Некрополь

      Я то-ли лежал, то-ли сидел, в горе чужого шмотья на диване в одной из мелких комнат, и думал, что хорошо бы закурить. На самом деле абсурдности курящих школьников, студентов, а конкретно курящего с пятнадцати лет меня, не было предела. Потому что жизнь по ритму не такая, как задумывается действием. Ты стоишь в кругу одноклассников, или просто народа, который, в том числе и тебя, называют «плохой компанией», в каком-нибудь архитектурном закутке вроде гаражного кооператива, подворотни, или просто в заднице города, где вездесущие глаза «маминых знакомых» не достанут никого из присутствующих. Тебе и бояться нечего, но стоишь в толпе, сердце долбится, впопыхах выкидываешь окурок и опять надо куда-то идти. А хотелось бы лечь в эту кучу листьев, лучше, конечно, в сугроб, и лежать. Не думать, не думать, не думать.       Я закрыл глаза и голову повели вертолеты, которые, кстати, бывали редко. Дверь открылась, свет резанул по векам, входящий шваркнул тапками, со звоном поднял с пола куртку, и заботливо прикрыл дверь. Но она тут же открылась опять. — Феееедь. — судя по голосу, в комнату ввалился один из хозяинов каморки. Не знаю как, но я закатил глаза ещё до того, как их открыл. — Что? — Сгоняй по-братски за нашатырем. С меня курево и твоя сдача. — Даже спрашивать не буду зачем вам в девять утра нашатыр.       Я перевел тело в вертикальное положение, в глазах потемнело. Наощупь протянул руку, куда тут же приземлилась мятая купюра и гора нагретой ладонью мелочи.       На улице было ебано. Тогда был, наверное, февраль, или ноябрь, ветер клал на то, что ты одет и продувал весь миллиард слоев одежды, который мешал ходить. Я пару раз прищемил подбородок, как в детстве, прежде чем до конца застегнуть куртку. Для девяти утра слишком светло и слишком холодно.       Я зашёл в аптеку, которая находилась через дорогу и пару домов, схватил пузырек, поставил на кассу и высыпал уже остывшую мелочь на синее блюдце. Заспанная кассирша в сером халате не считая, сгребла половину мелочи и придвинула блюдце ко мне. Неплохой заработок.       На заработок в ларьке впритык к дому купил минералки, потому что пить «ржавое американо» из-под крана удовольствие для гурманов. В подъезде начал греть руки о шею, пока шел до третьего этажа. — На. — красными пальцами впихнул мутный бутылек встречавшему меня хозяину-каморки-номер-два. — Класс, вовремя, он, кажется, дышать перестал.       Я закашлялся. — Кто дышать перестал?       Встречавший неопределенно мотнул в сторону кухни.       Я, не разуваясь, снимая на ходу куртку, на чистом любопытстве протолкнулся в узкую как глиста комнату. Картина была прекрасной — чел, давший мне мелочь, сидел на старом, с заткнутыми ватой щелями, подоконнике и курил в открытую форточку; на полу, опершись о стену между столом и холодильником, расположился паренек, которого я почему-то не помню. Угольно-серые короткие и слегка кудрявые волосы, прямые черты морды лица. Возле него сидела какая-то особа, щелкавшая семечки. — Он тут откуда? — я присел рядом с «пострадавшим», приложил свободную ледяную руку к шее. Пульс есть, уже хорошо.       Сидевший на подоконнике затушил сигарету и закрыл форточку. — Так его Сева вчера ночью привел. Мы всю ночь сидели, потом рубанулся. А нашатыра нема. — Нашатыря. — машинально поправил я, — Дай его сюда. И вату какую-нибудь, или бинт.       Когда смоченная пахучей дрянью вата оказалась у носа ночного гостя, его тряхнуло. Он зажмурился, сморщился и прохрипел: — Убери эту хуету от меня. — Жить будет. — констатировал я, скинув вату в мусор, — Давай, давай, соня, глазки открываем. У меня карачинская есть, давай, — я нащупал укатившуюся к стене пластиковую бутылку, отвинтил крышку и приставил горлышком к бледному рту, — долбаеб, пей, если жить хочешь. — Я Рома, долбаеб здесь ты, — он отвернул блеклое лицо от предоставленной минералки. — Вино любишь, Рома? — дрожащая рука перехватила бутылку и смяла голубоватый пластик. — Люблю.