Не отрекаются любя

      Ксюша, казалось, и не услышала, как захлопнулась дверь. Она уронила голову на колени, пряча мокрые глаза и дрожащие руки. Слезы в замедленном порыве прорисовывались на лице, образуя соленые дорожки, а вскрик непонимания застыл на ее губах. Руки дрожали, как у последнего алкоголика, а сердце кололо, вонзаясь острыми наконечниками в кровоточащие раны.       В голове был какой-то сумбур. Все покрылось пеленой. Звуки раздавались, как будто сквозь толщу воды. Не проносилось ни одной связной мысли. По голове будто ударили чем-то тяжелым. Хотелось зажмуриться и проснуться, как от самого страшного сна.       Но, к сожалению, это был далеко не сон.       Ксюша открыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Она практически лежала на полу, но стоящий рядом мягкий пуф не дал упасть ей, будто мешком с камнями на гладкий камень.       Как он мог? И сколько их было? Сколько времени она ходила, как дура и ничего не подозревала? А, может, Кос пошутил? Может, все это — просто чья-то глупая шутка?       Каждый вопрос все яростнее обгонял предыдущий. Горячие слезы потекли по щекам, заявляя о своей победе.       Вот она жизнь: хотела узнать про Белова, а узнала совсем другое. То, чего не ожидала и о чем никогда бы в жизни не смела подумать.       — Вот как-то так, — зашла в комнату Новикова, садясь на пуфик напротив. — Ты сама все слышала.       Ксюша зажмурилась, и россыпь слезинок покатилась из глаз на еще невысохшие щеки, заливаясь под горло теплого свитера.       — Поначалу это было даже весело, как некая месть тебе, но потом надоело.       — И как… как давно это у вас? — еле нашла в себе силы спросить она.       — С Нового Года и по май, — сходу ответила Новикова. — Прикинь, пока ты там в Питере прохлаждалась, мы все на той самой даче развлекались.       Дача. Та самая дача Царевых, где у них все начиналось.       Какая мерзость.       Григорьева сильнее зажмурилась, вжав ногти в мягкую кожу ладоней, вспоминая прошедший Новый Год. Как она переживала, что не смогла дозвониться ему, места себе не находила и даже подумать не могла, что он способен на такое.       — Твой Пчелкин, конечно, хорош во всех проявлениях, — продолжала вонзать ножи в открытую рану Новикова. — А тебе столько подсказок было! Но ты как слепой котенок ничего не замечала.       Ксюша закрыла лицо руками, отчего тушь еще сильнее растеклась по лицу.       — Помнишь, как «случайно» увидела меня, выходящей от Коса, когда ты вернулась от тетки? — изобразила кавычки Вика.       Она помнила. Вика вышла, а Кос быстренько выхватил ее, а Витя вышел следом. Они ушли, а он мягкими поцелуями покрывал ее тело под теплые струи горячего душа.       И это поле того, как он этими же губами целовал ее одноклассницу каких-то двадцать минут назад.       Тошнота подкатила к горлу.       — А помнишь, как сиги из сумки выпали? Я еще тогда специально в руках пачку повертела, чтобы ты точно заметила, но и это не помогло, — Вика усмехнулась и с неким пониманием посмотрела на зареванную бывшую одноклассницу. — Вот ведь правду говорят: любовь слепа.       Вика осторожно, чуть шелестя, достала новенькую сигаретку и чиркнула колесиком. Наверно, тяжело сознаваться в своих проступках, особенно, когда ты к этому не привык, но Новикова хоть и была стервой, но сукой точно не являлась.       