боль и ему это удалось.       Ксюша смогла расслабить стенки влагалища, и Витя, не удержавшись, сделал глубокий толчок, входя до упора.       Девушка громко вскрикнула и сжала пальцы на ногах. Боль острой резью пронзила все тело.       – Господи, – выдохнула она, сильнее сжав его плечи.       – Блять…я весь в тебе, принцесса.       Вите тут же хотелось сорваться на бешеный ритм, вбивая ее в кровать. Горячая влага на их бедрах соприкасалась, а узкое лоно сильно сжимало его член. Он еле сдерживался, чтобы не сорваться.       – Это… плохо? – старалась подстроиться под него Ксюша, отодвигая свою боль на задний план.       – Это ебать, как хорошо. Ты так сжимаешь меня.       Пчелкин повернул голову и припал к губам девушки. Руками он отодвинул ткань лифа и стиснул ее грудь, перекатывая в пальцах горошины сосков. Затем сделал неторопливое движение назад, оставаясь внутри лишь головкой.       Он увидел на постели совсем немного крови.       Вот и все. Она твоя, Пчелкин.       Ощутив большую уверенность, Ксюша сама начала насаживаться на него, но Пчелкин схватил ее за бедра.       – Детка, не надо…       – Но я … хочу.       – Чшшш, – прошипел тот, закрывая глаза, удерживаясь на плаву разума, – я не смогу сдержаться.       Тело чуть ли не тряслось в конвульсиях. Пот стекал по его лбу, а ладони вспотели, как у какого-то прыщавого девственника.       Он сдерживал себя. Ему захотелось максимально оттянуть весь процесс.       – Может, – Григорьева часто задышала горячим дыханием, обжигая его кожу, – я хочу, чтобы не сдержался.       Она крепко обняла его торс ногами, и ей удалось насадиться на него сильнее.       Громкий стон вырвался изо рта Пчелкина. Он посмотрел Ксюше в глаза и пошло ухмыльнулся. Ему нравилась ее реакция.       – Надо растянуть тебя, а не убить.       – Я хорошо тянусь, – Григорьева проскулила, закусив губу, пока Пчелкин снова вошел в нее до упора и вышел, – всегда хвалили за … растяжку.       – Чертовка.       Не смея больше себя сдерживать, проследовала череда мощных и резких толчков. Девушка, как будто специально раззадоривала парня, выводила его на эмоции.       Григорьева скулила, кусала губы, выгибалась, пока Пчелкин буквально вдавливал ее в кровать, не пропуская и миллиметра между ними. Он крепко держал девушку за бедра, впиваясь пальцами в молочную кожу.       – Блять, маленькая… как же ты пахнешь…       Пчелкин носом зарывался в волосы девушки, наматывая их на кулак и оттягивая. Ее кожа пахла теплой карамелью, смесью ирисок и парного молока, которое он так любил в детстве.       – В-витя, ах, боже, как… хорошо, ах…       Ксюша уже не чувствовала никакой боли, только жуткое вожделение и приближение знакомого чувства.       Она напрягла ноги так сильно, что икры зашлись в ноющем спазме. Пчелкин сильно оттягивал волосы, что у корней невыносимо жгло. Стало дико больно, но эта боль перемешивалась с невероятным чувством внизу живота. Она и не предполагала, что боль и наслаждение могут идти рука об руку, и это будет ей нравится.       – В-витя, я… сейчас… ммм, совсем скоро я ….       – Знаю, сейчас ты кончишь, да, Сенечка, кончи на мне, видишь, как нам хорошо, как нам может быть хорошо, моя девочка, – бурчал, словно в бреду Пчелкин, насаживая ее на себя.       Ксюшу только сильнее завело упоминание отцовского ласкового обращения к ней. Как бы грязно это не звучало, но девушку с пол-оборота заводили мысли, что отец сейчас даже не представляет, что с ней вытворяет какой-то парень, о существовании которого он даже не подозревает. Она чувствовала, что ей нравится идти ему наперекор. Ведь Борис Львович мечтал о наилучшей партии для своей дочери, а она отдалась Пчелкину на его старой даче до свадьбы и даже не стыдилась этого.       