Некрополь

      Комок кишков и нервов, дырявый мешок, из горла — рвота, было бы чем блевать, смешно или нет, но плюс отсутствия еды — относительно чистые после ломки штаны. Потому что порошка нет, есть точнее, но не тот, что поможет вывести пятна на заднице. По крайней мере я надеюсь. Орать или в притоне или в поле, дома нельзя, только ебалом в кушетку, чтоб оставить отпечаток слюной и пóтом, и с выкрученным радио. Такое всегда, если придёшь на Лиговскую, два из семи, что услышишь адские вопли. Большинство квартир расселены, в других доживают свой век глухие ветераны.       Сначала адски колотит, потом невозможно отодрать себя от пола, и опять, по кругу, мотает как маятник огромных часов в городской библиотеке. И мотает прицельно яйцами в угол стола и обратно, чтоб не успевать разогнуться за интервал в две секунды. Днём спать на ходу, а ночью сгрызать кожу на костяшках, будто куриную шкуру на сырой ножке. Разве что сухо.       Фикус выбил дверь радостью насчёт получки и предстоящего перепиха. Я бы даже сказал, что в квартиру сначала зашёл его стояк, а только потом он. Он принёс или долю или дозу, что хуже, что лучше, судить сложно, да и пока нечем.       Я вытер холодный пот с переносицы. — Опять отходишь? — Отлетаю, блять. — Пальцы впивались в торчащие на дверной раме гвозди, я держал на них всё своё тощее тело. — Устроить тебе ГБН или пока держишься? — Хуй, — на большее не хватило ни слов, ни сил, ни мозгов. Фикус протянул постную котлету кровных, закрыл входную дверь плотнее и принялся изучать меня. — Ебать тебя разнесло, спину видел? — Ощущал.       На лопатках и до шеи, скорее всего адская сыпь и расчесы, нервяк и неспособность хотя-бы нормально помыться, а не тупо облить себя холодной водой. На ебале скорее всего разводы от слюны, кровищи и желчи, хотя, её я выблевал ещё вчера. Удивительные ощущения — блевать от боли. Скрючившись на толчке на всякий, потому что оттирать дерьмо от пола я буду не в состоянии ещё пару дней точно, с треснувшим тазом в руках, колотит — пиздец, от холода, но душно — ещё хуже. Каждый нерв скручивает и выворачивает наизнанку, сердце бьётся уже в глотке, с носа понемногу капает кровь — на фоне светло-зелёного тазика выглядит ещё уебищнее. С желчью, слюной и остатками вчерашнего чая выплевываю зубы в переодичности сорок три удара в шее. Вроде, часа три, а по ощущениям ссанную вечность. Корчиться на тесной тахте в попытке принять положение чуть менее болезненное и по сути своей невозможное, сбитая простынь пропитывается пóтом и пахнет гнильцой, как зубы курильщиков, только уже мёртвой. Холодно, душно, лежать на полу, стоять, сидеть, подогнув обе ноги, ничто не меняет состояния предпоказа агонии, и от этого ощущение, что так будет всегда. Голова не переваривает больше пары предложений в минуту. Я стучал пальцами по полу в монотонном ритме, часа полтора, и становилось проще абстрагироваться, особенно когда по фалангам начали разливаться синяки, лопнувшие капилляры казались глотком воздуха после трёх часов в пыльной жаркой коробке. — Помочь? Часть слова я произнёс на вдохе. — ги.