В голове у Ксюши, словно в самой быстрой перемотке, проносились все странные и заставляющие сомневаться моменты: его день рождения, их двое, а девушек трое. Та самая Марина, которая весь вечер как будто бы была для Космоса, и его тихий сдавленный голос, когда она звонила ему из дома; его необоснованная ревность, которой сам прикрывал все свои грешки.       Как она могла не замечать? Как он мог спать с Викой и с ней одновременно? Он же знал, знал, что они далеко не друзья! Кто еще знал об этом? Как долго ее все считали дурой и тихо насмехались за спиной? И сколько еще таких было?       – Я не верю. Я не верю. Не верю! — качалась она из стороны в сторону. Пальцы впились в кожу головы, больно царапая и вырывая темные волоски.       Она была не в себе. Истерика подкатывала тихо, волнами расшатывая ее состояние.       — Я ведь не одна такая, Григорьева, и надеюсь, ты это понимаешь, — произнесла она, стряхивая пепел в ажурную пиалу. — Эта пчелка слишком хороша, чтобы принадлежать одной.       На что-то подобное намекала ей Катя, но она не обратила на это внимание.       Ксюша не знала, что ей ответить. Наверно, как истинная девушка, встретившись с любовницей, она должна была закатить истерику или же обзываться всякими последними словами, но она абсолютно об этом не думала.       Она и не думала о тех, с кем он спал, пока был с ней, ведь даже их не знала, а если бы и знала, то все равно не стала бы разбираться с этим. Новикова, сидящая напротив, также ее не волновала. Она не испытывала ничего. В душе было пусто, а вместо сердца покоилась огромная дыра.       — Что, даже ничего не спросишь? — спросила Вика, когда Ксюша поднялась с места, придерживаясь за стену, дабы не упасть.       — К чему лишние разговоры, — пробормотала уставшим голосом она. — Все, что нужно, я уже услышала. Из первых уст.       Григорьева подошла к двери и крепко схватилась за металлическую ручку. Резкий гнев обрушился на нее, заставляя вернуться и оттаскать за волосы ту, которая помогла разрушить их отношения, но пару ровных вдохов и выдохов разбили эти мысли.       — Не смей оставаться с ним после такого. Пожалеешь потом. Я сама через это проходила. Будь умней.       Григорьева повернула голову. Новикова уже без верхнего халата стояла перед ней в коротком черном топе, из-под которого виднелась маленькое черное пятно в виде звездочки.       — Что это?       — Считаешь самое время поговорить о моей татухе? — Вика подавила смешок, оттягивая край топа, показывая тату полностью. — Еще в том году сделала, никто не в курсе, так что ты у меня первая, Григорьева. Хоть у кого-то.       Мгновенно ее чуть не сшибло с ног. Она разглядывала острые наконечники линий, словно ни разу не видела ничего подобного. Новикова смотрела на нее, как на умалишенную, в то время как у Ксюши в голове складывался целый паззл.       « – Как только белое облако на горизонте появится, чернота в твою жизнь войдет. Чаша весов переполнится, но черная звезда поможет тебе собрать эти части воедино».       Черная звезда поможет собрать все части воедино.       Черная звезда.       Ксюша и подумать не могла, что предсказания странной черной ведьмы вновь всплывут у нее в голове. Она не могла отвести глаз от черного рисунка на теле Новиковой.       Это была она. Именно о Новиковой шла речь.       — Ты че застыла? — громким голосом проговорила Вика, вырывая девушку из забытья. — Как будто радугу увидела.       — Говорят, гонцам, приносившим дурную весть, отрубали головы, — тихо произнесла Ксюша, выходя за дверь.       Послышалось цоканье ее каблуков.       — А если хорошую, то прибивали еще одну… — Вика закрыла дверь, произнося последнюю фразу уже себе под нос.

