Не отрекаются любя

      Месяц после операции дался всем особенно трудно. Больничные стены напоминали тюрьму — такую же закрытую, серую и однообразную. Каждый день казался бесконечным, а каждая минута превращалась в вечность. Боль была неотъемлемой частью каждого движения, каждого вздоха. Но, несмотря на все это, Ксюша старалась оставаться сильной.       Посетителей у нее за это время было хоть отбавляй. Каждый от отца и Вити до подруг и бригадиров норовили пробраться к ней в палату закормить, задарить подарками, понарассказывать тысячу и одну шутку, чтобы та не грустила.       Очнувшись через сутки после операции, Ксюша первые минуты не могла понять, где находится. Казалось, вот только она говорила с мамой и была с ней рядом, чувствовала запах ее рук, шелковистых волос, а теперь снова была в этом бренном мире боли и предательства.       Только на третьи сутки она узнала о том, что потеряла не только один из важных репродуктивных органов, но и самого ребенка, о котором так много думала в последнее время. Поначалу она даже не могла поверить в саму идею беременности — ведь всегда четко следила за циклом, но усталость на работе, проблемы с отцом и переезд к Вите сделали свое дело, и она абсолютно забыла об этой важной части своей жизни.       Более странным ей казалось, что она даже ничего не почувствовала, словно и не было никакого ребенка. Срок был маленьким, но ее не мучал токсикоз, не было головокружений, грудь не стала чувствительной. Само тело не давало понять, что с ней что-то происходит.       Поначалу она долго плакала, ни с кем не разговаривая. Желание иметь ребенка никуда не уходило, а несостоявшаяся беременность только усилила чувства неполноценности и ущербности. Даже собственное тело подвело ее, не давая и шанса заподозрить что-то иное. А потом она поняла, что видимо, просто не достойна стать матерью и на место слез пришла отрешенность.       Катя с Камилой чем могли поддерживали ее, но всякий раз, когда Ксюша смотрела на Арсеньеву, то не могла отделаться от мысли, что прямо сейчас в ней растет жизнь и что их дети могли бы также подружиться в будущем, расти вместе, строить песочные замки и падать с горки, приземляясь на колени. Но, к сожалению, этому не суждено было сбыться. Она понимала, что подруга ни в чем не виновата, но все равно не могла ее видеть, поэтому просто перестала отвечать на ее звонки.       Отец с Витей приходили каждый день, как по часам. По утрам дежурил полковник и как в детстве одаривал ее вкусностями, в частности привозил ее любимую кукурузу с маслом и солью. И ведь делал все сам! Вкус отцовской кукурузы Ксюша знала с самого детства. А по вечерам приезжал Витя и был с ней вплоть до самой ночи, пока она не засыпала под капельницу.       Кошмары начали мучать ее практически сразу. В них Антон проделывал с ней все, что сделал в реальности, а затем отбирал младенца и уезжал с ним на ее глазах, пока она лежала в луже собственной крови. В эти моменты с ней всегда был Витя, который только сильнее обнимал ее и шептал ласковые слова. Она была благодарна всем, кто поддерживал ее, но к Вите была привязана больше всего. Казалось, именно после этой истории они связались той самой невидимой нитью, которая с каждым днем становилась все крепче.       На каком-то внутреннем уровне Ксюша теперь была не просто к нему привязана, она была слишком зависима от него. Она чувствовала, что он стал ее опорой, источником силы. Иной раз она даже ловила себя на мысли, что никого не хотела видеть и ждала в дверях только его приезда.       Про Авдеева они не говорили. Каждый избегал этой темы, но на затворках сознания она все итак поняла. Ей не хотелось знать, что с ним произошло, ведь она боялась, что сама стала той движущей силой, которая подвела под ним черту.       — Так, все взяли? — ходил Витя по палате, нагромождённый сумками.       — Да, — кивнула она. — Поехали быстрее, я так хочу домой, — Ксюша в который раз прижалась к нему, утыкаясь носом в грудь.       — Девочка моя, — он чмокнул ее в гладкий лоб и потянул к выходу из палаты.       — Подожди, — потянула его за руку, — надо к врачу зайти за выпиской.       — Я уже все забрал, — Витя помахал перед ней листочками с кучей печатей.       Окончательно разобравшись с выпиской и загрузив все вещи, молодые отъехали от больницы.       — Как ты один справлялся? — Ксюша ласково гладила его по руке, всматриваясь в него. Он всегда был идеально побрит, иной раз она не замечала даже маленькой ранки.       — Ни потопа, ни пожара, если ты об этом, — усмехнулся он, поглаживая ее ладонь в ответ.       — Мне же надо в универ, я так много пропустила, — вспомнила она, проезжая мимо гуманитарного корпуса своего университета на Проспекте Вернадского.       — Отец взял тебе академ. Сейчас не время об учебе думать, дома отдыхай. А через месяцок сгоняем с тобой к морю, кости погреем. Ты куда хочешь?       — А ты?       — Я только на нашем юге был, и то совсем мелким.       — Давай потом подумаем тогда, я пока дома хочу побыть.       Воспоминания о морском побережье радовали, но сейчас ей ничего не хотелось. Только вернуться домой.       — Без проблем, малыш, — он поцеловал ее в тыльную сторону ладони, — поедем, как захочешь.       До дома они доехали быстро. Поднявшись на нужный этаж, Пчелкин пропустил девушку вперед — огоньки чего-то ярко-оранжевого горели, переливаясь.       — У меня для тебя сюрприз, — послышался его тихий голос сзади, и Григорьева прошла вперед, не снимая верхней одежды.       Их комната была уставлена восковыми свечами в красивых подставках, на комоде и прикроватных тумбочках издавали приятный аромат благовонии, посередине стоял низкий раскидной столик, а с обеих сторон лежали два небольших коврика с золотистыми иероглифами. Суши разных цветов и форм покоились на продолговатой черной тарелке наряду с тонкими бамбуковыми палочками, а возле прямо на кровати лежал огромный букет полевых ромашек, перевязанный салатовой лентой.       — Тебе папа рассказал, да? — тут же прыгнула она на него, не сдержав радостного вскрика.       — Добиться инфы от твоего бати невозможно, но я смог, ты же знаешь.       Быстро промокнув руки влажной салфеткой, они сели напротив друг друга. Витя то и дело кидал взгляд недоверия в сторону риса, обернутого рыбой.       — Мы частенько бывали в Сакуре с папой. Помню, как впервые приехали туда, а нам дверь гейши открыли, — Ксюша улыбнулась, вспоминая свой первый раз в японском ресторане, — я тогда подумала, что в какую-то сказку заморскую попала. Еле эти палочки в руки взяла, пару раз даже руками ела. Так стыдно было.       — А сейчас? — Пчелкин все же попытался внедрить свои пальцы в тонкие палочки, но психанув, взялся за вилку.       — Профессионал, — Ксюша ловко орудуя палочками зачерпнула один квадратик риса и обмакнула его в соевый соус, поднося ко рту Пчелкина.       — Ловкость рук и никакого мошенничества, да?       Витя долго пережевывал новомодное лакомство.       — Ну как? Это моя любимая, — захватила обернутое лососем лакомство Ксюша и опрокинула к себе в рот.       — Ммм, — промычал Пчелкин, проглатывая остатки вязкого риса, — ниче так.       В последний год все ипостаси жизни Вити Пчелкина начали меняться стремительно: квартира на Цветном бульваре, дорогие вещи, вкусная еда. Каждый аспект жизни улучшался если не с минутной, то точно с часовой стрелкой. Парень быстро привыкал к хорошей жизни, что казалось, его просто перепутали в роддоме.       Ксюша посмотрела на продолговатую бутылку с алой этикеткой и повертела ее в руках.       — Давай налью, — Витя принялся откупоривать пробку. — Знаю, ты не пьешь, но взял на пробу.       — Думаю, можно.       Ксюша не пробовала ничего кроме шампанского, белого сухого вина и стопки водки, заботливо предложенной ей Витей в самом начале их отношений.       Она взяла бокал в руки и, чокнувшись с ним, выпила залпом, чувствуя, как сладость переплетается с горечью и обжигает стенки горла.       Остаток вечера проходил непринуждённо. Они доели почти весь сет, оставив лишь классические с кучей водорослей. Ксюша с упорством пыталась объяснить ему все прелести этого продукта, но Витя даже не притронулся к ним. Для него это было чистым извращением.       Потихоньку Витя подливал ей вино, но сам не пил, а открывать любимый коньяк в такой вечер не хотелось.       — Ты уже носом клюешь, Сень. Давай спать, — потянулся к пульту и беря ее бокал, ставя на полку. — Иди ко мне.       Ксюша устало потянулась к кровати и разлеглась, утопая в мягком одеяле. Витя заботливо взбил пододеяльник, укрывая ее ноги, аккуратно поглаживая ее по волосам.       — Ты меня не хочешь больше? — задала она вопрос в тишине.       — Что? — смутился Пчелкин. — Как ты додумалась до этого?       — Я думала, что противна тебе после… — сглотнула, — после всего, что случилось.       — Не смей даже думать об этом, — приподнялся он на локтях, смотря ей прямо в глаза. — Я запрещаю тебе, поняла?       — Ничего не изменилось между нами?       Ксюша спрашивала это с такой надеждой, что казалось, Витя уже выпроваживал ее из дома.       — Ничего не изменилось, — отрезал он. Его глаза бегали по ее лицу, пытаясь отследить ее мысли. — Я здесь, рядом с тобой. Ты всегда можешь на меня рассчитывать. Никогда не забывай об этом. Хорошо?       — И тебя все также влечет ко мне? — дрожащим голосом задала вопрос снова, будто сейчас расплачется.       — Я пиздец как тебя хочу, маленькая моя, — они соприкоснулись лбами. — Но тебе нужно восстановиться, понимаешь? Мне важнее твое здоровье сейчас.       Григорьева понимающе кивнула, положив голову ему на грудь, прикрывая глаза.       — Спасибо тебе. Спасибо за все, — прошептала одними губами она. — Не знаю, как бы я была без тебя.       — Я всегда буду за тебя. Всегда.       Около часа Витя не шелохнувшись, укрывал девушку собой, прислушиваясь к ее дыханию, но все-таки уснул, вымотанный после тяжелого дня.       Среди ночи он как обычно провел рукой по простыне, но девушки рядом не оказалось. Пчелкин резко подорвался, да так, что закружилась голова. По коже прошли мурашки — боязнь, что она резко уйдет возрастала в нем с новой силой.       Он включил свет в коридоре, попутно открывая двери в ванную комнату и гостевую спальню и бросив взгляд на кухню, увидел темное очертание. Пчелкин подошел ближе — Ксюша лежала за столом, облокотившись на руки, как на подушку. Возле нее стояла уже пустая бутылка вина, начатая ими еще вечером.       Витя взял бутылку в руки, алкоголя в ней более не оказалось. Бокала рядом не было — видимо она выпила все из горла, хотя там оставалось больше половины.       Часы на кухне показывали половину четвертого. Он чуть отодвинул светлые пряди с ее лица и рассмотрел красные от вина губы. Девушка спала крепким сном — алкоголь справился с этим не хуже капельницы.       Пчелкин осторожно подхватил ее на руки, перекладывая на кровать, накрывая одеялом чуть ли не до самой макушки, а сам же быстро вернулся на кухню и, убрав початую бутылку в мусор, а оставшиеся закуски в холодильник, закурил.

***

      Следующие две недели Ксюша сидела дома. Домашние дела не утомляли ее, а даже, наоборот, благодаря этой суете она отвлекалась и не думала о плохом. Вся квартира была перемыта по несколько раз, а вещи аккуратными стопочками покоились на своих местах.       » — Стерильно, как в аптеке», — то и дело повторял Виктор, приходя домой и, разуваясь исключительно на коврике.       На улицу Григорьева выходила только за мелкими покупками. Основным шоппингом занимался Витя. Каждый день по стандарту она брала белый хлеб, который так любил Пчелкин, немного развесного творога для его любимых сырников и бутылочку полюбившегося красного вина.       Раньше ее никогда не тянуло к алкоголю, да и в их семье никто не злоупотреблял этой зависимостью. Но каждый день, приходя в магазин, ее буквально тянуло к заветной полке, и она выходила сначала с одной бутылкой, а затем и с двумя, убеждая себя взять про запас, который уходил если не в этот вечер, то на следующий день.       Витя старался приезжать пораньше. Они гуляли в небольшом сквере около дома, вместе ездили на вечерние прогулки по Москве. На дворе уже был конец марта, и теплая весенняя погода буквально ворвалась в жизнь столицы. Ксюша с радостью надевала любимое пальто, а не тяжелую шубу и ехала с настежь распахнутым окном, пытаясь раствориться в теплом воздухе.       