Не отрекаются любя

      Пчелкин быстро перепрыгивал ступеньки довольно размашистыми шагами, наваливаясь корпусом вперед. Он и не заметил, как взбежал на шестой этаж, при этом ни капли не передохнув, учитывая его страстную любовь к курению. Он тут же нажал на звонок, и за стеной раздалась неприятная птичья трель.       Витя облокотился лбом на дверь и перевел дух прежде чем позвонить. Он точно знал, что Ксюша дома, и вероятно, не откроет ему дверь.       Вот уже неделю, как Пчелкин искал всяческой встречи с Ксюшей. Узнав всю правду и перешерстив все документы, нарыв информации по куче народу, он понял, что ее история — это наспех выстроенный перфоманс, в который он, неуч, с легкостью поверил.       — Привет, это снова я, — дверной звонок разрезал тишину квартиры, и Ксюша подошла к двери, посмотрев в глазок.       — Привет, — помедлив, ответила она. — Ты явно хотел что-то сказать. Я слушаю.       Целую неделю он без перерыва звонил ей, поджидал у стен школы, присылал букеты с записками внутри, но каждый раз не получал никакого ответа. Давить на нее он не хотел, все ждал удобного момента, когда она будет готова. К концу недели мозг плавился нещадно. Сигареты только сушили и без того невнятные мысли, алкоголь не раззадоривал, а лишь усиливал желание напиться и скорее заснуть.       — Я знаю, что ошибся.       — Я знаю, что ты спал с ними. И эти девушки… Это не одна и даже не две. Сколько их было?       Ксюша присела на пол, оперившись головой на дверь. Она смотрела в потолок, пытаясь сфокусировать зрение хоть на чем-то, что поможет ей не упасть в бездну слез и истерики.       — Я не хочу врать, — выдохнул он, смотря себе под ноги. Впервые он чувствовал безумный стыд и отчаяние.       — Сколько? — с нажимом повторила свой вопрос Григорьева.       Теперь уже и сам Пчелкин сел на холодный кафель, расставив ноги. Сейчас ему было неважно, что полы его дорогого бежевого пальто тут же впитают в себя грязь с подошвы ботинок; что на его наглаженных брюках появятся неровные страшные стрелки. Для человека, заботившегося о своем внешнем виде, это было бы катастрофой, но гладкость и начищенность своей одежды сейчас волновало его меньше всего.       — Все это уже неважно сейчас, Ксюш, — он облокотил голову на мягкую обивку, что примяла его залаченные кудри. — Это вышло случайно, как бы странно сейчас это не прозвучало.       — Случайно — это как? — послышался едкий смешок. — Это они споткнулись и случайно запрыгнули на твой член, так что ли?       — Не в этом смысле, — шумно выдохнул он.       Приходя к ней он понимал, что любое его слово — оружие против него самого, но это было всяко лучше, чем не делать ничего. И если было нужно унизиться, он был готов. Но только перед ней.       — А в каком?       — Я тебя любил. И люблю. Это — правда. Да, — он кивнул головой, подтверждая собственные слова, — я виноват, но в какой-то момент мне показалось…       — Что тебе показалось? — перебила она его, чувствуя надвигающуюся волну злости.       — Как будто я не очень готов к долгосрочным отношениям.       Около года назад на том злосчастном Урале он много раз говорил с пацанами про нее, будучи вдрызг пьяным. Он то хвалил ее, то совсем нелестно отзывался, то признавался в любви, то кидал проклятия в ее адрес. Но никогда не был до конца откровенен. Ребята давали советы, запивали с ним его горе, но это было далеко от «правильной» терапии.       Оказалось, ему был нужен честный и откровенный разговор. Обнажить душу и покаяться во всем. Как в церкви. Хотя в Бога-то и не верил никогда. Странно, но почему-то даже атеисты в паршивые моменты своей жизни вспоминают именно о Боге.       — Что? Куда не готов? — Ксюша резко отпрянула от двери. — Так стоп, мне кажется или сейчас будет твоя фирменная цепочка, где в конце я окажусь виновата? Какая разница, был ты готов или нет…       — Ты права, — произнес он приглушенным голосом, всматриваясь в стену напротив.       — Да что ты? — фыркнула она, ударившись спиной о дверь, вновь облокотившись. — Прогресс! Я могу быть права!       Григорьева замолчала, останавливая себя, считая до десяти. Каждое его слово выводило ее из себя, но все же она старалась выслушать его до конца.       — Ну и что в итоге?       — Мы никогда не были вместе, — продолжал он спокойным голосом, что было для него нехарактерно. — Это был лишь однотипный секс, ничего больше. Но они все здесь не причем, это все я и спрос с меня.       Его глаза, словно остекленели. Он почти не двигался, и живого человека в нем выдавало лишь сбивчивое дыхание и тяжело вздымающаяся грудная клетка. От его губ несло слабым запахом алкоголя, и лицо было изможденным и бледным. Весь его облик напоминал манекен, лишенный души и энергии.       — Ты пришел мне рассказывать о том, какие твои телки невинные и хорошие? — хохотнула Ксюша, мотая головой. — Особенно Новикова.       Вспоминая о старой знакомой, девушка поежилась, и на коже выступила россыпь мурашек. Хоть она и была ей благодарна.       — Нет.       — А что тогда?       — Просто я ошибся. Ошибся в своих чувствах, а когда понял, стало уже слишком поздно. По крайней мере, я так думал тогда.       — Что изменилось сейчас?       — Все, — он чуть качнул головой и потер уставшие глаза. — Зачем ты сказала мне всю эту чушь про женитьбу, ребенка этого? Можно же было поговорить, обсудить все как-то по-человечески.       — Хорошо же вышло, ты поверил, — скалилась Ксюша от осознания того, что ему тоже больно.       — Поверил, — подтвердил он. — Но все равно любил тебя.       — А сейчас с этим как?       — Ты же знаешь ответ.       — Я хочу услышать еще раз, — продолжала она голосом немецкого гестапо.       — Я люблю тебя, — не думая ответил он, расстегивая еще одну пуговицу на рубашке. Хоть он и сидел на холодном камне, дышать все же было нечем.       — Разве когда любят, предают? Спят с другими, обманывают? Ты же мне в глаза такие вещи говорил! С родителями знакомил, а сам за спиной… — она закрыла глаза, стараясь сдержать рвущиеся наружу слезы. — Это подло.       — Малыш, — Пчелкин повернул голову, представляя рядом ее лицо, — не плачь, я…       — Я доверяла тебе самое дорогое! — ее голос пронзительно разорвал воздух, и слезы стекали по ее щекам. — Я поссорилась с отцом из-за тебя!       — Я прошу тебя…       — Может, тебе чего-то не хватало? Может, в сексе тебе что-то не нравилось, и ты искал это на стороне?       — Господи, блять! — проревел он, не выдерживая ее глупых предположений, — да не в сексе дело-то!       — Откуда я знаю? Может, ты и сейчас врешь?       — Я же себя не оправдываю! — кричал в ответ он, впиваясь пальцами в волосы, больно оттягивая.       — Еще бы ты себя оправдывал! А как тут себя оправдаешь? Тут ни один адвокат не справится. Нет этому никакого оправдания. Лучший адвокат ни-ко-гда не справится с этой задачей!       Они снова замолчали. Каждый пытался не упасть глубже в свою боль, хотя глубже было уже некуда. Все, что оставалось — это пустота, которая казалась неизбежной. Они понимали, что больше не могут обманывать себя и притворяться, что все в порядке. Это было время, когда их скрытые раны и невысказанные чувства оказались перед ними, требуя внимания.       — И сколько это продолжалось? — раздалось после долгого молчания.       — Зачем тебе? — Пчелкин поднял уголок губ и провел языком по зубам.       — Затем, что я умирала, когда узнала обо всем, когда ты уехал. Затем, что я два года мучила себя, пытаясь разобраться во всем и понять, почему все так вышло. Затем, что сейчас мне нужно решить, что с этим со всем, твою мать, делать!       Ксюша и сама не понимала, зачем ей эта информация. Но слова выстраивались в предложения сами по себе.       — Я ни с кем не спал с твоего последнего звонка.       — И даже на даче, где вас чуть не застрелили? — усмехнулась она, не поверив ему. — Я слышала, там свору девок еле откачали. Чуть не померли со страху. Даже одежду забыли.       — Все так, но у меня с ними ничего не было, — Витя свел руки в замок. — Я клянусь тебе.       — Скажи, а если бы я не узнала, что это было, сколько бы ты мне лапшу на уши вешал?       — Я не знаю, я запутался тогда.       — Так запутался, что когда я была в Питере, ты здесь в соседней квартире зажигал с моей одноклассницей? А потом одни сигареты с ней на пару курили, это чтобы окончательно запутаться, да?       