***

      Дорогу до дома Ксюша не помнила. Только выходя из дома Новиковой, она залилась рыданиями. Было так больно, будто ее режут на куски.       Он ей изменял. Изменял постоянно. Безжалостно и без всякого сожаления. Каждый раз, когда она думала об этом, ее сердце разрывалось на части. Она не могла понять, почему и чем она это заслужила.       Эта боль была непереносима. Ксюша чувствовала себя униженной, преданной и безнадежной. Вся ее любовь и доверие к нему рушились, заменяясь горечью и разочарованием. Она пыталась спрашивать себя о причинах его измен, но ответы так и не приходили. Все было пустым и неубедительным.       Каждый шаг отдавался болью в груди.       А вдруг она сейчас там снова с другой? И почему если? Что ему мешало развлечься сейчас, если он позволял себе это все время?       Прохожие оборачивались на нее, замечая сильные рыдания, но она лишь бежала, сломя голову, чудом не попав под машину.       Она вспоминала его горячие губы, их ночи без сна, его признания и нежность. Поверить в то, что все это — было игрой, казалось, ей невозможным. Но это было правдой.       Два часа она бежала, шла, сидела на скамейках, которые встречались по дороге. На улице было уже темно и наверно, отец уже ее заждался. В голове не было ни единой разумной мысли.       Хотелось сесть и умереть.       Дойдя до квартиры, она медленно вошла, мешком опускаясь на кресло в коридоре.       — Где ты была? — тут же выскочил отец из кухни. — Сколько можно так поступать, Ксения?!       — Гуляла, — безэмоционально ответила та, не отрывая взгляда от мелкой крошки на углу коврика у двери.       — Гуляла? — тут же вспыхнул Борис Львович. — Ох, молодец какая! Нагулялась уже! Со своим рыжим и его дружками, небось, да?       — Нет.       Полковник громко стукнул по стене, но Ксюша не шелохнулась. Она будто была не здесь.       — Только не говори, что с Катькой засиделась, — продолжал наступать он, — я в этот бред уже давно не верю.       — Нет.       — Значит так, — начал Григорьев, подходя к двери, надевая свой кремовый плащ, — я бы палец о палец не ударил ради этого мерзавца, но ради тебя, я так и быть сделаю это!       Борис Львович был крайне шокирован, когда, не успев толком войти в квартиру, сосед поведал ему далеко не радостные новости и попросил об услуге. Первой мыслью было ничего не делать и пустить все на самотек, ведь, кто как не он знал, что такие дела сфабриковываются по сто штук в день.       Но каждый находит во всем свою собственную выгоду, а уж полковник КГБ никогда бы своего шанса не упустил.       Борису Львовичу не составило труда и связей, чтобы спустить дело Белова на тормозах. Каверин был умным мужиком со своими особенными связями, но тягаться с полковником ему было явно не под силу. Юрий Ростиславович поклялся, что сын и его друзья отсидятся столько, сколько будет нужно, что самому Григорьеву было только на руку. Татьяна Николаевна чуть ли не заплакала, кидаясь в ноги КГБшнику, что спас ее сына от несправедливого суда.       — И скажи спасибо, что не на Колыму их отправляем! Пускай отдохнет где-нибудь за Уралом, уму разуму со своими дружками наберется, — он резко поправил лацканы плаща, отчего ткань предостерегающе заскрипела. — Ты слышишь меня?       — Слышу.       На самом деле она ничего не слышала. Ей казалось, что она сидит в пустой, наглухо забитой комнате. Совсем одна. Без света, воды, воздуха. Все кругом погасло. Она сама. Ее жизнь. Ее любовь.       — Сквозь пальцы на все это я больше смотреть не буду, понятно?       Борис Львович тряхнул Ксюшу за плечо, отчего она резко встала и со злостью кинула в него подушку, лежащую на полу. Полковник растерялся и молча уставился на дочь.       — Понятно! Понятно! — громко закричала она. — Сколько можно повторять одно и то же?! Пусть едет куда хочет! Ссылай его куда хочешь! Хоть на Луну, мне все равно!       Ксюша все яростнее снимала с себя одежду, отчего та, как назло, не поддавалась ее командам и действиям.       — Что случилось? — тихим тоном спросил отец, понимая, что с ней что-то не так.       — Ничего, — она тяжело дышала, сняв, наконец-то, ненавистное пальто и бросив его в угол коридора.       — Что случилось, Сеня? Он тебя обидел? — взволнованно спрашивал полковник. Он впервые видел ее такой безликой.       Ксюша прошла в ванну, сдирая тугую резинку с волос, отчего волоски больно обрывались, оставаясь в ее руках.       — Никто. Меня. Не. Обижал, — отрывисто кидала она, проходясь металлическим гребешком по волосам, но, не расчесывая их, а наоборот, намереваясь выдрать с мясом до самой последней волосинки.       — Ты плакала? — Борис Львович шагнул к ней, поднимая ее подбородок, на что она вильнула лицом в сторону. — Если это он, то я…       — Что, посадишь его вместо Белова? — съязвила она, оскалившись. — А что, хорошая идея, как тебе?       Григорьева смотрела на себя в зеркало со странной полуулыбкой. Она выглядела ужасно разбитой и безжизненной: густые волосы спутались, черная тушь большими хлопьями обрамляла глаза, губы были искусаны до крови, а на руках не осталось живого места от ее врезающихся ногтей.       — Хватит — он медленно, чтобы ее не напугать, взял ее за плечо, корпусом поворачивая к себе. — Рассказывай, что случилось.       — Скажи, пап, — тихо сказала она, смотря ему прямо в глаза, — а ты когда-нибудь занозу себе загонял?       — К чему это? — не понял он, подняв брови.       Он не узнавал свою дочь: минуту назад она чуть ли не оставила себя без волос и не разнесла половину квартиры, а сейчас сидит ветошью и еле разговаривает.       — Загонял? — переспросила она.       — Загонял.       — Долго ты с ней ходил?       Ксюша прошла мимо отца, не дождавшись его ответа, зашла в свою комнату и тихо закрыла дверь на защелку. Съехав по двери, она снова заплакала, грубо прижимая ладони ко рту, дабы отец не услышал ее рыданий.       Глаза слипались, сердце ныло от боли, а в душе сквозил ветер.       Не осталось ничего, только выжженное пепелище.       — З-за чт-то он т-так с-со мной? — всхлипывала она, пытаясь найти хоть какую-то причину. — П-почему я? З-за чт-то?       Дрожа всем телом, она доползла до кровати и рухнула лицом в подушку, забившись в рыданиях. Тело билось, будто в конвульсиях, пальцы поджимались, а горло разрывалось от хрипов.       Однажды маленькая девочка Ксюша поверила в любовь. Она захотела принца на белом коне, такого же, как в сказках — доброго, верного и любящего. Принц — это же ведь тот парень, о котором мечтаешь с самого детства. И чтобы быть с ним ты пойдешь на край света и сделаешь, что угодно. И он думает также, потому что вы созданы друг для друга.       Кто-то понимает это раньше, кто-то позже, а кто-то слишком поздно. Пчелкин слишком поздно понял, что любит ее. Она же слишком поздно поняла, что доверилась не тому человеку.       Раны предательства, нанесённые любимыми, не зашьёт ни один человек, не залечит ни одно время. Ибо доверие, обесцененное однажды, уже никогда не будет таким наивным и чистым, какими были когда-то и мы.

***

      Огненный линкольн гнал по дороге, не обращая внимания на дорожные знаки и плохую видимость. Светать стало позднее, но рассвет уже явно был не за горами.       Машина виляла по дороге, словно ее водитель был пьян, что и было правдой: все трое были нетрезвы, хоть и события, произошедшие с ними за последние часы, казалось, напрочь отрезвили их организмы.       Пуля, попавшая в Белова чудом не задела жизненно важных органов и была извлечена легкой рукой товарища Филатова, подрабатывающим санитаром в местном госпитале. За бутыль беленькой мужик был готов сделать все, и им очень повезло, что в эту смену он еще не был пьян.       — Сейчас быстро за бабками, — нервно тарабанил Космос по рулю и, не переставая зачесывал свои темные локоны, — шмоток каких-нибудь закину и сразу стартанем, понятно?       Парни кивнули. Каждый думал о своем, смотря на светавшую столицу.       