Иной раз Пчелкин все же задерживался на работе, и она коротала вечера с очередным бокалом в руке и разговорами с тетей, отцом или же Камилой. Катя больше не объявлялась. А Камила как-то вскользь упомянула, что та уехала к жениху в Петербург и решила на какое-то время остаться там. Они уже вовсю готовились к свадьбе и к появлению малыша, которого ожидали к концу сентября.       Григорьева очень скучала по подруге, но пока не могла пересилить себя и позвонить ей. Ее каждый раз трясло, когда выходя на улицу, она видела молодую мамочку с коляской. Карапузы сладко гоготали, издавая непонятные звуки, отчего сердце только сильнее обливалось кровью. В такие моменты девушка сильнее сжимала ладонь Вити и глубоко дышала. Ксюша надеялась, что Катя поймет ее, и немного погодя, все будет, как прежде.       — Подлить тебе еще? — спросила Камила, заехавшая в гости. Витя задерживался на работе.       — Да, конечно, — улыбнулась она, протягивая бокал, — чего добру пропадать.       Вот уже как две недели у них дома хранился свой собственный склад вина, о котором Пчелкин даже не подозревал. Как оказалось, алкоголь неплохо расслаблял, и Григорьевой сразу же становилось легче. Дурные мысли мигом улетучивались из головы, и иной раз даже хотелось пуститься в пляс. Бокальчик утром перед уборкой, бокальчик днем во время готовки обеда, а после и ужина, бокальчик вечером перед телевизором. У нее буквально выросли крылья.       Как только наступал очередной приступ паники, девушка делала спасительные глотки и ее тут же отпускало. Алкоголичкой она себя, конечно, не считала, но от Вити все-таки прятала, скрывая свою маленькую тайну. Ему было ни к чему нервничать еще из-за этого, тем более что она не видела в этом проблемы. Он же тоже не гнушался любимой выпивкой.       Бутылки хранились в духовке, все равно Витя туда никогда не заглядывал, а темная дверца служила хорошим оберегом от назойливых глаз.       — Как там Катя? — осторожно, будто ее сейчас осудят, спросила Григорьева.       — Все хорошо, слава богу, — кивнула черноволосая, складывая руки на груди. — Комаров за ней, как цепной пес ходит, все стережет.       — Как… ребенок? — этот вопрос все еще давался ей с трудом.       — Растет. Скоро вот пол узнать должны. Очень скучает по тебе, — добавила после небольшой паузы.       — Я тоже, — Ксюша опрокинула остатки вина на дне бокала, — но я пока не могу. Не могу.       — Ксю, все в порядке, — Камила взяла подругу за руку и ободряюще сжала, — Катька все понимает. Тебе нужно время.       Григорьева кивнула и по инерции потянулась за новой бутылкой.       — Красотка, может, уже хватит нам? — с улыбкой спросила подруга.       Перед ними стояли две початые бутылки, в большинстве своем выпитые Григорьевой.       — Так хорошо сидим, давай еще по одной, а?       Алкоголь раззадоривал. Голова немного кружилась, пальцы чуть немели, а тело понемногу теряло координацию.       — У меня вертолеты вперемешку с обезьянами уже, — засмеялась Камила. — Давай в следующий раз.       — Ладно, — покорно согласилась Григорьева и подумала, что откроет новую после ухода подруги, — сигареткой хоть поделишься?       Камила курила тонкие европейские сигареты «Richmond», которых никогда и не было в России. Они вкусно пахли, а дым получался какой-то легкий и непринужденный.       — Воу-воу, так ты же не куришь, — удивилась Камила, потянувшись к пачке.       — Иногда у Вити стреляю, пока он не видит.       И это было действительно так. За неделю, как минимум три сигареты исчезало из его пачки, но он и не успевал этого заметить, ведь сам курил, как паровоз.       — На, плохая девочка, — протянула ей сигарету Аль-Хадид, отодвигая занавеску.       Они ступили на открытый балкон и вдыхали подходящий апрельский воздух. Камила буквально смаковала сигарету и делала это так, что иной раз, смотря на нее, курить хотелось всем. Для нее это было деталью образа, не более. Ксюша же судорожно вдыхала едкий дым, то и дело покашливая. Горло саднило, а голова кружилась с каждой новой затяжкой, но ей это нравилось. Ее захватывало ощущение легкости, игривого настроения, а самое главное — она видела в этом свое спасение, чтобы хоть на время забыться и почувствовать вместо боли нечто другое.       