Пчелкин не выдержав, встал на ноги и принялся наворачивать круги возле ее двери.       — Я — мразь, сволочь! Ну, хочешь отпизди меня! Я готов! Я заслужил! Я не должен был, я знаю это и я, блять, пиздец, как виноват перед тобой! Я все это знаю!       — А я не знаю, как это: любить одну, а спать с другими? Зачем, Вить? Просто зачем?       — Просто я не сразу понял, что люблю тебя по-настоящему.       — Нет. Это не объяснение. Или ты со всеми спишь? — ее голос понизился, переходя на еле слышимый. — Что, правда, со всеми, Витюш? — она повернула голову, как будто бы могла видеть его лицо. На той стороне было тихо. Ему было нечего ей ответить. — Это — пиздец.       — Ксюш, маленькая моя, что я могу сделать? Я же на все готов, — Пчелкин снова сел на пыльный коврик у двери, закрыв лицо руками и прошептав, — лишь бы не потерять тебя.       — Даже если бы я захотела, я не знаю, как я смогу тебя целовать, обнимать, понимаешь? Самое главное — я не смогу тебе доверять. Никогда. Потому что всегда перед глазами будут все эти картинки и… я не смогу. Я не смогу это все забыть. Как это вычеркнуть? У меня не получится. Я простила. Я давно простила тебя, но знаешь, когда ты уехал, мне было так больно, прям физически. Умереть хотелось. А потом мне казалось, что смогу как-то переболеть, перетерпеть это все. И потом, потом снова все стало невыносимо. Все это в голове крутится постоянно.       Она уже не плакала. Слезы высохли солеными дорожками на ее щеках, оставаясь едва лишь напоминанием.       — Я знаю. Когда ты мне все сказала, и я уехал, мне тоже было больно, но я понимаю, что виноват сам, — он гулко выдохнул, прежде чем задать свой главный вопрос. — Ну, скажи, ты хоть немножко еще меня любишь?       — Да.       Григорьева совсем не думала над ответом. Ей казалось совершенно глупым отрицать очевидное.       Пчелкин улыбнулся так по-детски искренне, что проходящие мимо люди подумали бы, что с ним явно что-то не так. Он вцепился зубами в верхнюю губу, но из одного глаза все равно покатилась едва заметная слеза.       — Я счастлив с тобой. Помнишь, — дернул плечом он, — когда мы купались в том озере в мае? Ты была так прекрасна, — протянул Пчелкин, вспоминая события далекой давности. — Нет, ты не подумай, ты всегда огонь, но в ту ночь я понял, что никогда не хочу тебя потерять.       Ксюша слышала каждое его слово, каждый вдох, каждую паузу, при которой его кадык дергался, сглатывая слюну. Ей было важно, что он чувствует.       — В твою якобы измену я все-таки поверил не, потому что она была пиздец какой качественной. Наоборот, — улыбнулся он, оскалившись, — она была как из-под топора. Но ты знаешь, я с самого начала этого ждал. Того, что идеальная девочка будет с изъяном, с червоточинкой. Мне, идиоту, так было легче и проще. Не дотягиваться до твоего уровня. А уронить тебя до своего.       Последние фразы были похожи на заготовку. И ведь так оно и было. Миллионы раз он прокручивал в голове эту бабскую, как он считал фигню и в конце концов пришел к единственно верному выводу. Он был просто не достоин ее. Не достоин с самого начала и вместо того, чтобы стать ей ровней, запятнал ее саму.       Вот и вся математика, в которой Витя Пчелкин был пиздец как хорош.       Григорьева не могла дышать. Услышать такие откровения из его уст — все равно, что выпить бутылку уксуса залпом — невозможно и нереально. Она ожидала, что он снова будет обвинять ее, накричит, нагрубит, обидит. А получила комок размышлений от человека, от которого она ожидала меньше всего.       В этот вечер Пчелкин был искренним не только с ней. Он впервые был искренним с самим собой. Вот так по-настоящему. Смело. И не боясь быть при этом осмеянным.       — Я пойду, — он встал, отряхнувшись. — Это мой номер, — он взял из пиджака клочок бумаги с маленькими цифрами и вложил его в засов, — позвони мне, как будешь готова. Или не будешь. Все равно позвони. Мне важно знать, что с тобой все в порядке. Спокойной ночи.       Послышался громкий топот его шагов, а затем они и вовсе размылись в тишине. Ксюша открыла дверь, и скомканная бумажка упала ей в ноги. Она потянулась к ней, быстро пробежавшись глазами по номеру, и положила ее в карман джинс.