Вильнув несколько раз право, машина остановилась.       — Все, я быстро.       Холмогоров наспех раскрыл дверцу, да так, что она громко шлепнула по стоящему рядом дереву и неприятно заскрежетала. Но Космос, который всегда так трепетно относился к своей «ласточке», сейчас не обратил на нее никакого внимания.       — Э, погоди, — Пчелкин выбежал следом, кидая смятую сигарету себе под ноги — единственную, что осталась у него после встреч с Омоновцами, — я с тобой.       — Куда, жук? — обернулся к нему темноволосый, махая руками. — Сиди, итак отсвечивать нельзя. Я сам быстро справлюсь.       — Давай, пошли молча, Космосила, — пнул его по спине, заставляя ускорить шаг, но тот остановился.       — Пчела-Пчела, надо оно тебе, а? Думаешь, дождется?       Витя развернулся и прищурил взгляд. Всю дорогу от злосчастной Царевской дачи он думал об этом, но не хотел подавать виду. В лучшем случае, год их не будет, как передал им Юрий Ростиславович. Дождется ли она его? Будет ли скучать? Он не хотел думать об этом, но упрямые мысли все равно лезли голову, заставляя сомневаться. Масло в огонь подливала и история с Елисеевой.       — А ты че сомневаешься? — сплюнул он на землю, засунув руки в карманы.       — Пацаны, харе, — открыл заднюю дверь Валера, — итак тошно. Идите быстрей, нам за Саней еще заехать надо. Хватит собачиться, не до этого.       Фил был прав. Разборки были ни к чему, тем более, когда их ждет Белов со вспоротым брюхом.       — Мы быстро, Фила!       Поднявшись наверх, Космос пулей забежал в свою квартиру, громко открывая дверь и не заботясь о чутком сне надоедливой Наденьки или других соседей. Пчела же кружил возле Ксюшиной квартиры, не решаясь позвонить. Ее отца он никогда не страшился, а вот ее ответа он боялся услышать, хоть и не желал признаваться себе в этом.       Поднося руку к звонку, дверь сама открылась, и показались ее мокрые волосы.       Она стояла в махровом халате, без единого макияжа и в маленьких пушистых тапочках. Увидев ее, можно было подумать, что она только проснулась от сладкого сна, но это было не так. Вот уже как два часа она призраком бродила по дому в попытке заставить себя уснуть, после того, как папа уехал на работу и до сих пор не вернулся.       Поспать ей удалось совсем немного, хоть и недолго. На смену рыданиям и истерике пришла злость, только она увидела его в дверной глазок.       — Принцесса, — скрутил он ее в своих объятиях, вдыхая аромат ее волос, — мне надо будет срочно уехать.       — Куда? — спокойно спросила она, хотя внутри все разрывалось от боли.       — Там отец Коса что-то придумал, людей нашел, в общем, мы на Урале перекантуемся немного.       — Надолго?       — Я надеюсь, нет, — он посмотрел ей в глаза, — но я буду звонить, писать, я постараюсь, малыш.       Он поцеловал ее в сухие губы, но не дождался ответа. Ксюша стояла, словно ледяная статуя, не выражая никаких эмоций.       — Понятно.       — Девочка моя, милая, любимая, все будет хорошо, — Пчелкин целовал ее щеки, губы, лоб и нос, захватывая все участки лица и шеи. — Ты главное дождись меня, хорошо? Я вернусь, и все будет, как раньше.       Ксюша улыбнулась, закусывая губу.       — Как раньше? Ничего не будет, как раньше…       В последнее время они много ссорились, и Витя понимал ее реакцию. Наверняка, еще и отец мозги промыл своими бесконечными тирадами.       — Я люблю тебя, маленькая. Я так люблю тебя, ты бы знала, — продолжал твердить он, сжимая ее в своих объятиях.       — Ты говорил.       Ей хотелось ударить его. Ударить так сильно, чтобы не только на лице, но и на душе остался такой же кровавый отпечаток боли, который он нанес ей.       — Не переживай, все в порядке будет. Я уже взрослый мальчик, не пропаду, — он приподнял ее подбородок и, увидев ее недовольный взгляд, сам потупил взгляд. — Эй, ну чего ты? Все же живы, никто не умер, мы прорвемся, вместе. Обязательно, — он взял ее руки в свои. — Ты дождешься? Скажи, что дождешься.       