Камила уехала спустя еще полчаса. Но Григорьевой еще сильнее хотелось танцевать, и она на всю включила магнитофон с кассетой любимой Булановой. Музыка разливалась по всей квартире и кажется даже доходила до соседей на три этажа ниже. Время уже перевалило за одиннадцать часов, но ее это совершенно не волновало. Прямо сейчас она стояла в своем любимом красном платье, подчеркивающим фигуру и впервые за долгое время крутилась перед зеркалом. В глазах горел огонь, и она начала представлять, как танцует перед Витей, делая плавные движения бедрами.       Желание было настолько сильным, что она и не заметила, как понеслась к двери прямо в тапочках, норовя прямо сейчас поехать к нему на работу, как дверь внезапно отворилась.       — А я думаю у кого тут танцульки, а это ты буянишь, — улыбнулся Витя, заходя в квартиру. Сразу в нос ударил запах табака, а после и алкогольный. — Ты с кем тут веселишься?       — Кэма заезжала, мы с ней так хорошо посидели, — обняла его за шею Ксюша и начала ластиться, словно кошка. — Потом она уехала, а праздника все же еще хотелось.       — Ты курила что ли? — втянул носом воздух подле ее волос.       — Я немножко, — целовала его в шею.       — Ниче се посидели, — Пчелкин увидел пустые бутылки на столе, а потом бросил взгляд на незакрытую створку духовки. — Это откуда все?       Пчелкин смотрел на бутылки и насчитал не меньше десяти. Это было то самое вино, которое он покупал, когда забирал ее из больницы.       — Закупиться решили, но как-то не рассчитали, — как назло начала икать Григорьева.       — Закупиться на полгода вперед?       — Витюш, ну ты чего, — снова обняла его, — это же на потом. Мы всего лишь две распили сегодня, не злись.       Она прижалась к нему губами и вовлекла в глубокий поцелуй. За все это время близости у них не было, они ограничивались поцелуями и объятиями.       Спина парня напряглась, почувствовав желанные прикосновения, а в брюках стало тесно.       — Я не злюсь, — шумно выдохнул он. — Пойдем, умоемся и на боковую.       — Может, я не хочу спать? — напирала Григорьева, смотря на него затуманенным взглядом.       Пчелкин сразу считал ее пьяный взгляд. Девушка будто смотрела сквозь него, глупо улыбаясь. Пользоваться ей в такой момент ему не хотелось, хотя и время воздержания давалось ему тяжело.       — Моя ты кошка, — искренне улыбнулся Витя, уткнувшись девушке в шею и подхватив ее на руки, отчего она заливисто засмеялась.       Пчелкин прошел мимо ванной, положив ее сразу на кровать, расстегивая молнию платья. Вид ее молочной кожи только раззадоривал, но он сдерживал себя.       Ксюша, только соприкоснувшись с подушкой, сразу же провалилась в дрему, будто бы только что не пыталась его соблазнить. Холодное постельное белье приятно соприкасалось с разгоряченной кожей и зазывало в царство морфея.       Витя раздел любимую догола, оставив только трусики и укрыв теплым одеялом, вышел, чмокнув в щеку.        Спрятанные в духовке бутылки настораживали Пчелкина. Вероятно, ей было не впервой разыгрываться таким образом, но он все списывал на усталость и однообразие дома.       Идея пришла в голову довольно быстро. Пчелкин схватил трубку и тут же набрал номер Белого:       — Сань, здорова, не спишь?       — Не, брат, только приехал, а че такое?       — Я бумаги по «Нирване» сегодня подписал и занес федералам. Завтра мы уже полноправные хозяйва.       — Ну и зашибись, Пчела, — рассмеялся Саша, удовлетворенно урча. — Наконец, свой клуб будет, а то мы как шпана малолетняя разбор не пойми где устраиваем.       Урвать «жирное» помещение Пчелкину удалось довольно быстро, хотя на него охотились немало таких же бригад. Еще бы, шестьсот двадцать квадратов на Арбате оттяпать это не хухры-мухры.       — Погнали тогда завтра и отметим там? — озвучил, наконец, то ради чего и звонил. — Ольку зови, а я Филу наберу, он Томку прихватит, Кос тоже кого-нибудь зацепит.       — А че бы и нет? Забились, брат.       — Завтра в восемь тогда.       — Базару ноль.             Их первый в жизни клуб. Чем не повод расслабиться?