Чувствуя ее частые спазмы, он опустил два пальца ей на клитор. Смазка уже стекала на белую и не совсем чистую простыню, но он продолжал входить в нее, помогая разрядиться рукой.       Животный рык сорвался с ее губ, и она выгнулась, как будто в нее вселился бес. Девушка дрожала, хватала воздух, словно рыба, оказавшаяся без воды, всхлипывала так сильно, что слезы разом брызнули из ее глаз.       – О, боже-е мой! ДА! ДА! ДА!       До чего же было хорошо!       Пчелкин, чувствуя, что вот-вот кончит следом, до последнего вбивался в Григорьеву, желая продлить сладостный момент похоти и страсти. Он до безумия хотел кончить внутрь, но совершенно забыл про презерватив и за секунду успел выйти и обильно кончил девушке на живот.       – Сука, ммм, блять, как ахуенно…       Он зарычал и набросился на Ксюшу с поцелуем. Белая жидкость все выходила и выходила, не думая заканчиваться, заливая теперь уже не только живот, но и грудь девушки. Перед глазами было мутно, тысяча свечей как будто разом зажглись в его теле, он мог бы сейчас с легкостью потерять сознание, если бы не лежал.       Проведя по стволу члена в последний раз, Витя обессиленно рухнул на темноволосую, утыкаясь носом ей в шею.       – Как ты? Все хорошо? – заговорил первым Пчелкин после пятиминутного молчания обоих.       – Это потрясающе, я… я не знаю даже, как это объяснить… мне…       Григорьева лежала на кровати, едва прикрывшись одеялом. Она завороженно смотрела на потолок, пытаясь разглядеть странные картинки от яркого фонаря на улице.       – Принцесса, ты умница, ты просто пиздец какая умница.       Пчелкин просунул свою руку под ее голову, и Ксюша тепло прижалась к нему, закинув на него ногу.       – Об опыте не переживай, я научусь, просто дай мне время, пожалуйста.       – Послушай, – Витя ласково огладил бедро девушки, где буквально десять минут назад он оставил большой синяк от своих пальцев, – ты все сделала так, как нужно, даже больше, не парься. А мы наверстаем.       Ксюша лежала на груди Вити, вырисовывая картинки подушечками своих пальцев. Сна не было ни в одном глазу.       – Так, а что ты там про растяжку говорила, а? – Григорьева вздрогнула от неожиданного хлопка по пятой точке.       – Я тянусь хорошо, – не поняв намека, ответила девушка.       – Это я заметил, – усмехнулся Пчела. – Может, шпагат покажешь?       – Только если на тебе, – парировала темноволосая, и как, поняв, что сказала, густо покраснела.       – Миледи, да вы оказывается Мессалина!       – Сам ты! – Ксюша легонько стукнула его маленьким кулачком в грудь. – В голове я всякое думаю, просто стесняюсь говорить об этом вслух.       – Рассказывай мне все, хорошо? – нежно погладил ее по щеке. – Тебе нечего стесняться, все трахаются, кто бы, что не говорил.       – В СССР секса нет, Вить, – девушка закатила глаза, понимая весь абсурд сказанного.       – И мы только что это наглядно продемонстрировали! Мы же просто в теннис решили сыграть, – он беззаботно пожал плечами, как будто говорил самую настоящую правду. – Артурка-сосед, наверно, идеально расслышал нашу партию.       – Витя! – стыдливо закрыла глаза Григорьева.       – Ну, согласись, пару голов я забил, – Пчелкин сжал ягодицы девушки, на что она сглотнула и тихо выдохнула.       – Не забил, а набрал очки.       – Не спрыгивай с темы, – светловолосый перекатился и навис над ней сверху. – А за шпагат ты ответишь по всей строгости, – и защекотал ее.       – Витя! – рассмеялась Ксюша, отбрыкиваясь от нелюбимой щекотки подмышками.       Прекратив удушающую пытку, Пчелкин мягко коснулся ее пухлых губ.       «Это, наверное, был мой лучший секс», – поймал он себя на мысли и застыл.       