Его сердце так еще не дрожало, даже на самой серьезной стрелке. Услышать отрицательный ответ он боялся больше всего на свете.       — Мне нужно тебе кое-что сказать, — вдруг ее голос стал мягким и вкрадчивым, а полуулыбка застыла на лице.       Дверь соседней квартиры дернулась, и из нее вылетел Космос с двумя наспех забитыми сумками.       — Пчела, погнали! — пробасил он. — Ксюха, как доберёмся, он тебе все уши прожужжит, я обещаю!       — Нам пора, Сень, я… — пытался вставить Витя, поглядывая на спешащего к лифтам друга.       — Я беременна.       Он словно застыл. Глаза раскрылись от удивления, и он прошелся по ней взглядом.       — Что? — голос резко сел. — Как?       — Не знаешь, откуда берутся дети? — снова язвила она, улыбаясь.       — Я… — Пчелкин прокашлялся, не понимая, что ему стоит ей сказать. В голове был сумбур. — Ты… Это точно?       Григорьева запустила руку в мокрые волосы, облокачиваясь на дверной косяк. Его реакция забавляла ее.       — Точнее не бывает, но это здесь не причем.       — Как это не причем? — начинал злиться он. — Почему ты мне ничего не сказала?!       Он не понимал, что ему делать, как стоит поступить. Стать отцом в двадцать лет он явно был не готов. И еще эта история с Саней. Решение стоило принять быстро, поэтому шестеренки в голове крутились с неимоверной силой, но в голове не было ни единой связной мысли. Слишком много случилось за прошедшие сутки.       — Витюш, — Ксюша подошла к нему, заботливо расправляя заломы на его толстовке, — я тебе раньше хотела сказать, но все как-то не решалась, а тут видишь, — хихикнула она, — судьба сама распорядилась. Я выхожу замуж.       Григорьева захлопала ресницами, убирая от него руки и складывая их на груди.       — Да, принцесса, — Витя рассмеялся, разряжая и так донельзя напряженную атмосферу, — мы поженимся, но…       — Ты не понял, — оборвала она его веселье. — Я выхожу замуж за Антона. Он — отец ребенка.       Она сказала это с привкусом удовольствия на губах. Идея сделать ему больно возникла довольно быстро, только она увидела его. Тем более, она прекрасно знала, как Пчёлкин относится к Авдееву.       Пчелкин рассмеялся, устало потирая пыльный лоб.       — Кто? Сень, сейчас не до шуток совсем.       — Прости, — продолжала глупо улыбаться она, строя из себя дурочку. — Понимаешь, так вышло. Да, и ты не думаю, что серьезно про женитьбу говорил. Так что, расслабься, — она легко махнула рукой, словно постоянно говорила такие вещи. — Просто сам понимаешь, Антону международное сообщество теперь светит, ну и… Короче, ты понимаешь.       На нем не было лица. Если сначала он списал все на шутку, то сейчас растерянность явно читалась на его лице. Он просто смотрел ей в глаза, не понимая, что происходит. В ногах не было силы, и если бы не подоспевший Кос, то он ничком упал бы на землю.       — Пчела, полетели все! — он встряхнул друга, утаскивая за собой. — Покеда, Ксюх! Позвоним тебе оттуда, еще устаешь от нас, — улыбался тот, еле таща Пчелкина за собой. — Пчела, да че с тобой? Любовь и голуби, мля, — выругался он, видя, как он не сводит с нее глаз.       — Удачи!       — Ксюш, подожди! — но она закрыла дверь, не желая больше слышать его голос.       Чувство удовлетворения так и не наступило. Слезы градом покатились по щекам, а сердце вновь закололо.       Она подошла к окну и увидела, как они спешно садятся в машину и отъезжают.       Проводив машину взглядом, Григорьева посмотрела на линию горизонта.       «— Как только белое облако на горизонте появится, чернота в твою жизнь войдет».       Нетрудно было догадаться, кто являлся тем самым белым облаком, и что за чернота вошла в ее жизнь. Одинокие слезы покатились по ее щекам. Вдруг из комнаты показалась Дейзи. Она лизнула хозяйку по ноге, заставляя присесть рядом.

Однажды ты понимаешь, что с этого момента все изменится.

Все уже изменилось.

И по-прежнему больше уже никогда не будет.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…