***

      — Ну, и что ты думаешь делать? — бурчала Катя, подливая подруге шампанского. — Ксюх, прости меня конечно, но чего ты сама хочешь?       Подруги сидели на маленькой импровизированной Катиной кухне и долго разговаривали. Вчерашний инцидент еще больше выбивал из колеи итак уставшую от бесконечных раздумий Ксюшу. Камила ненадолго уехала к родителям, поэтому излить душу она пришла к Арсеньевой, которая знала про нее практически все.       — Я не знаю, Катька, — раскачивалась на стуле Григорьева, — я не знаю, — она сжала пальцами виски, дабы уменьшить боль пульсации.       — Я тебе еще тогда сказала, — вздохнула Катя, — жизнь — одна и прожить ее надо так, чтобы тебе самой было хорошо. Любить, кого хочешь, жить, где хочешь… Делать, что хочешь!       Светловолосая всплеснула руками, явно не понимая, как можно не понимать таких простых вещей.       — Я понимаю тебя, подруга, — девушка положила подбородок на колено Григорьевой, — Пчелкин твой тот еще паразит, успевал и там, и тут клумбы опылять, но ты пойми, — она тепло погладила ее бледную кожу рук, — если он так себя ведет, значит, сожалеет, значит, не все равно. Я ведь и сама не святая, — прикурила она, смотря в приоткрытое окно, — но будь я в такой ситуации, никогда бы не отпустила свое счастье.       — Я не понимаю своих чувств рядом с ним, — Ксюша встала, медленно подходя к окну, наблюдая, как капли дождя стекают по оконной раме. — Когда я его вижу мне так хорошо, что хочется сказать об этом всему миру, но когда вспоминаю обо всем, не хочется видеть его больше никогда. И как он узнал, что я обо всем соврала? — она обернулась и недоуменно посмотрела на подругу. — Бумаги все равно не доказывают того, что я не спала с Антоном или с кем-то еще.       Катя села не двигаясь. Она прищурилась и посмотрела сначала себе под ноги, а затем подошла к столешнице, начав мыть посуду.       — Кать, ты что-то знаешь? — Ксюша подошла ближе, наблюдая за резко сменившимся настроением подруги.       — Да! Это была я! — призналась та, чуть ли не ударяя себя в грудь, отчего пена от моющего средства взмыла в воздух. — И сделала бы так еще раз, если бы потребовалось.       — Как? Что? — Ксюша в изумлении смотрела на подругу, не веря в услышанное. — Я не понимаю…       — Вы — два маленьких ребенка, которые держатся за свои обиды, не пытаясь увидеть главного! Я хочу помочь вам не потерять то, что от вас осталось.       — Зачем? Кто тебя просил? — взбеленилась Ксюша.       — Я не хочу видеть в своей лучшей подруге тощий скелет, который плачет днями напролет, вымывая всю воду из организма! Я не хочу терять человека, который мне дорог и который каждый гребаный день эти последние два года медленно убивает себя! Я не хочу однажды утром встать и узнать, что ты вышла в окно из-за того, что не смогла вовремя понять, что давно простила его и вся эта чушь про страх — навязанное чувство жалости к себе!       Арсеньева резко остановилась, тяжело дыша. Все, что давно просилось на волю — вылилось из нее, как лавина на город, не ожидающий горного бедствия.       — Какая жалость, о чем ты? — растерянная Ксюша еле дышала, глядя на подругу. — Как ты так можешь? Я же живой человек…       — Тоже мне, мать Тереза, чего ты творишь? — Катя подбежала к ней, крепко обняв подругу. Плечо Ксюши в момент стало мокрым от слез светловолосой. — Кому нужны эти жертвы? Если вы любите друг друга, надо сегодня быть вместе, понимаешь?       