Странно, что ему никогда не было так хорошо ни с кем. Полученный оргазм в этот раз кардинально отличался от всех предыдущих. Его как будто подменили, в голову лез Филатовский бред про влюбленность, взгляды и ощущения.       «Надо срочно перекурить», – решил он и встал с кровати, обмотавшись наспех скинутым пледом на полу.       – Ты куда?       – Перекурю маленько, – парень выхватил сигарету из песочной пачки и зажал ее между губ. – Грей место, я мигом, – подмигнул и ушел на кухню.       Ксюша раскинулась на кровати звездой: руки и ноги смотрели в разные стороны. В теле ощущалась небывалая легкость, хотя кости чуть ломило, а между ног нещадно пульсировало. Григорьева чувствовала себя на вершине мира, она была счастлива и была, наконец, готова сказать об этом.       Форточка громко лязгнула, и послышались неторопливые шаги. Девушка быстро перекрутилась и легла на правый бок, отвернувшись к стенке.       – Брр, там сейчас не меньше минус ста, – забормотал Пчелкин, – грей меня.       Не успев просунуть руки под одеяло, он услышал ее тихий, но ровный голос:       – Я люблю тебя, – сказала девушка и зарылась носом в одеяло, прикрывая глаза.       Комната померкла в тишине.       Раньше слова о любви в фильмах вызывали у нее жуткое смущение. Ксюша не понимала, как можно вот так просто сказать человеку, что любишь. Отец всегда показывал свою любовь, заменяя слова действиями. Но она знала, что папа в ней души не чает, просто в их семье было не принято говорить о чувствах.       Вмиг у Григорьевой на душе стало очень легко. Она будто освободилась от груза, удерживающего ее на дне океана и засасывающего в пучину Марианской впадины.       У Пчелкина же, словно все упало, и таким растерянным он помнил себя впервые.       Да, он видел, как она смотрит на него, как ловит каждое его слово, как тянется к нему. Он все видел. Но это признание, сказанное сейчас вслух, разбило его стеклянную веру в то, что она всего лишь девочка на передержку.       Многие говорили ему о любви, но похожей реакции у него никогда не было. Внутри что-то переломилось, будто он сунул пальцы в розетку, хотя очевидно было, что ударит током, но он все равно сделал это.       Ему было откровенно похуй на чувства девушек, которых он использовал до нее. Они ревели, стоя на коленях и умоляя не уходить, устраивали истерики прямо у него под окнами, прыгали им под машину с Космосом. Но всегда это казалось ему до жути веселым. Забавным. И не от их страданий, вовсе нет. Но чего они ожидали? Он всегда сразу обозначал границы дозволенного, а уж что они сами себе напридумывали – не его проблемы. Он всегда с лёгкостью уходил в закат, не принимая слова о любви всерьез.       Неожиданная волна стыда и совести накрыла его с головой, отчего в желудке неприятно замутило. Он впервые не знал, что ответить девушке и что вообще делать.       Пчелкин лежал, как вкопанный, пригвоздив руки к кровати. Кое-как собравшись с мыслями, он повернул голову, посмотрев на нее.       Она лежала под теплым одеялом, повернувшись к нему спиной на другом боку. Он не видел ее лица. Ксюша лежала так тихо и спокойно, будто спала. Россыпь маленьких родинок украшала ее спину, вырисовываясь в нечто похожее на созвездие.       Ксюша, в свою очередь, улыбалась.       Она только что занималась сексом с любимым человеком. А можно ли это вообще назвать сексом? Секс в понимании большинства производил впечатление пошлости, грязи и разврата. Сегодня они занимались любовью. Да, любовью. Она улыбнулась еще сильнее, ощущая, как бабочки кружат по всему телу, собираясь в районе солнечного сплетения, приятно поддергивая своими крылышками.       Григорьева чувствовала легкое жжение и покалывание между ног, но сейчас это было неважно. То, что происходило в ее душе, было гораздо важнее. Сегодня мир для нее разделился на до и после. Она сама вложила душу и тело в руки Пчелкина, не боясь, что когда-нибудь сможет об этом пожалеть.       Витя придвинулся к ней ближе, касаясь горячей грудью спины, опуская свою руку на ее грудь, чувствуя быстрое биение сердца.       – Посмотри на меня, – еле слышно прошептал он, утыкаясь в мокрый висок.       Она повернула голову и встретилась с ним взглядом.       – Спасибо, – сказал он прямо ей в глаза, тяжело сглотнув.       – За что? – недоуменно поднимая брови, спросила та.       – Что, – откашлялся, – любишь.       Пчелкин мог поклясться, что так не в своей тарелке он себя никогда не чувствовал. Он действовал будто на автомате, внутренний голос подсказывал ему, что и как сейчас нужно сделать. Такое состояние было для него в новинку, и он не знал, как на это реагировать.       – Дурачок, за это не благодарят, –  Ксюша ласково погладила его по светлым кудряшкам, массируя горячую кожу головы. – Это ведь от чистого сердца.       Пчелкин нырнул под одеяло и мягко коснулся губами ее левого соска, который вмиг выпрямился в твердую горошину.       – Скажи ещё раз, – прошептал он, проходясь губами по ее впалому животу.       – Я люблю тебя.       – Еще.       – Люблю, – она выгнулась дугой, пока Витя мягко проник в нее двумя пальцами, – люблю … тебя.       Он и не предполагал, как хорошо, до умопомрачения хорошо было слышать, что тебя любят.       С каждой секундой, проникая в нее все глубже, он понимал, что не может остановиться. Он был готов трахать ее, вновь и вновь срывая с ее губ слова любви, лишь бы она не останавливалась. И это было круче любого допинга. И неважно: в виде женщин, алкоголя или денег. Это было круче всего на свете. А самое главное он был уверен, что это – чистая правда. И от осознания этого факта он мог кончить, даже не входя внутрь.       Спустя полчаса девушка уснула, уложив голову на плечо Пчелкина. Она мило морщила носик, ее хрупкое тело подрагивало от недавно вновь пережитого оргазма, а кожа все еще не успела остыть.       Пчелкин еще долго не мог уснуть. Его мучали мысли, роем пчел кружа у него в голове. Он аккуратно встал с постели, стараясь не разбудить девушку, надел трусы и схватил пачку самца, лежащую на тумбе возле окна.       Он не мог отвести от нее взгляд. Курил прямо в комнате одну за другой и смотрел. Курил и смотрел.       Теперь же в голове не было и мысли о чем-то приятном и теплом. Он посмотрел на свои руки и выдохнул, зачесывая волосы назад.       В голове крутилось одно: – «Зачем, зачем ты вообще сюда сунулся, Пчелкин?».       Резкое осознание того, что ничего уже не вернуть обрушилось на него с силой обрушившегося цунами.       Он хотел ее всегда, действительно хотел с ней переспать и не сомневался, что у него это получится. Но одного он предугадать не мог. Ему стало противно от самого себя. Противно и мерзко от того, что назад вернуть уже ничего нельзя и что очернил эту светлую девчонку.       Стало тошно. Жарко. Будто не хватало воздуха, и он приоткрыл окно, встав за занавеску.       Он посмотрел вверх, пытаясь прийти хоть к какому-то ответу. По своей природе он был атеистом, но все равно был убежден, что высшая сила все-таки существует.       Сейчас ему бы хватило любого, даже самого слабого намека, который выдернул бы его из пучины непонятного обволакивающего чувства. Например, из ниоткуда поднявшийся ветер, дождь, град, да хоть что-нибудь!       Но к счастью или, к сожалению, было тихо. До одури так тихо и спокойно, что буквально шептало, насколько все хорошо. Так, сука, приятно хорошо, отчего хотелось проблеваться.       Да уж, Витя Пчелкин и на крючке. Кому расскажи – не поверят.       Блять.