Арсеньева резко расплакалась. Она никому и никогда не показывала свои настоящие эмоции, открываясь только самым родным, да и без того делала это довольно редко.       Григорьева натянулась струной, наблюдая странную картину. Ей хотелось уйти, но ноги будто приросли к полу, а руки налились свинцом.       — Прости меня, прости! — продолжала Катя, стирая слезы тыльной стороной ладоней. — Но я не могла больше видеть, как вы друг друга убиваете каждый день. Ты мне очень дорога, и я не могла так с тобой поступить.       — Катя, я … — осторожно начала Ксюша, погладив подругу по плечу.       — Ты знаешь, я впервые видела мужика, который говорит о женщине с такими горящими и потухшими глазами одновременно. Он любит тебя.       — Как вы… как вы встретились?       — Он мне позвонил и попросил о встрече, — девушки сели на диванчик, прижимаясь друг к другу. — Он все знает, Ксю, знает о вранье, я лишь сказала правду.       — И я вчера в этом убедилась, — Григорьева улыбнулась, поглаживая волосы подруги.       — Ты любишь его?       — Ты же знаешь.       — Скажи это вслух! — требовала Катя.       — Да. Я люблю. Очень.       — Ты хочешь быть с ним?       — Да.       — Ты скучаешь по нему?       — Да, — снова кивок.       — Только ты знаешь, как тебе будет лучше.       — Я такая дура, Катька, — Ксюша уткнулась в подругу, зажмурившись.       — Эй, — Арсеньева поцеловала девушку в соленую щеку, улыбнувшись, — ты не дура. Ты запуталась. Он запутался. Но сколько у вас времени? Кто знает? Какими б вы не были сильными, не расставайтесь с любимыми, — протянула блондинка последнюю строчку.       — Я знаю.       — Тогда прямо сейчас дуй к нему! Дуй!       Григорьева тут же подскочила, начав собираться. Все, чего она боялась, чему не доверяла и обходила стороной, сейчас не мешало ей. В голове больше не было всех этих сжирающих мыслей. Хотелось только одного — увидеть его и ощутить давно забытое тепло.       — Спасибо тебе, Катюш. За все.       — Потом наблагодаришься, — наспех помогала Катя надевать ей пальто, открывая дверь, — лети.       Григорьева, словно птичка выпорхнула из квартиры, застучав каблуками по ступенькам. Быстро остановив ближайшее такси, она села, отсчитывая минуты до встречи с ним.       Пробок не было, поэтому авто плавно передвигалось по улицам столицы. Сейчас, как никогда она чувствовала себя спокойно и легко. Выбор сделан. Сейчас казалось дикостью, что они потеряли столько времени на обиды и глупую ложь друг к другу. Пришло время оставить прошлое за собой, а не тянуться за ним, утопая в нерешенных проблемах и сожалениях.       Увлеченная своими мыслями, она и не заметила, как машина остановилась. Ксюша спешно выбежала, чуть не попадая в огромную бензиновую лужу. Устойчивый каблук на новеньких сапожках помог ей устоять на ногах, заворачивая за шлагбаум, где в маленькой будке сидел хмурый мужчина.       — Девушка, — окликнул он ее, — куда так торопитесь? У вас назначено? Ваша фамилия, — потребовал тот, вглядываясь в списки разрешенных гостей.       — Назначено, — кивнула Григорьева без тени сомнения, — мне бы к Виктору Павловичу, сметы горят, завтра сдавать, а он на звонки мои не отвечает!       Ксюша в доказательство покачала сумкой, обозначая, что внутри находится ворох важных документов.       — Фамилия, — снова потребовал мужчина.       — Ну что вы заладили, фамилия-фамилия! — вскипела она. — Моя фамилия вам ничего не даст, кроме проблем, которые я могу устроить вам и вашему начальству. Пропустите, у меня нет времени на препирательства.       Катя всегда говорила, что лучшая защита — это нападение, но широкоплечий мужчина не выглядел удовлетворенным ее аргументами.       — Это охраняемый объект и пропустить вас я не могу. Либо вы говорите фамилию, либо ждите здесь, пока тот, кто вам нужен не соизволит почтить вас своим присутствием.       Мужчина уже зашел в свою каморку, хватаясь за створку двери, как Ксюша подбежала к нему, дергая за ручку.       — Позвоните ему, вы же как-то связываетесь, — настаивала она, но увидев его разозленный взгляд, смягчилась. — Ну, пожалуйста, чего вам стоит? Хотите, чтобы хрупкая девушка замерзла? Первые заморозки уж сегодня обещают…       Она похлопала ресницами и состроила милое личико, уговаривая мужчину сдаться.       — Давай я согрею, красавица?       Ксюша не сразу заметила, что в небольшом помещении находился еще один человек. Парень вдвое моложе мужчины, с кем она говорила, ехидно улыбнулся, подаваясь вперед.       — Я не с вами разговариваю, — ее плечи дернулись, переключая взгляд на взрослого мужчину.       — Тебе понравится, не дрейфь.       — Рот закрой, — шикнул широкоплечий на парня, и тот снова откатился назад. — Как вас представить? — повернулся он к Ксюше, поднимая черную рацию.       — Спасибо, — облегченно выдохнула она. — Скажите КГБ на связи. Он поймет.       Охранник удивленно изогнул бровь и хмыкнул, явно не поверив, но нажал незаметную кнопку и раздался треск, прежде чем он выдал позывной странной представительницы.       Григорьева еще раз кивнула мужчине и отошла к стене, опираясь на нее каблуком.       Смешанных чувств более не было. Она осознавала, что поступает правильно, но от волнения скорой встречи немного потряхивало. Подул холодный ветер, проникая под пальто, и охладивший все тело, казалось, до самых костей, но притягивать к себе воротник она не спешила. Мурашки пробегали по спине и рукам, словно играясь с каждым волоском на коже и вызывая невероятное ощущение приятного дрожания.       — Ксюш! Ксюша! Ты где?       Пчелкин бежал в одной только тонкой рубашке, не обращая внимания на покалывающий ветер. Он посмотрел на охранника, и тот кивком указал на позади стоявшую девушку.       — Привет.       — Ты давно здесь? Почему не поднялась? Не Май месяц, — он торопливо взял ее руки в свои, растирая замерзшую кожу. — Привет.       — Прости, я наверно не вовремя, — его усталые красные глаза глядели прямо на нее, не моргая. Последнее время он мало спал и много работал, пытаясь всячески отвлечься. Да и с алюминием Белый сказал не тянуть, вся финансовая часть вопроса была целиком на нем.       — Все в порядке. Я рад, что ты здесь, — Пчелкин смущенно улыбнулся и тут же откашлялся, но рук ее не выпускал. — Пойдем, посидишь у нас отогреешься, а то, как цуцик дрожишь.       Он потянул ее за руку к шлагбауму, но она остановила его, потянув на себя. Не долго думая, Ксюша обвила его горячую шею руками, мягко опустившись на его губы легким прикосновением.       Витя тут же ощутил ее сладкий вишневый блеск и чуть приоткрыл рот, аккуратно хватаясь за ее нижнюю губу, чтобы не спугнуть. Затем первый оторвался от нее.       — Поехали? — прошептала Ксюша, положив голову на его ладонь.       — Куда? — глаза Пчелкина сияли от радости.       — Куда-нибудь.